Книга 2: «Хозяин леса»

Мясо легло в кислый сок и быстро посветлело. На поверхности появились мелкие пузырьки.

— Шипит, — заметил Вениамин.

— Хорошо бы вместе с этим ушёл металлический запах.

Книга тут же вставила: «Если». Я велел ей не каркать. Рик фыркнул: опять портит человеку уверенность. Этим она и занималась лучше всего.

Металлическая нота уходила постепенно. Я проверял каждый кусок отдельно, не торопясь. Чутьё работало яснее, чем утром у камня: там оно показывало отсутствие, здесь — остаточную опасность. Пока мясо пахло железом, внутри неприятно царапало. Когда запах исчезал, отпускало.

Жир взял только из безопасной части брюха и тоже вымочил отдельно. Вениамин держал обычный огонь. Я просил сильнее — он добавлял, просил убавить — убавлял. После вчерашней палатки и сегодняшнего пожара ему хотелось после каждого движения спрашивать, всё ли правильно, но я отвечал, только когда действительно было что исправлять. Постепенно он перестал смотреть на меня и начал смотреть на пламя.

Жир на сковороде растаял медленно. Запах удивил: ореховый, с лёгкой травяной сладостью. Рик потянулся положить первый кусок прямо из миски, и я остановил его. Мокрое мясо будет тушиться, а нам сегодня нужна корочка. Он вытер полоску тканью гораздо тщательнее.

Сковорода нагрелась, жир пошёл тонкими волнами. Первый кусок лёг на чугун и зашипел так яростно, что Бьорн приподнялся под одеялом и объявил: наконец-то нормальные звуки. Я напомнил, что он недавно собирался умирать. — Передумал, — сообщил гном и снова улёгся.

Остальные полоски я выкладывал с промежутками. Рик без подсказки убрал лишний кусок обратно в миску, чтобы не забивать всё дно. Первый ломоть я не трогал, пока он сам не отпустил сковороду. Рик дважды тянулся к краю и дважды одёргивал руку. — Тяжело? — Очень. — Вот. Уже учишься главному. Он предположил: терпению. Я поправил: не мешать еде.

Первая сторона стала золотистой, по краям появилась тонкая тёмная корочка. Я перевернул мясо и добавил раздавленные яблочные дольки. Сок ударил в горячий жир, зашипел и почти сразу начал густеть; прозрачная кислота стала янтарной глазурью, собрала со дна мясный сок и облепила края ломтиков блестящей плёнкой. Запах крови и яда отступал слой за слоем: сначала его перебил жареный жир, потом кислое яблоко, потом дым. В какой-то момент поляна пахла уже не разделанной ядовитой тварью, а едой, и даже Бьорн перестал жаловаться на холод.

Грета рядом резала хлеб одной рукой. Я попросил отдать нож. Она посмотрела на мою повязку и заметила, что у меня тоже одна рабочая рука. Я напомнил, что являюсь начальником кухни. Грета оглядела трупы змей, мокрый мох, обугленный камень и Бьорна под одеялом. — Очень плохая кухня. — Зато открытая. — Слишком. Хлеб всё же отдала.

Травы пошли в самом конце, чтобы не сгорели. Я снял сковороду и накрыл деревянной тарелкой. Объяснение про отдых мяса вызвало у Бьорна глубокое личное возмущение: он лежит после яда и не отдыхает, а змея, значит, имеет право. Я пообещал ему обсудить социальную несправедливость после ужина.

Через несколько минут первым попробовал я — по технике безопасности, после того как из того же зверя мы недавно варили лекарство. Глазурь на краю хрустнула тонкой липкой корочкой; под ней мясо осталось сочным и упругим, но уже без той резиновой плотности, которую обещала сырая змея. Сперва язык свело яблочной кислотой, затем пришла сладость орехового жира, а уже после собственная перечная острота мяса разошлась тёплой волной по языку и горлу. Самым приятным было отсутствие металла — ни во вкусе, ни в запахе. Я прожевал и подождал.

