Книга 1: «Сгоревшая яичница»

Глава 2: Третий позвонок, или Место, где умирают мечты

Толкаю дверь, и меня накрывает.

В прямом смысле. Волной запахов, звуков и визуального кошмара.

В нос — вонь кислого пива, пота, жареного лука и чего-то ещё, что я определяю как «аромат безнадёжности» с нотками «уборщица заболела месяц назад». Гул голосов, звон кружек, чей-то пьяный смех и мат — всё смешивается в какофонию, от которой закладывает уши.

Внутри темно, хоть глаз выколи. Свет дают только пара масляных ламп над стойкой да тусклое пламя очага в углу. Грязно — пол липкий, столы заляпаны, на стенах пятна непонятного происхождения.

За стойкой толстый красномордый мужик орёт на тощего паренька в замызганном фартуке:

— Мыть, а не нюхать! Ещё раз увижу грязную тарелку — сам её вылижешь, понял?! Я из тебя три шкуры спущу и на ремень пущу!

Паренёк, лет шестнадцати, с глазами загнанной лошади, часто кивает и исчезает в дверях, ведущих, видимо, на кухню.

Подхожу к стойке. Стараюсь, чтобы голос звучал уверенно.

— Здравствуйте. Работа нужна?

Мужик оборачивается. Красная рожа, заплывшие глазки, золотой зуб сверкает в свете лампы. Окидывает меня взглядом с ног до головы: грязный, с фингалом под глазом (откуда он взялся — ума не приложу, видимо, при падении заработал), сковорода из рюкзака торчит, дубина в руке. На дубине взгляд задерживается чуть дольше.

— А это что? — Кивает на оружие.

— Для самообороны. — Пожимаю плечами. — Тут, говорят, опасно.

— Тут везде опасно, — хмыкает. — Особенно если с дубиной по трактирам ходить. Убери, а то клиентов распугаешь. И так рожи у них не фонтан, а тут ещё ты с бревном наперевес.

Сую дубину в угол у стойки, рядом с пустыми бочками. Провожает её взглядом, будто прикидывает, не пригодится ли она ему самому для выбивания долгов.

— Повар? — наконец выносит вердикт. — Больно доходяжный.

— Ну… — Пожимаю плечами. — Формально да.

— Посуду мыть умеешь?

— Умею. — Киваю, хотя вообще-то посуду я дома не мыл принципиально, считая это занятием для тех, у кого нет посудомоечной машины. Но у меня и машины не было.

— Жрать дадут? — спрашиваю главное.

— За еду и угол будешь вкалывать, — отрезает. — Научишься — будешь готовить. Не научишься — вышвырну. Понял?

— Понял.

— Меня Гуннар звать. — Протягивает руку. Ладонь широкая, мокрая и липкая. Я пожимаю, стараясь не морщиться.

— Антон.

— Давай, Антон. — Гуннар машет в сторону двери, куда убежал паренёк. — Там Кривой, посудомойка. Он тебе покажет, что к чему. Работай, не выёживайся. Без фокусов, ясно? За мух в тарелках знаешь, что бывает?

— Что? — на всякий случай спрашиваю.

— Самому жрать заставляем. Вместе с мухами. — Гуннар скалится, демонстрируя неровные жёлтые зубы. — У нас тут экология, понимаешь? Ничего не пропадает.

Сглатываю. Иду на кухню.

«М-да, — Книга вздыхает у меня в голове. — Интерьер в стиле „дно пробито, конец близок“. Ты как раз впишешься. Смотри, тут даже тараканы выглядят уставшими от жизни».

— Помолчи, — мысленно огрызаюсь. — Дай хоть осмотреться.

Кухня встречает меня горами посуды. Грязные тарелки, миски, кружки, кастрюли — всё это навалено в здоровенном корыте с мутной водой, на поверхности которой плавают остатки еды и что-то, напоминающее пену, но вряд ли мыльную. На полу липко, пахнет так, будто здесь не убирали со дня основания трактира. Кривой — тощий паренёк с нервным тиком — возится у корыта, яростно натирая тарелку мочалкой.

— Привет, — говорю. — Я Антон, новый посудомойка.

Кривой поднимает глаза. В них читается глубокая, вселенская усталость и лёгкое помешательство.

— Привет, — отвечает он тихо. — Я Кривой. Хотя вообще-то я не кривой, это просто кличка. Прозвище. Понимаешь?

— Понимаю.

— Гуннар говорит, я косой, потому что один глаз всё время щурю, — продолжает Кривой, не переставая тереть тарелку. — А я не щурю, у меня просто нервный тик. От стресса. А стресс у меня от Гуннара. Замкнутый круг.

Он вздыхает и откладывает тарелку в сторону чистой — по крайней мере, на вид.

