- -
- 100%
- +
Приводя себя в порядок, Миха и Митяй подсели к группе, говорящей явно с украинским акцентом.
— Завтра будэм умирать… — сказал один.
— Да, начнётся…
— А что будет завтра? — осторожно спросил Миха.
— Всё, конец спокойному житью. С завтрашнего дня всё будэ по расписанию: зарядка, занятия разные… Ждалы ще одну группу, вас, значит, теперь рота набрана.
— Ще слава Богу, — добавил другой, парень с выразительными чёрными глазами, — говорят, шо наряды будут только после присяги. А пока мы — карантин.
— Сержанты злятся: стара рота вже въихала, а йим приходится каждый день у наряды…
— А что, в нарядах плохо? — поинтересовался Митяй.
Старожилы усмехнулись. Черноглазый, старательно подбирая для собеседников русские слова, объяснил:
— Да кому шо. Сержанты говорят: первое время — хоть вешайся.
— Короче, нэ торопысь, ще находишься у наряды.
— Да, у меня много времени, — по привычке ответил шуткой Миха.
Украинцы заговорили о доме по-своему. Черноглазый, которого звали Петро, интересно и с юмором рассказывал. Миха напряжённо вслушивался в красивую речь, иногда, понимая шутку, смеялся вместе со всеми. Митяй сидел с рассеянным видом и озирался вокруг. Мозг его вытаскивал наружу все происшествия дня и теперь старался их осмыслить.
«… Вшивник… От слова „вши“ что ли?.. В ду'ше опозорился: спросил о трусах. Оказывается, зимой солдаты носят только кальсоны… А в столовой! Неужели и я так буду жрать через неделю?!. И почему я курсант, а не рядовой? Курсанты — в военных училищах, а здесь полгода всего — и в войска…»
Митяю хотелось поскорее «врубиться в службу» и быть, как эти хохлы, уже так много знавшие об окружающем их мирке.
Петро посмешил слушателей, но закончил рассказ довольно грустно.
— …А теперь вот два года к бису…
— Дэмбель неизбежен, як крах импер-ялизма! — возразили ему.
— Петро добавил:
— Сказав молодой солдат, утирая слёзы половой тряпкой.
«Рота, сорок пять секунд, подъём! Подъём, рота! Живо одеваемся!» — закричали сержанты. Курсанты с нижних коек подскочили, с верхних прыгнули им на шеи. Все заметались.
«Пять секунд прошло… десять секунд» и — через полминуты — «сорок пять секунд. Не успели! Отбой, рота!»
Немного посовещавшись, сержанты подняли роту и построили в исподнем.
— Смотрите, показываю только один раз, — сказал невысокий сержант с маленькими усиками и чёрными въедливыми глазками. — Засекай… ремень… форма… сапоги… и в последнюю очередь — шапку.
— Тридцать пять секунд! — похвалили его друзья за быстрое раздевание. — Приготовился? Давай!
Натягивая форму, сержант быстро орудовал пальцами и успевал комментировать свои действия.
— Сорок секунд!
— Вот так надо одеваться!.. Отбой, рота!
Все шмыгнули на кровати. Миха больно ударил коленку и в голос заматерился. Митяй два раза столкнулся с соседом, крепким, упитанным парнем, и, наверное, подрался бы, если б имел на то время. Курсанты укрылись одеялами и застыли в напряжении. Их командиры, словно издеваясь, сделали выдержку в полминуты.
«Вота, подъём!.. Отбой, вота!.. Запомните, сынки, — командовал тот сержант с детским лицом, который привёл Миху и Митяя в учебку, — по команде „подъём“ одеяло отбрасывается на спинку квовати… Подъём!»
На четыре кровати приходилась только одна табуретка, и тот из курсантов, кто подскакивал к одежде первым, дёргал свою форму, и всё летело на пол. Митяй шустро оделся, догадавшись застегнуть на брюках лишь крючок и, услышав команду «строиться», выскочил на проход одним из первых. Но тут же почувствовал, что левый сапог был явно на два размера меньше того, что он носил вчера. Однако разбираться было некогда. «Выходи строиться на улицу!» — закричал усатенький и начал выталкивать курсантов из спального расположения.
Миха выбегал из казармы, застёгивая пуговицы на пэша и дёргая съезжавшую на глаза шапку. «Холодновато», — подумал он, когда выдохнул и увидел пар. Солнце ещё ни единым лучиком не намекало о своём приближении, но утро уже наступило. С разных сторон доносился размеренный топот. «Стада солдат!, — догадался Миха.
