Красная армия

Бил он слабо, и назло ему никто из пацанов не выражал боли ни лицом, ни голосом.

Второй взвод достался Андрею Терещуку. Спать его подчинённые ложились после пятнадцатого отбоя, когда уставал командовать сам «замок». Во втором оказались Митяй и Петро, с которым Миха поддерживал приятельские отношения. Впрочем, времени на разговоры почти не было. Утро проходило в занятиях строевой, политической, технической подготовкой; скрябание полов чуть ли не каждый день заканчивалось перед самым сном. Вообще, наведение порядка стояло на первом месте. Едва ли не круглосуточно двое провинившихся за что-либо натирали полы, дёргая туда-сюда «машку», деревянный прямоугольный короб с грузом, обитый снизу кусками шинели.

За неделю в роту прибыли ещё три группы новобранцев — человек двадцать пять, и теперь при построении они образовывали на левом фланге что-то вроде пятого взвода. Все они были лишними, и сержанты поговаривали об отправке в войска. Из учебки никто уезжать не хотел: здесь — только кучка капралов, а там — и «деды», и «фазаны», и «черепа», и те же сержанты. Да ещё и «урюки», как говорили капралы, которые, видать, и сами боялись покинуть учебную роту.

Но самым главным событием прошедших дней для курсантов было начало нарядов. Теперь по вечерам все со страхом ждали назначения на КПП, по роте, в столовую и в кочегарку. Особенно боялись столовой, где было много работы и не было ни сна, ни отдыха.

Произошла и не очень заметная пока дифференциация между молодыми. Тех, у кого не получалось быстро работать, быстро одеваться и раздеваться, кто стонал и спотыкался на зарядке, «дрочили» ещё сильней, ставили в худшие наряды. К ним без конца придирался жестокий и неистощимый на унижения Терещук. В число таких — а сержанты именовали их «чмырями» — боялся попасть каждый, а потому тянулись изо всех сил, чтобы только не выделяться, оставаясь в золотой середине. Обозначилась и другая прослойка. Один, Паша Бугулюн из первого взвода, хорошо играл на гитаре, и теперь ночи для него проходили без нарядов, но и без сна. Другой устроился в каптёрку старшины. Работы меньше, но больше оплеух и окриков: старшина любил идеальный порядок и идеальное послушание. Очкарику, которому не удавалась строевая подготовка, призванному на службу в двадцать четыре года, повезло больше всех: день он проводил в канцелярии ротного, печатал, писал, чертил… Техническое образование ценилось особенно.

На четырнадцатые сутки своей службы Миха впервые пошёл в наряд «по кухне». В прошлый раз, когда в столовую заступало первое отделение его взвода, он сделал шаг влево — благо соседи по шеренге находились в санчасти с привезённым с гражданки триппером — и в число несчастных не попал. Но теперь Гришин напарник, младший сержант Цебух, вытолкнул Миху из строя: «Цей ще не був у наряди». «Козёл!» — смело ответил ему Миха про себя. К Цебуху плохо относились все курсанты, в том числе и украинцы. Земляк-сержант даже ни разу не заговорил с ними. Массивный, с выдающейся вперёд грудью и большими кулачищами, с бесстрастным лицом, но с чересчур наблюдательными глазами на нём, командир отделения гришиного взвода обладал очень неровным характером. Он никогда не искал повода ударить курсанта, но тот, кто хоть на минуту разгибал спину или переставал тереть стену тряпкой, мгновенно получал тяжёлый удар-толчок между лопаток и летел под раскатистый хохот богатыря.

Самым мирным из сержантов считался замкомвзвод третьего Шпенёнок: он всего лишь давал пощёчины. Третьему взводу завидовали.