Ничего плохого не происходило. Я съел второй кусок уже потому, что первый понравился.

— Жив.

Грета назвала отзыв исчерпывающим.

— И вкусно, — добавил я.

На этот раз я не стал раскладывать каждому одинаковые идеальные куски. Бьорну достались два самых толстых — ему нужно было отогреваться; Вениамину я дал меньше мяса и больше хлеба, потому что после магии его мутило; Рику сунул тот ломоть, который он резал сам, пусть даже края вышли кривыми. Ларс выбрал поджаристый кусок без глазури и тут же ушёл к краю поляны, продолжая есть на посту. Торвальд взял то, что осталось сверху, даже не посмотрев. Грета, заметив распределение, сказала только: — Наконец-то используешь голову не для шуток. Я хотел ответить, но решил, что такая похвала тоже редкий ресурс и лучше не портить.

Бьорн немедленно протянул миску. Он жевал подозрительно долго, и я приготовился к традиционному «сойдёт». Вместо этого гном сказал: — Хорошо. Я переспросил, потому что такой исторический момент требовал фиксации. Бьорн сразу передумал и вернулся к безопасному «сойдёт». Мир опять стал понятным.

Грета ела без хлеба. После первого кусочка взяла второй и на мой вопрос об остроте ответила просто: нормально. Для человека, который только что пробовал мясо магической ядовитой змеи, комментарий был скучноват, но Грета не нанималась ресторанным критиком.

Рик долго рассматривал свой ломоть.

— Я его резал.

— Один из кусков.

— Кривой?

Самый кривой Бьорн уже успел съесть, чем вызвал возмущённое «эй» из-под одеяла. Рик рассмеялся, попробовал и после паузы сказал:

— Не испортил.

— Не испортил.

— Значит, ещё дадут?

Я пообещал: если завтра найдём что-нибудь, что не пытается нас убить, получит целую работу.

Вениамин ел маленькими кусочками. После третьего перестал держать плечи поднятыми. Ларс привычно понюхал мясо перед тем, как съесть. Торвальд взял своё стоя и только после второго ломтя сел к огню.

Еда подействовала без фейерверков. Бьорн перестал дрожать так сильно и откинул одеяло от подбородка. Вениамин наконец расслабил руки. У меня ушла мелкая дрожь в пальцах после боли и выброса магии. Книга вывела на полях два коротких эффекта: «ВНУТРЕННЕЕ ТЕПЛО» и «ПОСЛЕ БОЯ».

Бьорн заметил, что я читаю, и запретил рассказывать кому-либо, что его спасла змея. Я напомнил: вообще-то спас его мой отвратительный отвар. Гном запретил рассказывать тем более. Я пригрозил написать балладу. Он пообещал убить. Вот это звучало уже гораздо здоровее.

Бьорн попросил добавку, Веня обжёг язык, Рик спорил, какой из кусков нарезал он, а Грета отобрала у меня нож, потому что одной рукой я действительно резал хуже ученика. К тому времени запах еды уже перебил кровь.

Книга дождалась, пока я доем, и вывела рецепт:

РЕЦЕПТ СОЗДАН. «Перечная змея в глазури из диких яблок». Редкость: необычная. Эффекты: внутреннее тепло; ускоренное восстановление после нагрузки; слабое усиление слаженности группы. Обязательное условие: кислотная обработка до полного исчезновения металлического запаха.

Я перечитал запись дважды. Не потому, что не понял: за последние часы Книга чаще писала «не знаю» и «возможно», чем что-либо уверенное. А теперь у опасной туши, которой мы сначала спасали Бьорна, появилось имя блюда, понятный эффект и — что важнее — обязательная граница безопасности. В Сапории это вполне тянуло на хорошую новость.