Рота по трое двинулась на зарядку. Впереди и сзади бежали сержанты, «капралы», как услыхал Миха от кого-то. Через триста метров он начал задыхаться и заставил себя дышать носом и более-менее размеренно. Мёрзли руки, уши; под ноги без конца попадали комья смёрзшейся земли, и, если б не плотная толпа, можно было запросто растянуться. Бежали угрюмо. Кто-то громким шёпотом проклинал капралов и армию, кто-то зло переругивался с соседом: трое не вмещались на узкой дороге.
«Стой, рота! — послышалась команда. — Садись! Гусиным шагом — марш!»
Оказалось, что есть ещё нечто и похуже бега. Сержанты внимательно следили за тем, чтобы у всех руки были на затылках, и пригрозили: один встанет — вся рота вернётся на исходную. Угроза была серьёзной. Скрипели зубами, стонали, но шли, шли под аккомпанемент насмешливо-поучающих выкриков: «Ну, и защитнички! Это вам не на гражданке баб… да бабушкиными пирожками объедаться! Советский солдат должен быть самым закалённым, выносливым и сильным!.. Ну, куда вам воевать, вам только девок по спине гладить!..» «Изголодались бедняги», — подумал Миха и, в очередной раз поправив шапку, понял: вчера была другая.
По возвращении в казарму какой-то любопытный обратился к сержанту с вопросом о том, сколько они пробежали. «Три километра», — ответил тот. Мало кто поверил; казалось, все двадцать.
За завтраком Миха, Митяй и другие новички так же внимательно следили за черпаком раздатчика, как и их товарищи по столу. Все поняли, что при таком образе жизни калорий требуется как можно больше.
Вернувшуюся с завтрака роту затолкали в ленкомнату, там же собрались и все сержанты — их оказалось пятеро, кроме семерых в наряде. Тихо появился старшина, угрюмый невысокий парень со странным взглядом, словно постоянно ждал от окружающих какой-то пакости. Миха вспомнил, что во время подъёма старшина стоял молча и насмешливо смотрел на то, как летали туда-сюда молодые. Пришёл высокий, с полным, круглым лицом и уверенными движениями старший лейтенант. Это был командир роты и одновременно замполит, то есть заместитель себя по политической части. Он коротко и доброжелательно поведал молодому пополнению об их службе, будущих военных специальностях и приступил к политзанятию.
«Итак, в чём состоит коренное различие армий социалистических стран и империалистических государств?.. — с ходу поставил он проблему и с улыбкой взглянул в лица молодых солдат. — Возьмём к примеру любые две армии. Например, Вооружённые силы СССР и армию США. На протяжении последних семи десятков лет наша армия вела исключительно справедливые войны. Мы исполняли и исполняем две миссии. Какие это миссии? Это миссия оборонительной войны и миссия интернациональной помощи, например, сейчас — в Демократической Республике Афганистан. Вы хорошо знаете, что…»
Парень рядом с Митяем заклевал носом. Митяй с улыбкой наблюдал за ним и не заметил, как сзади привстал усатенький сержант. Толчок в спину — и курсант, встрепенувшись, выпучил глаза.
— Спит, Терещук?
— Харю мочит, товарищ старший лейтенант, наверное, бегать захотел.
— Да, кто будет спать — пять кругов вокруг казармы. А мы посмотрим в окно. Возьмём к примеру агрессивные действия США в юго-восточной Азии…
Вскоре ротного куда-то вызвали, и курсантами вновь занялись капралы. Шестерых они отправили наводить дополнительный порядок в спальном расположении, троих — в умывальнике и туалете, ещё двоих взял с собой старшина. Но через полчаса всей роте выдали новенькие, без знаков различия шинели, рукавицы с двумя пальцами (второй, указательный, очевидно, для спускового крючка) и выгнали на плац перед казармой.
Пока стояли перед входом, пока шутили насчёт шинелей и вспоминали утреннюю пробежку, Митяй успел найти свою обувь. С облегчением стянул он натиравший ногу сапог и отдал парню, который спал под ним на нижней кровати. Тот, померив, продолжил поиск: у него было на размер больше.
Мимо строя новобранцев прошёл солдат в лихо запахнутом бушлате, по виду старослужащий. Зло оглядев молодых, он прошипел: «У-у, духи. Я должен за вас наряд долбить?»
— Долби, долби, тебе полезно, — негромко, для себя, сказал сосед Михи по шеренге.