— Ладно, давай покажу, что к чему. — Кривой вытирает руки о фартук, который чище не становится. — Вот это корыто. В нём вода. Воду меняют раз в день. Если успеешь. Я обычно не успеваю.

— А когда надо менять?

— Когда почернеет. — Кривой смотрит на воду, потом на меня. — Она уже почернела. Видишь?

Я смотрю. Вода и правда почти чёрная.

— И ничего?

— А что я могу? — Пожимает плечами Кривой. — Гуннар сказал: мой давай. Я мою.

«Стратегия „раб на галерах“, — комментирует Книга. — Эффективно, но для кармы вредно. У него, не у тебя. Ты пока просто наблюдаешь».

— А чистая посуда где?

— Вон там. — Кривой показывает на стеллаж, заваленный грязными тарелками. — То есть она должна быть там. Но её туда никто не убирает. Мы моем, Гуннар ругается, мы моем ещё.

— Мы? — переспрашиваю. — Нас двое?

— Ага. — Кривой кивает. — Но всё равно не справляемся. Гуннар говорит, что специально нанимает таких, кто долго не выдержит. Текучка у него, понимаешь? Я уже две недели держусь — рекорд поставил. До меня никто больше пяти дней не выживал.

— А чего ты держишься?

— А куда идти? — Кривой смотрит на меня с такой тоской, что становится не по себе. — Тут хоть жрать дают. И угол. А на улице — бродяги, стража, холод. Я лучше здесь, с тараканами.

«Парень — местный философ, — замечает Книга. — Экзистенциалист, мать его. Скоро начнёт рассуждать о смысле жизни в грязной посуде».

— А чего он на тебя орёт всё время? — спрашиваю, кивая в сторону зала.

— Гуннар-то? — Кривой усмехается. — Он на всех орёт. Это его способ общения. Если молчит — значит, или спит, или собирается уволить. Лучше уж пусть орёт.

Закатываю рукава. Вода ледяная, жир противно обволакивает пальцы. Беру тарелку, тру. Жир не оттирается. Тру сильнее. Тоже не особо.

— Надо горячей, — подсказывает Кривой. — Но горячую не дают. Гуннар говорит, дрова дорогие.

— А чем мыть?

— Вот этим. — Он протягивает мне серый комок, отдалённо напоминающий мыло. — Какое-то местное. Вроде щёлочь. Пальцы потом щиплет.

Пробую. Мыло и правда щиплет, но жир начинает отходить.

«Шкала пока не падает, — замечает Книга. — Но, если будешь халтурить, упадёт. Гуннар, может, и не заметит, но я-то всё вижу».

— Я понял, — бурчу под нос.

— Чего? — переспрашивает Кривой.

— Ничего. С тарелкой разговариваю.

Кривой смотрит на меня с новым интересом.

— Ты тоже? — спрашивает он шёпотом. — Я думал, я один такой. Иногда мне кажется, что кружки на меня обижаются. Особенно вон та, с отбитым краем. Она на меня косо смотрит.

«О, — встревает Книга. — А вот и подтверждение. Местный посудомойка точно с приветом. Или это у всех, кто здесь работает, крыша едет? Ты смотри, не подхвати».

— Кривой, ты вообще где? — орёт Гуннар из зала. — Работай, мать твою!

Кривой вздрагивает и ныряет обратно в корыто. Я остаюсь с тарелками.

Час. Два. Три. Руки распухли, кожа сморщилась, пальцы перестали чувствовать температуру воды. Я перемыл гору посуды, которая, кажется, только увеличивается. Кривой работает рядом, периодически вздрагивая и что-то бормоча.

«Шкала упала на пять процентов, — замечает Книга. — Жир на тарелке остался. Я же предупреждала».

Оглядываю тарелку, которую только что отложил. И правда, в уголке остался жирный развод. Вздыхаю, тру заново.

— Слушай, — обращаюсь к Кривому в перерыве между партиями посуды. — А что это за место вообще? Гурманград, гильдии… Я тут недавно.

— Недавно? — Кривой смотрит на меня с сочувствием. — Сочувствую. Привыкай. Гурманград — столица округи. Тут всем заправляют гильдии. Мясники, хлебопёки, солевары… У каждой своя территория, свои правила. Если не в гильдии — ты никто. Работаешь за еду.

— А ты в какой гильдии?

— Я? — Кривой горько усмехается. — Я посудомойка. Мне гильдия не светит. Максимум — в Гильдию Уборщиков, если такая есть. А её нет. Потому что уборщики никому не нужны.

Он замолкает, погружаясь в меланхолию.

«Парень прав, — комментирует Книга. — Гильдии — это элита. Но ты, если не запоришь, можешь до них дорасти. У тебя есть я. А у него — только кружки с отбитым краем и экзистенциальная тоска».

— Спасибо, утешила, — мысленно отвечаю.

— А что за гильдия Мясников? — спрашиваю у Кривого. — Я слышал про них.