Ниже появилась ещё одна строчка: «ЖАРИТЬ СМЕЛЕЕ. ЛЮБИТ КОРОЧКУ». — Твоя работа? Книга признала рецепт, но от последней фразы отказалась. Шуткой не пахло.

Сковорода лежала у моих ног. Я поднял её, повернул к свету и увидел тонкую тёмную линию от края к центру. Ноготь зацепился.

Трещина. Небольшая, но настоящая.

Я выругался. Грета спросила, что случилось, я показал. Она провела пальцем по линии и ничего не сказала. Сейчас у нас и без посуды хватало проблем.

Ларс уже не ел. Он ходил между телами змей, переворачивал их сапогом и изучал землю. Поднял одну тушу за хвост и коротко сказал: — Это не мы.

На боку шли четыре старые рваные полосы. На второй змее нашлись такие же, у третьей — прокол глубже, чем мог оставить наш нож. Грета определила когти. Ларс кивнул и направился к валунам.

За ними открылась узкая ложбина. Мы пошли следом, кроме Бьорна, который остался у дерева и громко возмущался дискриминацией раненых. В мягкой земле тянулись змеиные следы — много, все в одном направлении, к месту нападения. По краям появлялись другие отпечатки. Большие.

Ларс расчистил один ладонью. Лапа, четыре длинных когтя, а в центре — раздвоенная отметина, похожая на копыто. Размером почти с мою сковороду. Грета уточнила, свежий ли след. Ларс ответил одним словом: «Очень». Когда она спросила насколько, он посмотрел туда, где лежали змеи. — Был здесь во время боя.

Во рту у меня ещё оставался вкус яблока и перца. Он вдруг стал совершенно неуместным.

Торвальд прошёл вдоль ложбины. След появлялся только на мягкой земле, но рисунок повторялся: крупный зверь двигался по сторонам от змей, не подходя вплотную. Несколько тварей были ранены ещё до встречи с нами.

Рик первым сказал вслух то, о чём мы все подумали:

— Их сюда загнали.

— Похоже, — коротко ответил Ларс.

— Зачем? — спросил Вениамин.

Торвальд сразу остановил попытку придумать мотив: мы не знаем, значит, не называем это проверкой, ловушкой или помощью. Пока есть только факт — змеи пришли к нашей тропе не случайно, а Рогач был достаточно близко, чтобы видеть бой.

Возле самого отпечатка нашлась ещё одна странность. На мягкой земле рядом с лапой лежала раздавленная перечная змея, но не разрубленная и не обожжённая: позвоночник был сломан одним давлением сверху. Ларс приложил ладонь к вмятине и покачал головой. Бьорн со своего места крикнул, что, если у Рогача лапа размером со сковороду, не стоит проверять, что он умеет ею делать. В этот раз никто не пошутил в ответ.

Чуть дальше отпечатки исчезали на камнях, зато на низкой ветке осталась чёрная шерсть. Та же жёсткая, сладковато пахнущая, что мы нашли раньше. Я не стал нюхать второй раз: уже знал. Грета завернула волосок в кусочек ткани и убрала к себе. — В городе покажем тем, кто разбирается. Торвальд не возразил. Получалось, мы шли за зверем второй день, а из надёжных доказательств его существования у нас были след, шерсть и стая змей, которую он зачем-то привёл к людям.

Книга раскрылась сама. «Не додумывай за него». Я похвалил редкий полезный совет. Она добавила: «Но он мог вмешаться и не вмешался». Я спросил, должно ли это успокаивать. «Нет». Честный ответ.

С поляны донёсся голос Бьорна: не нашли ли мы там ещё что-нибудь ядовитое. Рик крикнул, что нашли след Рогача. Гном поинтересовался, съедобный ли он. Я сказал Грете, что за это и люблю гномов: обычный человек испугался бы. — Он испугался, — ответила она. — Просто не хочет, чтобы страх испортил ему характер.