Встав среди выбранных в наряд, Миха сразу успокоился. Биение сердца вошло в норму, голову больше не одолевала мысль «хоть бы не меня, хоть бы не меня…» Теперь дело решённое. Он успел даже заметить, что Митяй пошёл в наряд по роте вместе с Грибаниным, чмырём второго взвода, которого Терещук совал во все щели, будь то работа на морозе по восстановлению дембельского забора, надалбливание угля после отбоя в помощь наряду кочегаров или неизменное скрябание, от которого при уме и хитрости уже можно было отмазаться. Специалистом высокого класса здесь оказался тот самый рыжий, Серёга Никитин из второго взвода, который после съеденной перед строем булки хлеба не только не опустился, но, наоборот, прежде чем сержанты обратили внимание, сходил дважды подряд в лёгкий наряд по КПП, когда его взвод заступал по столовой.

Наконец, наряд назначили. Что с каждым днём становилось всё трудней. Полтора десятка курсантов переселились в санчасть, а одного даже забрали в госпиталь: подозрение на язву желудка. Проклятое скрябание, когда пальцы без конца резались стёклами, а непривычный климат не давал ранам заживать, образуя мягкие водянистые опухоли — панариции, приводило к тому, что ежедневно кто-нибудь из сержантов водил чуть ли не целый взвод в санчасть. Курсанты возвращались с перебинтованными руками, которые теперь использовались как повод «рубить колоду». Доходило до того, что при назначении наряда Терещук требовал разбинтовывать пальцы, и сам определял, в какой стадии находится процесс выздоровления.

Помимо больных, часть роты была в наряде, часть только вчера сменилась, и дело шло к тому, что придётся «тащить наряд» через сутки. Днём на политзанятиях, на которые всегда старались собрать как можно больше солдат, сидела жалкая кучка. Гораздо большая копошилась вокруг забора части: срочная работа. Возможно, выгнали бы всех, да не хватало тёплого обмундирования, особенно рукавиц. Миха шутил: «Напишу китайцам, чтоб зимой не нападали: нам не в чём обороняться».

…Пришли в столовую. Старый наряд передал белые рубашки (нижнее бельё), которые натягивались поверх пэша; новый наряд проверил посуду и порядок; и сержант Круглов, дежурный по столовой, коротко, но обстоятельно объяснил боевую задачу. Миха мало знал этого капрала, командира отделения в третьем взводе, всегда серьёзного и уравновешенного. Пацаны говорили, что Круглов — фазан, т.е. прослужил год, и странно было, что его не поставили замком. Терещук, Петин и другие были всего лишь черепами, одного с ним, Михой, года рождения.

Шустро убрали со столов, благо на ужин, в отличие от обеда, ставилось только по одному бачку — с кашей. Двое остались мыть полы, остальные налегли на посуду. Миха подзадоривал мойщиков анекдотами про глупых генералов и хитрых и находчивых солдат и украдкой наблюдал за двумя самыми высокими в их взводе, а следовательно, и во всей роте курсантами. Оба устроились у окошка в зал, счищали с мисок остатки пищи (если таковые встречались) и сортировали посуду, опуская в разные ванны. Остальные мыли, сидя на широких краях ванн.

— Генерал идёт по части, все на занятиях, на работах… Вдруг видит: один солдат лежит на кровати в сапогах и курит. «Как ты смеешь?! Ты кто такой?!» — Я дембель, а ты кто?» — Я генерал!!» — «Ге-не-рал… — задумчиво так говорит солдат, пуская дым. — Что ж, генерал тоже неплохо».

Посмеялись. Миха посматривал на здоровяков, думая о том, какие они разные, хотя внешне — близнецы. Все единогласно решили, что оставшиеся на хлебных тарелках куски — в основном со столов офицеров, сержантов и новеньких призывников — оставят на ночь: половину обменяют с нарядом по кочегарке на печёную картошку, остальное сами съедят с картошкой. И было забавно видеть, как один из чистивших посуду суёт иногда себе в рот кусок хлеба, беззаботно приговаривая: «А, какой-то маленький… А этот отломан». Никто не возражал — стыдились об этом говорить, но глаза выдавали: это — не товарищ, а чмо. Его напарник тоже был не против пожевать (с таким ростом ему следовало бы три ужина, а не один), но мнение товарищей для него было важнее куска. «Вкалываем, как бегемоты, — подумал Миха, выполаскивая черпаки, — и бесплатно, так хоть кормили бы по-человечески. Чтоб не думать об этой паршивой жратве целыми днями. Сколько денег на армию уходит. И на что только они их тратят?»