— Кто это? — поинтересовался Миха.
— С «постоянки», со второго этажа. Водила. Наверное, год прослужил… Эх, скоро и для нас начнутся наряды…
Показались сержанты: Терещук и ещё один, богатырского телосложения. «Рота, равняйсь! — строго крикнули они. — Отставить! Выровнялись в шеренгах и колоннах! Равняйсь! Смирно! Нале-во! Шагом марш!»
Начались первые в жизни Михи и Митяя строевые занятия. До этого были лишь шутливые игры на уроках военного дела, да ещё трёхдневка в конце десятого класса — та же игра в армию. Теперь же, на морозе, в непривычной, путающейся в ногах шинели, в тяжёлых сапогах с постоянно сбивавшимися портянками поднимать до пояса выпрямленные ноги, уставшие ещё на утренней зарядке, тянуть носок, не забывая про руки и голову (в которой пульсировала мысль: «Только бы хорошо пройти, чтобы не заставили делать дополнительный круг») было пыткой.
Сразу выявились слабовольные и хилые. Сержанты, лишь обнаружив у кого слабину, «дрочили» таких ещё больше. Митяй полунасмешливо-полусочувственно наблюдал за вышагиваниями толстенького очкарика, наверное, уже лет двадцати четырёх, и вспоминал, как на трёхдневке выпендривался их прапорщик-военрук. Чтобы сесть за обед или ужин, приходилось несчастную песню с разлукой и любовью петь по пять-шесть раз да ещё поднимать невообразимую пыль в доказательство строевого шага.
Сержанты замерзали и сменялись. Молодые солдаты, закоченевшие насмерть, так, что мало кто мог внятно говорить, зашли в казарму лишь через три часа. Ругаться и жаловаться уже никто не мог.
После обеда роту начали распределять на наведение порядка, и Миха удивился тому, что многие вызвались убирать туалет. Он попал на спальное расположение. Сержант взял с собой два человека из их группы и приказал остальным ждать. Пошли к батареям: в казарме было прохладно.
— Только позавчера скрябали…
— Ничего, зато ещё не очень грязные.
Миха мало что понял, но уточнять не стал.
— Хотите, анекдот расскажу? — предложил он.
— Давай, если успеешь.
— Генерал идёт по части, проверяет. Солдат красил ракету снизу вверх. Ему крикнули: «Генерал!» Он надел ведро с краской на нос ракеты и спрыгнул. Генерал подошёл, увидел ведро:
— Так, а это что?
Офицеры молчат, а солдат взял да и ляпнул:
— Фотонный отражатель, товарищ генерал!
— Вижу, что фотонный отражатель. Почему не покрашен?
Миха умел рассказывать анекдоты. Он живо перевоплощался, помогая себе жестами, мимикой, изменял голос. Слушавшие его захохотали и тут же осеклись.
— Я не понял. Встать! — старшина разглядывал молодых с ненавистью и словно радовался их провинности. — Почему сидим?!
— Ждём, сейчас стёкла принесут, товарищ старший сержант, — ответил один.
— Почему сидим, когда мимо проходит старший по званию?
Молчание.
— Смотрите, несчастные. Вы меня ни в хрен не ставите, и я вам устрою жизнь по уставу. С вами тут цацкаются, а вы опухаете… Упали на пол! Тридцать раз отжаться!.. Сдвигайте кровати, подметайте пол! Или когда принесут стёкла, начнёте ковыряться?!
Показался сержант и двое с ящиком битого стекла. Миха носил кровати и украдкой со злорадством и страхом наблюдал, как распекал старшина, которому, как сказали пацаны, осталось до дома всего полгода, младшего сержанта, который прослужил лишь на пять месяцев больше Михи. Со злорадством — потому что приятно было посмотреть, как краснел и бледнел капрал, «дрочивший» Миху на плацу. Со страхом — потому что было ясно: вся эта ругань отразится на них.
Так и вышло. Миха наивно полагал, что он мастер материться. За работой же, слушая капрала, он почувствовал себя жалким первоклассником в этом деле: к изощрённости в упоминании родственников и частей тела, добавилась армейская специфика, грубая, как танк, и беспощадная, как залп «Града».