Когда вернулись, Бьорн попытался встать и тут же сел обратно. Торвальд постановил делать носилки. Гном возмутился: он не мешок с мукой. Рик предложил считать его бочкой пива. После короткого размышления Бьорн признал такую формулировку более достойной.

Носилки сделали из двух молодых жердей и той самой обгоревшей стенки палатки, которую утром Бьорн ещё собирался чинить. Вениамин увидел ткань и снова начал извиняться, но гном остановил его. — Вчера была палаткой. Сегодня носилки. Хорошая вещь должна работать. Я почему-то запомнил эту фразу без всякой помощи Книги.

Груз перераспределяли под руководством Торвальда. Бьорн не хотел отдавать топор, Рик не хотел оставлять его на носилках, Вениамин считал, что может взять ещё два рюкзака, хотя под своим уже ходил буквой «Г». В итоге топор достался Рику, часть вещей — Вене, еда — мне и Грете. Ларс забрал верёвку и инструменты. Бьорн проверил каждый узел и нашёл три причины для недовольства.

Он предупредил, что если свалится, первым прибьёт повара. — Почему меня? — Ближе всех. Спорить с такой логикой я не стал.

Грета подтянула ремень моего рюкзака и заявила, что носилки я не несу. Я демонстративно поднял здоровую руку. Она посмотрела на больную. Возражение умерло само.

Перед уходом я ещё раз вернулся к отпечатку. Вода уже собиралась на дне, края понемногу осыпались. Через час останется обычная грязная яма. Если бы мы пришли позже, можно было бы решить, что никаких когтей и раздвоенной отметины вообще не существовало.

Книга написала: «Он тебя не съел».

— Пока? Чернила долго не двигались.

«Вот это и странно».

Грета увидела моё лицо и спросила, что случилось. Я пересказал. Она посмотрела в лес, затем на мою руку. — Значит, не расслабляйся. Я уточнил: и всё? — А что ещё? Подумал и понял, что ничего.

Первые минуты с носилками превратились в отдельный вид наказания. На ровном месте всё работало, но стоило тропе пойти между корнями, как передний носильщик поднимал Бьорна, задний запаздывал, и гном начинал объяснять устройство человеческого скелета такими словами, которых я раньше не слышал. Через третий корень Торвальд поменял людей местами и заставил идти медленнее. Бьорн возмутился, что из-за него мы теряем время. Торвальд ответил: ещё больше потеряем, если он свалится и сломает вторую руку. На этом стратегический спор закончился.

Мы пошли дальше шагом человека, который несёт на носилках злого гнома. Бьорн лежал на них и каждые пять минут требовал поставить его на землю. Рик нёс его топор. Вениамин шагал рядом и время от времени смотрел на свои ладони, словно пока не решил, доверяет ли им. Ларс снова исчез впереди.

Первую остановку сделали раньше, чем хотелось. Не из-за Хозяина — из-за нас. Носильщики поменялись, Бьорну дали воды, я проверил повязку на ладони, Грета — свою кисть. Рик успел натереть плечо чужим топором и переставил ремень на другое плечо. Через пять минут Торвальд поднял ладонь, и мы опять потащили носилки между корнями — медленнее, чем утром, зато без новых пострадавших.

Через несколько сотен шагов я всё-таки оглянулся. За нами оставались мокрые листья, туман и следы сапог.

— Под ноги, — донеслось с носилок. Бьорн даже не открыл глаз.

Глава 4. «Ночной костёр»

К вечеру Бьорн снова начал ругаться на всё подряд, и впервые за день это меня обрадовало. Пока яд держал его за горло, гном экономил даже слова; теперь он успевал одновременно проклинать носилки, корни, Рика с его «слишком мягкой походкой» и Торвальда, который каждые полчаса объявлял привал, хотя никто, конечно, не произносил вслух, ради кого именно мы останавливаемся. На третьем таком привале Бьорн потребовал поставить его на ноги, сделал два уверенных шага, на третьем промахнулся мимо камня и сел плечом в дерево. После короткой паузы велел дереву не качаться. Дерево стояло как стояло. Я решил, что пациент идёт на поправку.