Пришли двое, мывшие зал.

— Что, уже закончили?

— Конечно, не то что вы — копаетесь.

— Ладно, мы тоже скоро…

В маленькую посудомойку ввалились ещё четверо.

— Ну что, получили продукты?

— Получили.

— Подрезали что-нибудь?

— Ага, — ответил за всех Виктор Милютин, призванный со второго курса какого-то с замысловатым названием института, — нас, духов, даже в склад не пускают.

— Картошку привезли?

— Да, три больших чана, на полночи хватит.

— Ничего. Сейчас все вместе накинемся. В варочной проходили, видели, Серёга уже убрался?

— Да он что-то там колдует у плиты… Полы чистые.

— Ну вот, почистим картошку и ещё часа три поспим.

— Наряд, строиться! Бегом! — донеслось из зала.

Пацаны расслабились в отсутствии сержантов и теперь не сразу сообразили, что делать. Послышалось вторичное:

— Строиться, недоноски, мать вашу!..

Все вылетели в зал, встали в шеренгу. Круглов с ненавистью оглядел молодых.

— Посуду помыли?

— Заканчиваем, — сказал Миха, видя, что никто не решается открыть рот.

— Долго возитесь, пидоры. Отдыхать сюда пришли?

Сержант начал обходить шеренгу, вышибая всех последовательно кулаком из строя. Бил в грудь, но двум великанам не повезло: им досталось в живот, так как до их груди невысокому Круглову было не достать прямым ударом.

— Хватит или ещё?

Все молчали.

— Десять минут на посуду. В посудомойке — идеальный порядок. Вы трое — вперёд!.. Пятеро — на зал: моете полы, стены, столы выравниваете по нитке… Вы четверо — на картошку. Остальные доделывают и туда же… От вас самих зависит, сколько будете спать.

«Вот скотина, — ругался про себя Миха, двигая шваброй, — снова чистый уже зал мыть. Теперь больше часа вряд ли поспим». Круглов показал власть и исчез, зато пришла целая толпа: водители с постоянки, старшина, ещё кто-то и Бугулюн с гитарой. Они уселись в углу зала и выключили светильники; одни подпевали, другие пили чай со сгущённым молоком. Пришлось домывать в темноте. Лишь со стороны варочной лежала на полу полоса света.

— Псы, опять грязь разведут, — негромко сказал Милютин у ведра с водой.

— И этот, Бугулюн, с нами в наряд назначен, — заметил Миха.

— Да его всегда в столовую назначают, толку-то… Зато днём, волк, отсыпается.

— Куда там, — усмехнулся подошедший с тряпкой Семанин, — постоянка положит спать, а сержанты поднимут: в девять часов ведь ротный приходит… Слушайте, может они нам сгущёнки оставят и хлеба? Надо сторожить.

— Обойдусь без их объедков, — ответил Милютин.

…К часу ночи весь наряд собрался вокруг картошки в узеньком коридоре у чёрного входа. Сначала старались чистить быстро, почти не разговаривали. Но пришёл Круглов, вновь застроил, «проверил фанеру» ударами в грудь и заставил перемывать почти всю посуду. Желание побыстрее закончить работу постепенно иссякло. Картофельная куча не убывала, а ночь приблизилась к середине. Чистили еле-еле, болтали, шарахались по столовой, полчаса жевали печёную картошку, принесённую их кочегарки. Всеми овладела полная апатия, и Миха с ужасом думал о том, что впереди целый день на ногах.