Оказалось, стёклами обдирают половые доски, убирая со стружкой пыль и черноту следов от сапог. Занятие было не из приятных. Старожилы предусмотрительно брали стеклины побольше. Миха же обратил на это внимание лишь тогда, когда изрезал все пальцы маленькими стёклышками. Кровь заливала ладони, и он отпросился в умывальник. «Бегом! Две минуты тебе, — напутствовал «товарищ сержант», и пришлось бежать, иначе бы тот вернул обратно, как это было полчаса назад. Один солдат не пообедал, точнее, плохо побежал, и Терещук, подозвав его, профессионально нанёс два коротких удара по рёбрам.
Миха шагнул в умывальник и успел заметить, как все встрепенулись и начали было тереть стены. «Вот оно что! Убрали наскоряк и теперь богодулят».
— Дозорного поставьте, тунеядцы, — посоветовал он.
— Ладно, ладно, — ответил рыжий пацан, с большим ртом и хитрыми глазами, — убирай за собой в раковине.
Миха остановил кровотечение и не удержался, заглянул в туалет. Двое разговаривали с тряпками в руках наизготовку, но даже не дёрнулись.
— Мы им кашлянём, если капрал или кадет, — пояснил догадливый рыжий.
— Лучше ракету запусти.
Возвращаясь, Миха поискал глазами своего земляка. Ни в бытовке, ни в ленкомнате Митяя не было, среди «скрябальщиков» тоже. Заработала радиоточка, и трудиться под модные песни Макаревича и Гаины стало веселей. Миха, раздосадованный тем, что кто-то попал на более лёгкую работу, принялся энергично скрести доски, чтобы поскорее привести в порядок свой участок. Он даже ненароком распространил своё предположение — «сделаем и отдыхаем» — под видом обещания сержанта. Увы, в армии такая глупая мысль может возникнуть лишь в голове неискушённого. Солдаты работают не на конечный результат, а на время; сколько же ты сделаешь — не столь важно. После первого этажа, ввиду того что времени до ужина оставалось достаточно много, перешли, прихватив стёкла, на второй. Ударники труда получили хороший урок того, как надо работать на оборону.
Только вечером, перед построением на ужин, Миха увидел, как Митяй с другими пришёл с улицы, и, когда приятель сдал тёплую одежду, поинтересовался у него, где тот работал. «Видал забор вокруг учебки? — усмехнулся земляк. — Дембеля с постоянки строили, а в конце октября домой уехали. Представляешь, он на гольном песке построен. Вот и падает теперь. А что летом будет? Весь завалится… Вот мы и латали его немного, да тоже, цемента ни фига нет, больше у костров сидели. Но самое интересное (сержант сказал) столбы держатся на льду. Они были духами до нас, и дембеля заставляли их по ночам ставить эти столбы. Чтобы долго не трамбовать камнями, они заливали их водой, а сверху накидывали земли. Один держит, другой носит воду из канавы. Замерзает быстро, ночью-то холодно. Ещё и выспаться успевали… Вообще, говорят, в этих местах зима в конце августа начинается». «Надеюсь, границу у нас надёжнее делают», — подумал Миха в ответ.
На ужин была вермишель, и все ели с удовольствием. Но обиженный днём старшина, которого в столовой курсанты видели впервые, быстро поднял роту. Привычно выскочили по одному, построились. Сержанты почему-то не торопились. Густую тьму слабо освещали немногие огоньки, доносились обрывки песен из других учебок. Налетал порывами противный колючий ветер, и Митяй едва слышал, что там говорил в голове колонны «Малец», как прозвал он для себя сержанта, упрекавшего за вшивник. Другие капралы почему-то лазили в строю и что-то искали. Но вот долгожданная команда и. наконец, более-менее тёплая казарма. Вновь построились. Перед ротой — сержанты и худощавый, среднего роста рыжий курсант.
— Кто будет таскать хлеб в карманах — будет жестоко наказан! — проходя вдоль строя, прокричал Терещук.
Под взглядом его жёстких, въедливых глаз все опускали головы.
— Вам что, не хватает, ублюдки? — прогнусавил Малец.
Принесли булку хлеба, и рыжему, тому самому, кто днём убирался в умывальнике, пришлось есть её всю перед строем. Сжевав треть, он попросился попить воды. Сержанты посмеялись и разрешили. Вернулся он уже с небольшим куском. Зато украдкой двигали челюстями те, кто стоял ближе к умывальнику. Рыжий быстро доел, ещё раз выслушал угрозы, и Малец визгливо скомандовал: «Готовиться к завтвашнему дню! Всем побвиться, подшиться, помыть шею, начистить сапоги и бляхи вемней! Вазойдись!»