— Только скажи это вслух, — предупредил Бьорн, не открывая глаз, — и я тебя прибью.

— Чем? Топор у Рика.

Он открыл глаза. Рик, шедший сзади, тут же перехватил топор обеими руками и невольно прижал к груди. Судя по лицу Бьорна, я нашёл единственную тему, способную поднять ему давление без лекарств.

— Не трогай лезвие ладонью, — буркнул он. — И ремень не перекручивай. И вообще дай сюда.

Торвальд впереди ответил Бьорну коротким «нет». Гном проводил его взглядом и объявил происходящее заговором. Я уточнил: международным, против бородатых. Бьорн пообещал запомнить, значит, память тоже возвращается.

Грета шла рядом и сделала вид, что не слушает. Получалось плохо: угол рта всё-таки дёрнулся. У меня самого настроение было хуже, чем язык. Обожжённая ладонь под повязкой ныла при каждом движении пальцев; новая Жарка уже успела доказать, что магия умеет одинаково хорошо жарить врагов и владельца. Я попробовал сжать кулак, тут же разжал и перестал испытывать судьбу. Если бабушка когда-то и мечтала, что её внук станет поваром, вряд ли она представляла меня шагающим по чужому лесу с ожогом от собственного сала и разговаривающим с гномом, которого мы тащили на обгоревшей палатке.

Хуже всего было не это. Хозяин не показывался. Ларс несколько раз находил знакомый след — широкая лапа, длинные когти, раздвоенная отметина в середине, — но каждый раз отпечатки обрывались на камне или жёсткой земле. После змей хотелось хотя бы понимать, где находится зверь размером с маленькую телегу. Вместо этого лес время от времени выдавал нам один след, клочок чёрной шерсти, примятую траву — и снова закрывался. Мы не могли прибавить шаг: Бьорн ещё не ходил нормально, а я всё чаще ловил себя на том, что смотрю не на дорогу, а между стволами. Очень полезная привычка, если хочется споткнуться о корень и умереть самым нелепым способом до встречи с главным чудовищем.

Ближе к сумеркам туман опустился в низины, между ветвями показалось синее небо, а затем впереди зашумела вода. Тропа пошла вниз и вывела нас к реке — не широкой, шагов двадцать, зато быстрой. Вода с белой пеной била по камням, тянула вдоль берега холодом и пахла так свежо, что рядом с ней особенно ясно становилось: от нас самих несёт потом, дымом, змеиной кровью и дорогой. Ларс присел у влажного песка, провёл пальцами по нескольким отпечаткам и сообщил Торвальду, что олень был утром, кабаны — раньше, лиса прошла недавно, а большого рогатого ублюдка здесь пока не видно. Именно «пока» мне не понравилось больше всего.

Торвальд посмотрел на небо и решил ночевать. Спорить никто не стал. Даже Бьорн ограничился вопросом:

— Моё дежурство считается полноценным, если я сижу?

— Сегодня твоё дежурство — не падать лицом в костёр.

Гном оскорбился, но сел на поваленный ствол и больше не вставал без крайней необходимости.

Лагерь собрали почти молча. Ларс натянул верёвку между двумя деревьями, Рик развесил мокрые плащи, Грета устроила сапоги у огня, а Вениамин впервые за весь день сам попросился разжечь костёр. Он сел перед берестой, вытянул ладонь и долго ничего не делал. Я уже решил, что резерв опять скачет, но потом на кончиках пальцев появилась искра — маленькая, скучная, почти жалкая. Она легла на бересту, та задымилась, огонь взял тонкую щепку, потом вторую. Ни взрыва, ни шара пламени в человеческий рост, ни горящей одежды. Честно говоря, после предыдущих дней это выглядело подозрительно.