В пятом часу появилась надежда на то, что отдых всё же возможен: ванна в овощерезке до краёв заполнилась картошкой. Появился Круглов, приказал резать её в два бачка и сказал, что, когда всё закончат и наведут здесь порядок, можно поспать. Но — до половины седьмого, а там пора будет получать хлеб и расставлять посуду на столы.

В шесть ноль-ноль всё было сделано. Чтобы узнать время, Милютин сбегал в казарму. Несколько пацанов предложили пожарить картошку на воде, но Миху никакой голод сейчас не заставил бы отказаться от возможности вытянуть ноги и расслабиться. Он лёг на лавку в зале, сунул под голову шапку и, быстро погружаясь в забытье, подумал: «Попробую аутотренинг: я буду спать пять часов, я буду спать целых пять часов… Бляха-муха, ещё и шутить могу». Через секунду он провалился в бездну без какого-либо намёка на сновидения. Но полчаса отдыха только обострили ощущение разбитости. Тело сделалось вялым, голова гудела. Во главе с Кругловым, который, в отличие от курсантов, оделся в бушлат, весь наряд отправился за хлебом к столовой учебного артиллерийского полка, куда приезжала хлебовозка.

Время на восходе солнца — самое морозное; и, когда сержант скомандовал «бегом», все с удовольствием подчинились. Затвердевший за ночь снег хрустел под сапогами, но не проминался; дышать было больно, и курсанты прикрывали носы рукавицами. Добежали быстро.

Когда получили лотки с рядами свежих, восхитительно пахнущих и очень красивых буханок, к одному из сапёров неожиданно подскочил из-за угла какой-то грязный, тощий солдат и, схватив булку, рванул к казармам. Все были рядом, но руки у каждого заняты лотками, а сержант подбежал слишком поздно: фигура голодного защитника Родины мелькала в предрассветной грязно-синей мгле уже метрах в пятидесяти. Оставалось только покричать и посвистеть вслед. А ещё — позавидовать чужой удаче.

На обратном пути, когда шли, растянувшись длинной цепочкой, многие умудрились отщипнуть от булок маленькие прожаренные корочки. Не удержался и Миха, хотя точно знал, что есть захочется ещё сильнее. Впрочем, в столовой хлеборез дал им булку, и один из несчастных очень точно разрезал её на двенадцать кусочков. Впервые за две недели Миха ел спокойно. Он откусывал понемногу и ждал, когда кусочек полностью растает во рту, в обильной слюне. Сейчас он готов был спорить, что это самое большое наслаждение из всех тех, какие способна предложить нам земная жизнь. Что-то вроде ненависти испытывал он к тому, гражданскому Михе Кириллюку, который месяц назад дни и ночи напролёт проводил в компании сверстников и на мамино «поел бы» только отмахивался рукой. Каким же дураком надо быть, чтоб не понимать, что на свете нет ничего лучше котлет с чесноком и перцем в мамином исполнении! Именно котлет и — почему-то — молока, к которому у него никогда не было особого пристрастия, ему сейчас хотелось больше всего. Все вокруг мечтают о жареной картошке, Митяй тоже — о картошке и ещё печенье; Михина же мечта в редкие минуты покоя на политзанятиях и перед сном — горячие котлеты с чесночным запахом. Всего двух недель хватило, чтобы голод подавил его натуру. И это в мирное время! Разве мог он подумать прежде, какой великой ценностью станет для него в ноябре 1984 года этот кусок обыкновенного хлеба? А может, армия и придумана для того, чтобы понять, что обычная светская жизнь не такая уж плохая?

…Подготовить столовую к завтраку оказалось не так-то просто. На каждый стол помещались две чашки под хлеб, одна под масло, одна под сахар, стопка мисок с ложками для каши и — в углу стола — десять железных армейских кружек. Другой угол предназначался для бачка и чайника. Когда всё было расставлено, Круглов дал катушку ниток, и столы, а также каждый вид посуды были выровнены по линиям. Вся эта возня здорово удивляла курсантов: ведь больше пяти минут рота здесь не пробудет.