Наконец-то наступил тот короткий промежуток времени, в который молодой солдат более-менее предоставлен самому себе. Полной свободы нет: нужно сделать кучу дел, чтобы на завтрашнем утреннем осмотре никто не придрался к твоему внешнему виду. Но есть иллюзия свободы: можешь сначала надраить ваксой сапоги, а потом умыться, можешь наоборот. Можешь написать домой письмо, но потом, глубокой ночью, по твоей просьбе дневальный разбудит тебя, и будешь, сонный, тыкать иголкой в воротник.
Ниток не было. Миха и Митяй по примеру других вытаскивали из подворотничков старые нитки и использовали их вновь. Сидели кучками. Говорили о разном, но больше о том, кто сколько раз получил за день. Небитых осталось мало. Миха, неловко орудуя иголкой и размышляя, с удивлением почувствовал, что боится отбоя. Вроде бы страшно хочется спать, за день не то, что отдохнуть, не было времени о чём-нибудь подумать, но пугало утро, неотвратимо следовавшее за ночью, одевания-раздевания за сорок пять секунд и зарядка, которую называли здесь «никто не хотел умирать».
— Хотите анекдот, духи? — предложил он, чтобы отвлечься.
— Чеши, Емеля, твоя неделя.
Он неторопливо начал, но история про генерала была оборвана криком дневального: «Строиться на вечернюю поверку!»
— Наконец-то, — обрадовался кто-то, — хоть отдохнём.
— Отдыхать будешь дома, — мрачно уточнил Миха. — Если выживешь…
Рота построилась. Сказав «смирно», один из сержантов пошёл докладывать старшине в каптёрку. Прошла минута, другая. Сержанты начали развлекаться, выискивая тех, кто закрывал глаза. Морило почти каждого, и терявший бдительность получал удар в грудь или затрещину, от которой летела на пол шапка. Одному парню с несчастным выражением на вытянутом каплевидном лице досталось трижды. Но и после этого Митяй видел, как тот снова закрывал глаза. «Скорее бы вышел этот проклятый старшина!» — думал каждый. Так хотелось лечь в постель, остаться хоть ненадолго со своими мыслями, вспомнить дом и тех, кто «на гражданке» ждёт своих защитников.
Митяй, чтобы дать мозгу какую-то работу и тем отвлечь его от преждевременного торможения, начал разглядывать сослуживцев. Вчера они казались ему однообразной тёмно-зелёной массой. Теперь же он мог выделить с десяток пацанов, кто обращал на себя его внимание в течение двух дней службы. Вон на правом фланге двое одинаково рослых — больше двух метров — парней с грубо сколоченными лицами и массивными челюстями. Днём Митяй работал с одним из богатырей — простой и добродушный пацанила. Наверное, и второй такой же. Эти вдвоём раскидали бы всех капралов, как щенков. А вон к долговязому с уродливым лицом снова крадётся сержант. Толчок в спину — «спящий лев» толкает впереди стоящего и приходит в себя, переваривая негромкую ругань товарища и насмешки Мальца: «Водину пвоспишь, ублюдок».
Чуть правее стоит Миха. Тень от лампочки резко делит его лицо надвое. Можно заметить, как приятель кусает губы… Да, вроде бы дома спал меньше, однако никогда так не уставал к ночи.
По левую сторону заметно выделяется герой ужина. Серёга, кажется. Попался, бедняга… Рыжая голова, лицо энергичное, в глазах и ума, и хитрости хоть отбавляй. Наверное, неплохой парень. А вон тот — гнус. Почти весь день сегодня просидел у костра: смешил сержанта, рассказывая что-то приторно-весёлое. Дальше — Петро, хохол. Лицо очень серьёзное, стоит, как положено. И подшился он сегодня гораздо красивее, чем они с Михой. Ничего, ещё семьсот тридцать раз пришивать этот подворотничок… Петро — тоже ничего пацан. А рядом с ним, кажется, тот самый очкарик, которого сегодня больше всех гоняли на строевой… Эх, бедняга, загремел же ты! Наверное, после института и женатый уже, небось. Интересно, как он пишет письма? «Дорогая жена! Меня тут дрочат, как щенка, сержанты, которые младше меня на пять лет. Поцелуй сына: может, я и не вернусь с этой каторги…» Нет, скорее так: «Жёнушка! Всё о кей! Спим, жрём, ничего не делаем. Здесь настоящий курорт. Вчера на учениях скуки ради посшибал все мишени. Командиры мной восторгаются…»
«Вольно!» — оборвала Славкины размышления команда. Старшина вышел на середину и начал негромко называть фамилии курсантов, заглядывая то в одну, то в другую бумажку. Горе было тому, кто тихо отвечал «я». Выведенный перед строем «несчастный» (сержанты почему-то называли их этим словом) должен был двадцать раз сотрясать стены казармы, выкрикивая личное местоимение.