Бьорн следил с другого конца костра. Когда пламя попыталось подняться выше ладони, Вениамин сам уменьшил жар. Тогда гном сказал: — Нормально.

Веня тут же повернул голову. Огонь дёрнулся вверх. — На пламя смотри, — рявкнул Бьорн.

Веня поспешно отвернулся, справился, затем очень осторожно спросил: — Ты сказал «нормально»? — Я сказал: не спали нам одеяла. — Нет, сначала было… — Не спорь с больным человеком.

— Ты же весь день доказываешь, что здоров.

Бьорн мрачно уставился на него. Я откашлялся, скрывая смех. Грета не стала скрывать.

К ужину у меня оставались сушёные грибы Магды, яйца, немного безопасного змеиного жира, хлеб и ровно столько желания стоять у сковороды, сколько обычно бывает у человека с обожжённой рабочей рукой. Но есть хотелось всем, а кормить отряд сухарями после яда и дня на ногах было бы уже не экономией, а издевательством. Я замочил грибы, Рик взялся их отжимать, а Вениамин завис рядом с хлебом так выразительно, что я сдался первым.

— Попробуешь?

Вениамин немедленно заявил, что подошёл исключительно посмотреть, но на хлеб смотрел слишком внимательно — как на задачу, а не как на ужин. Я поставил перед ним сковороду. Трещина после змей оставалась тонкой, огонь нужен был небольшой, так что рисковал я скорее нервами, чем посудой. Веня положил первый ломоть.

— В Академии всё было по формулам: температура, расстояние, время.

Хлеб формул не читал, пришлось следить за цветом, запахом и тем, что происходило прямо перед носом. Книга под рубашкой шевельнулась и ехидно заметила: «Редкий случай, когда хлеб умнее учебника». Я решил Вениамину это пока не переводить.

Бьорн велел не давить на огонь. Веня возразил, что не давит, а удерживает, гном посоветовал удерживать меньше. Первый ломоть вышел бледноватым с одной стороны, второй Веня передержал, зато на третьем сам заметил запах раньше меня и убрал жар. К пятому перестал смотреть на моё лицо после каждого движения. Бьорн больше не вмешивался — только один раз ткнул пальцем в слишком высокий язычок пламени. Веня сразу опустил жар, перевернул хлеб и продолжил.

Пока они занимались хлебом, мы с Риком разобрались с грибами. Он уже не хватал нож всей пятернёй, но всё ещё старался резать так, словно кусок продукта мог сбежать. Грета поправила ему пальцы один раз и отошла. Я вытопил кусочек змеиного жира; по сковороде пошёл знакомый шорох, грибы зашипели, отдали воду, и сырой земляной запах быстро сменился тёплым, ореховым. Добавил травы Магды и совсем немного соли. Рука ныла, поэтому яйца разбивал Рик. Первое он раздавил о край миски с такой силой, что скорлупа ушла внутрь. Мы молча выловили кусочки. Второе пережило знакомство с ним лучше.

Рик выловил из миски последний кусочек скорлупы.

— На прежней работе за такое могли ударить.

— За скорлупу?

— За всё.

Он уже потянулся за следующим яйцом. Ни объяснений, ни исповеди. Хорошо. Мне всё меньше хотелось превращать каждую миску в групповую терапию; если человек продолжает работать после одной тяжёлой фразы, иногда лучше дать ему работать.

Яичницу делали на слабом жаре. Белок схватился по краям, грибы ушли в него тёмными островками, желтки остались мягкими. Книга на этот раз промолчала: рецепта здесь и не требовалось. Мы ели возле реки из помятых мисок, под звук воды и тихое потрескивание костра. Бьорн получил больше всех и попытался возмутиться, что его считают слабым. — Нет. Прожорливым. Это объяснение его устроило.

Вениамин съел хлеб последним и долго смотрел в кружку.