Перед самым завтраком повар открыл котлы, и весь наряд принялся носить бачки с дымящимся картофельным пюре и чайники. Последний, самый полный бачок Миха поставил на стол наряда. Масло, сахар и хлеб хлеборез раскладывал сам. После того как всё было готово, дежурный по столовой позволил подчинённым завтракать. Сначала все по привычке набросились на еду, но после добродушной насмешки хлебореза осеклись.

— Сегодня можно есть не торопясь, как дома, — предположил кто-то, но несколько голосов сразу возразило в тои духе, что данная пища с домашней не идёт ни в какое сравнение.

Зато как забавно было спокойно жевать и наблюдать за ротой, которая быстро заполнила зал и с шумом и возгласами накинулась на еду. Терещук то и дело требовал тишины, пригрозил прекратить завтрак и даже швырнул в кого-то кружку. Двенадцать человек наряда покровительственно улыбались, а Милютин даже сказал: «Дикари». Но Миха и другие, коли выпала минутка, когда можно было расслабиться, подумали о другом: длинный рабочий день только начинается…

После завтрака Миха мыл зал с высоким, жилистым, призванным в армию далеко не со своим возрастом Игорем Чешко и Витькой Семаниным, неглупым, но подавленным жёсткой армейской жизнью парнем. Они разделили работу и, не суетясь, — всё равно без дела сидеть не позволят — начали убираться. Пришёл Круглов и молча сел за стол, раскрыв перед собой какую-то брошюрку. Пришлось показывать, как ты старательно работаешь, и разговаривать только по делу.

Минут через десять сержант поднялся со своего места: «Строиться… Здесь, на середине». Он задумчиво подошёл, внимательно оглядел застывших курсантов. Вдруг — три коротких удара в челюсти. Игорь грохнулся, близкий к обмороку; Миха успел напрячься и устоял; Круглов накинулся на Семанина:

— Ты почему притворяешься, сука, почему? Я тебя левой ударил… Смотри: этот устоял на ногах… Смирно!

Семанин вытянулся, как струна. Удар по подбородку и в корпус: несчастный упал на живот и, когда перевернулся, Миха с ужасом увидел, что тот плачет. Круглов подошёл к своей книжке, полистал, вернулся к духам. Удары. Вновь — к книжке. Удары… Миха постепенно перестал чувствовать боль, исчезла куда-то обычная в такие моменты мысль «хоть бы это в последний раз». Как манекен, он отлетал в сторону, приходил в себя и вновь становился в строй из трёх человек. Семанин всхлипывал и громко стонал в надежде на пощаду, но боксёр заботился об одном: нанести удар точно по инструкции. Потом, вечером, когда сдали наряд и вспоминали походя события дня, Милютин, видевший всё из посудомойки, сказал им, что экзекуция продолжалась около тридцати минут. «Да? — равнодушно переспросил Миха. — Даже ничего не сломал слабак». В мыслях было одно: поскорее лечь спать и задвинуть проклятый день в прошлое.

После вечерней поверки, которая в этот день прошла на удивление быстро, вдруг оказалось, что предстоит подшивание шинелей. Целый час ушёл только на примерку. Причём сам старшина очень старательно осматривал каждого, что-то прикидывал и только тогда выносил приговор: «…сь!» (т.е. годится).

Петин обрадовал, что подшивает всю шинель за сорок минут, но по истечении этого времени Миха пришил всего один погон. На той же стадии работы находился и Митяй, сидевший рядом. Первый и второй взводы расположились между рядами кроватей на проходе, где было больше света. Третий и четвёртый вынесли стулья из ленкомнаты и сели перед бытовкой.