— Завтра вас разобьют по взводам, — сказал старшина, закончив перекличку. — Два взвода будут жить на втором этаже вместе с постоянкой. Второй ярус коек уберём. Предупреждаю: вольная жизнь закончится. Это пока был бардак и все в куче, можно было рубить колоду и сержантов ни в хер не ставить. Вы только с поезда и ещё не знаете, что такое служба. Занятия, работа, наряды и наведение идеального порядка. В грязи жить я вам не позволю. Ротный будет долбить меня, я — вас. В январе — марш-бросок на стрельбище… Ну, это вообще: кто хилый и дома, кроме баб и водки, ничего не знал, — сразу вешайся…
Сержанты согласно заулыбались. «Половина умвёт по довоге», — «утешил» Малец. «Ну, уж ты-то скорее сдохнешь, чем я», — ответил ему Митяй в уме. К этому сержанту он начинал чувствовать глубокую неприязнь.
Старшина закончил речь и ушёл. Из шеренги сержантов вперёд шагнул Терещук и, сделав рожицу, крикнул: «Отбой, сорок пять секунд!» Курсанты метнулись в расположение, на ходу расстёгивая пуговицы. Ругань, толкотня… За отпущенное время не успели даже добраться до своих кроватей. Подъём. Вновь построились. Сержанты проверили, все ли пуговицы у молодых застёгнуты (кто-то хитрый получил оплеуху), и снова скомандовали отбой. Подъём. Ещё отбой. Уже никто не переругивался, все поняли, что на панике лишь теряется время. Ещё один отбой. Тишина. Неужели всё, можно уснуть? Сержанты о чём-то совещались, негромко хихикая.
— Значит так, — скомандовал один. — Я подхожу к вам и говорю: «Духи-и!» Вы тихо отвечаете: «Мы-ы». Я — вам: «День прошёл». А вы: «Слава Богу, не убили». Ну, попробуем.
— Ду-хи-и…
— Мы-ы…
— Не так, протяжнее, как будто вы духи, понимаете, из пещеры.
— Ду-хи-и…
— Мы-ы…
— Кто не отвечает, недоноски?! — Терещук пошёл между кроватями. — Давай, Серёга.
— Ду-хи-и…
— Мы-ы-ы…
— День прошёл!
— Слава Богу, не убили.
— Вот теперь лучше. Ещё раз.
Через пару минут развлечения возглавил Малец.
— Внимание, ублюдки! Будем заниматься ствоевой подготовкой на квоватях! Вавняйсь! Смивно! Напва-во!
Терещук и двое других ходили между ярусами коек и проверяли выполнение команд.
— Отставить! Нале-во! Кву-гом! Не слышу, ублюдки! Кву-гом! Во-от! Тепевь все повевнулись на пвавый бок и левой вукой взялись за пвавое яичко! Все! Не дай Бог, кто не возьмётся!..
— Ах ты, сука! — набросился сержант на кого-то.
Слышно было, как он лупил кулаком несчастного на верхней койке:
— Почему не выполнил команды сержанта Советской Армии?! Почему?! Почему?!
— Отставить! — командовал Малец дальше. — Кву-гом! Левой… Нет, пвавой вукой все взялись за левое яичко и — я командую, а вы отвечаете: «Слава!»
— Советской Армии и Военно-Морскому Флоту!..
— Слава!
— Гвомче, ублюдки! Никто не убивает вук! Севжантам Квасной Авмии!..
— Слава!!
— Офицевам!..
— Слава!!
— Министву обовоны мавшалу Соколову!..
— Слава!!
Прошла неделя. После повзводного деления курсантов, при котором критерием командир роты почему-то выбрал рост, Миха попал в первый взвод под командование того, кого Митяй называл про себя «Малец», — младшего сержанта Гриши Петина. Взвод, где Миха со своими ста семьюдесятью девятью сантиметрами стоял в последней шеренге, тут же окрестил своего замкомвзвода «ублюдком» по любимому словечку Гриши. Занятно было видеть, как Петин задирал голову перед построенным взводом и гнусавил: «Козлы! Щеглы! Да я вас!..».