— Раньше у меня никогда не получалось просто держать огонь без вспышки.

Бьорн напротив ковырял ложкой грибы и слушал.

— Потому что ты каждый раз хотел показать огню, кто главный. Веня напрягся.

— Я не…

— Хотел. Видно было. В кузне такие долго не живут.

Вениамин удивился, что Бьорн вообще работал в кузне. Гном смерил его взглядом поверх миски: — Молодой гном, с руками. Где мне ещё было работать? Веня признался: «Я почему-то представлял тебя вечным охотником». Бьорн хмыкнул: «А я себя — великим оружейником. Пока первый меч не сломался ещё до первого удара».

Рик подавился хлебом. Я уточнил, хотя уже понял: — Даже ударить не успели? — Очень смешно, повар. — Я восхищён качеством контроля. — Второй был лучше. — Не сломался? — Сломался после удара. — Прогресс.

Бьорн показал мне ложку. Я заткнулся. Вениамин, наоборот, придвинулся ближе. Тогда гном рассказал про старого кузнеца Хрода, который однажды забрал у него молот и заставил полдня сидеть возле горна. Не ковать, не раздувать меха — смотреть на цвет металла. Бьорн до сих пор считал это издевательством, но вечером Хрод вернул молот, и впервые за много недель железо не треснуло.

— Он сказал: «Если тебе всё время приходится бить сильнее, значит, ты уже пропустил момент». Я тогда не понял. Потом дошло. Вениамин смотрел на огонь.

— Значит, меньше силы? — спросил Вениамин. Бьорн поморщился: — Нужная сила. Это не одно и то же. Если резерв сам полез вверх — сначала заметишь, потом решишь, сколько отпустить. Сегодня заметил. Уже полезно. Веня собирался расспрашивать дальше, но гном поднял ложку как щит: он не преподаватель и второй лекции не будет. — Всё равно запомню, — сказал Вениамин. — Вот это уже твоя проблема, — отрезал Бьорн и вернулся к еде.

Вениамин ещё с минуту крутил ложку между пальцами.

— Я хотел… ну… про огонь. Спасибо.

Бьорн не сразу понял, что фраза закончилась.

— Угу.

— Я не так сказал.

— Я слышал.

Веня покраснел и занялся миской. Чуть погодя Бьорн молча подвинул к нему последний кусок хлеба.

Разговор пошёл куда попало — наконец нормальный человеческий разговор. Рик спросил Грету, правда ли в гильдии Мясников женщин почти нет. Она ответила, что женщин хватает, просто первый мастер на её бойне был идиотом и пытался использовать её вместо ученика для мытья пола. Я, разумеется, спросил, ударила ли она его. Грета сказала: не сразу. Сначала на следующий день разделала быка быстрее его лучшего ученика. Потом мастер опять заговорил про пол. Вот тогда уже ударила.

Рик в темноте уронил ложку между прибрежными камнями. Искали недолго: вода шумела, света не хватало, а ложка была деревянная и не настолько дорогая, чтобы ради неё мочить сапоги. Он доел хлебом и пообещал утром сделать новую. Утром, конечно, никто о ней не вспомнил.

Рик, который к тому моменту успел расслабиться, совершил ошибку. — А пироги ты умеешь печь?

У костра стало очень тихо. Я медленно убрал миску подальше от себя: хороший повар должен защищать посуду от зоны поражения. Грета посмотрела на Рика. Тот побледнел и явно перебирал в голове маршруты отхода. — Нет, — сказала она. — Тогда, наверное, мастер и правда ошибся.

Ещё секунда. Потом Грета рассмеялась. Рик выдохнул. Бьорн вынес приговор: «Парень испортился окончательно». Мне понравилось, что Рик не извинился десять раз и не начал объяснять, что не хотел обидеть. Просто улыбнулся вместе со всеми и принял следующую миску от Греты, когда она протянула.