— Комедия с этим Грибаниным, — рассказывал Митяй за работой. — Стоит он вчера вечером возле тумбочки (я вытирал полы в умывальнике) и вдруг орёт: «Ефрейтор Петин, на выход!» Я о… ел. Выглядываю, а рядом с Грибаниным стоят Терещук, Шпенёнок и другие капралы и тыкают его кулачищами: кричи, мол. Тот опять: «Ефрейтор Петин, на выход!» Гриша приходит — те смылись в бытовку. Он ему: «Квичи: «Вядовой Тевещук, на выход!» И — кулаком. Тот орёт. Вылетает красный от злости Терещук, и Грибанин минут пять дёргается на оплеухах. Снова орёт: «Ефрейтор Петин, на выход!» Гриша прибегает, давай его тырить. Терещук рядом хохочет. Начали оба заставлять орать один про другого. Грибанин, дурак, растерялся, вообще отказался кричать. Ну, они его вдвоём…

Миха закончил второй погон и огляделся. Некоторые уже пришили петлицы и приступили к шеврону. Терещук показывал всем, как пришивать шеврон ровно, точно на расстоянии длины военного билета от плеча. Миха оставил пока петлицы с красивыми сапёрными эмблемами и решил вперёд сделать самое трудное. Голова после столовой уже отказывалась работать, глаза слипались, и приходилось бегать в умывальник споласкиваться холодной водой. Он дольше всех просидел над шевроном, вслушиваясь в замечания, которыми сержанты сопровождали браковку работы молодых, и пришил всё с первого раза. Митяй разделался с проклятым шевроном с седьмой попытки. Большинство — около этого.

В два часа ночи вся рота построилась внизу, и старшина устроил смотр. Отослав человек пятнадцать что-то переделывать, он приказал остальным гладить шинели. Дело нескорое: рота имела всего четыре утюга, из них один заняли сержанты. Наконец, в четвёртом часу «оборудованные», выглаженные, клеймённые хлоркой, осточертевшие уже всем шинели были сданы в каптёрку. Старшина больше не появлялся. Терещук построил курсантов и объявил: «Завтра, то есть сегодня уже, в учебную дивизию приезжает зам командующего округом генерал Балбенов. Приедет посмотреть и нашу учебную роту. Сами видите, какой у нас бардак… — он бесстрастно оглядел помещение и продолжил. — Поэтому быстро наводим идеальный порядок и отбиваемся. Сержанты, видите, тоже с вами не спят… Задача следующая…»

Курсанты резво накинулись на работу, надеясь отвоевать у ночи хоть немного времени для сна. Они шумно суетились, подзадоривали друг друга стандартными фразами, вольно или невольно копируя капралов. Прыть однако быстро пришла, быстро и ушла, стоило только опуститься на корточки с куском стекла в руках. Боевой дух вытеснился апатией. Терещук и двое младших сержантов исчезли, а их место заняли довольно свеже выглядевшие Круглов и замок четвёртого взвода Крусавин. «Выспались сволочи», — отметил Митяй про себя. Он скрёб четыре доски, немного опережая соседей и стоя на коленках. На корточках уже мало кто выдерживал: уставали колени, мешали сапоги, больно стягивали ноги по-дурацки зауженные к низу военные брюки. Зато очень удобной новая поза курсантов была для Круглова. Он снял ремень, и, чуть кто замедлял движения и начинал дремать — прямо стоя на коленях, — лупил бляшкой по заду: «Не спать, недоноски, для Родины трудитесь! Чистота в казарме — это тоже укрепление обороны!»

Снял ремень и Крусавин, когда Круглов пошёл проверять, как идёт работа в умывальнике. Капрал ходил меж согнутых фигур, топтал стекло, разносил сапогами стружку, покрикивал и, раскрутив ремень, смачно лепил какому-нибудь сонному.

Через час на смену этим сержантам пришли другие — Петин и Цебух. Время растянулось и замерло, ночь стала казаться бесконечной. Туман обречённости опустился на десятки копошившихся на полу людей; вместо «скорее бы закончить работу» каждый думал о том, что было бы величайшей удачей вздремнуть прямо здесь, стоя на коленях, всего одну-две минуты.

Доведя половые доски первого этажа до цвета полной луны, рота перебралась на второй этаж. Здесь половину расположения занимали кровати третьего и четвёртого взводов. Их быстро вынесли в коридор, освобождая фронт работы. Сложнее было с другой половиной: десятка два водителей, поваров и прочих представителей «постоянки», постоянного состава учебной роты, мирно спали, словно никаких генералов на свете и не существовало. Не включая свет, курсанты выскребли свободное пространство, затем осторожно переставили туда заселённые кровати и продолжили эпопею на коленях.

Стараясь побыстрее шевелить руками и заставляя себя напряжённо думать, чтобы не закрыть глаза и не схлопотать по заду, Митяй ругал незнакомого генерала. Ругал щедро, живописно, обстоятельно. Начав персонально с личности, он перебрал родню генерала, предков, потомков, перешёл к неодушевлённым предметам, как-то: к генеральскому УАЗику, генеральской квартире и даже к двери в подъезде дома, где живёт генерал, и закончил проклятиями в адрес потёртой жёлто-белой пуговицы на генеральском мундире, второй сверху. Удовлетворившись этим, Митяй обратился к тем далёким и неизвестным людям, которые требуют по десять раз в год красить танки и не отпускают краски на полы в учебных подразделениях. Здесь он добрался до стелек в сапогах этих людей, твёрдо заявив себе, что совершил над данными предметами насильственное действие. Мысли отвлекали, ругань, хотя и не высказанная вслух, охлаждала злость и ненависть. Проклятья ослабевали, когда капралы теряли на минуту бдительность, когда мысли начинали путаться и голова опускалась вниз, и вновь усиливались после резко пробуждающего удара ремнём.

В ту самую минуту, когда Митяй заканчивал очередную полосу, устало споря с соседом слева: «Это доска твоя, мои вот четыре», Миха спал, но спал несколько странно — под потолком.

Парню слишком не везло в последние дни, и, наконец, судьба немного смилостивилась над ним. Терещук, распределяя взвода по работам, послал Миху убираться в ленкомнате. С большой банкой в руках (вёдра уже расхватали), в которой плавали тряпка и мыло, он зашёл в ленинскую, обследовал её внимательно и — растерялся: был полный порядок. Наверняка, ответственный за ленкомнату второй взвод хорошо поработал здесь днём. Вот только радоваться этому или огорчаться, он не знал. Но — порядок требовался не полный, а идеальный, и Миха смахнул предполагаемую пыль, выровнял столы и стулья, на раз протёр паркетный пол… Заглянул Круглов и, брякнув какое-то глупое указание, исчез. Миха осмотрелся: делать больше нечего, можно встать где-нибудь в уголке с тряпкой в руках и ждать, когда все закончат работу. Однако смертельно хотелось спать. Подняв глаза вверх, он обратил внимание на то, что лозунг «Коммунизм уже не за горами» на белой бумаге, обтянутой плёнкой, сильно загажен мухами. За осень никто не догадался его протереть. «Эврика!» — вслух воскликнул обрадованный парень. — «Так говаривал в ванне мой дедушка Архимед, когда в кране появлялась горячая вода». Лозунг висел над дверью, и Миха пододвинул стол, поставил на него другой, а наверх ещё стул и свою банку-ведро и, плотно притянув дверь, залез на свою пирамиду. Усевшись на спинку стула и положив на раму с лозунгом тряпку, он предупредил себя: «Внимание на дверь!», склонил голову на колени и задремал. Каждые десять-пятнадцать минут Миха бдительно встряхивался, смотрел вниз и снова закрывал глаза. Так прошло полчаса, час, сержанты не тревожили… Разбудил Миху топот. «Фу, кажется, это со второго этажа спускаются, а я уже подумал, что лечу вниз». Он спустился, приоткрыл дверь.