— Мясники? — Кривой оживляется. — О, это крутые ребята. У них своя бойня, свои лавки, они поставляют мясо во все трактиры. Если мясник — ты при деньгах. Особенно если мастер разделки. Говорят, у них есть девушка одна… Грета, кажется. Молодая, а уже мастер. Её все боятся. Она с ножом обращается так, что мужики в штаны делают.

— Грета? — переспрашиваю.

— Ага. — Кривой понижает голос. — Говорят, она сирота, выросла на бойне. С детства с мясом. И характер — зверь. К ней лучше не лезть. А чего ты спрашиваешь?

— Да так. — Пожимаю плечами. — Интересно просто.

«О, уже интересно, — ехидничает Книга. — Роман на горизонте. Только сначала посуду домой, Казанова. И про фингал свой не забудь — с таким лицом только мышей пугать, а не мясницких девушке впечатление производить».

— Да ну тебя, — мысленно отмахиваюсь.

Часы тянутся. Гуннар периодически заглядывает на кухню, орёт на Кривого, иногда на меня, но в основном просто орёт — для профилактики. Я уже начинаю привыкать к вони, к липкому полу, к бесконечной грязной посуде. Руки болят, спина затекла, но внутри теплится странное удовлетворение. Я работаю. Честно. Не халтурю. Бабушка бы одобрила.

И вдруг, когда я уже собираюсь попросить у Кривого передышку, дверь на кухню распахивается с такой силой, что ударяется о стену.

На пороге стоит девушка.

Лет двадцати, может, чуть больше. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются непослушные пряди. Одета в кожаный фартук, перепачканный кровью — свежей, судя по цвету. На поясе — несколько ножей разного размера, главный из которых — кривой мясницкий тесак, длиной с мою руку. Руки по локоть в том же красном.

Но главное — глаза. Тёмные, цепкие, оценивающие. Она окидывает взглядом кухню, Кривого, который вжимает голову в плечи, и останавливается на мне. Смотрит так, будто прикидывает, на какие куски меня лучше разделать.

— Ты что, новый посудомойка? — Голос хрипловатый, низкий, будто она только что кричала на кого-то или пела в рок-группе. — А где Гуннар?

Сглатываю. Во рту пересохло.

— В зале, — отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — С клиентами.

Она хмыкает, проходит мимо, буквально на пару шагов, и я чувствую запах — дым, кровь, и что-то ещё, пряное, неуловимое. Останавливается, поворачивается ко мне.

— Новенький, значит. — Это не вопрос, скорее утверждение. — И как, справляешься?

— Стараюсь.

— Старается он. — Она усмехается уголком рта. — Смотри, тут если стараться, можно и без рук остаться. Гуннар за халтуру знаешь, что делает?

— Слышал уже.

— Ну-ну. — Она подходит ближе, смотрит на мои руки, распухшие от воды. — Первый день?

— Первый.

— Долго ты здесь не протянешь, — выносит вердикт. — Слишком чистый.

— Я не чистый, — возражаю. — Я просто… не местный.

— Это видно. — Она усмехается. — Ладно, удачи, неместный.

И выходит так же внезапно, как появилась. Дверь за ней захлопывается.

Я стою, глядя на дверь. В голове пустота. Только сердце колотится где-то в горле.

— Это… — начинаю.

— Она, — кивает Кривой, который всё это время старался быть незаметным. — Грета. Мясник. Я же говорил.

«Ого, — комментирует Книга с непередаваемой интонацией. — А она ничего. В смысле, страшная, конечно, как атомная война, но харизма — зашкаливает. Ты покраснел, кстати. И про фингал свой забыл — она даже не поморщилась. Это знак».

— Не краснел я.

«Краснел-краснел. У тебя даже уши горят. Первая любовь, ёлки-палки, в мире, где надо выживать, а не влюбляться. И посуду мыть. Мой давай, Ромео, а то Шкала упадёт ещё».

— Отстань.

«Не отстану. Это интересно. Продолжай мыть, у тебя ещё гора».

Вздыхаю. Возвращаюсь к корыту. Но мысли — не о посуде. Мысли о тёмных глазах, о хриплом голосе, о ножах на поясе.

— Кривой, — спрашиваю. — А она часто сюда заходит?

— Грета-то? — Кривой пожимает плечами. — Иногда. Мясо привозит. Или забирает кости для бульона. А что?

— Да так. Интересно просто.

«Интересно ему, — ехидничает Книга. — Ты бы видел своё лицо. Ладно, работай. Ещё успеешь налюбоваться. Если она, конечно, тебя в фарш не превратит раньше».

— Иди ты…

Но в душе — тепло. Не только от работы. От того, что в этом вонючем, грязном, безнадёжном мире есть кто-то, кто заставляет сердце биться чаще.

Мою тарелку и улыбаюсь.

Глава 3: Клиенты с арбалетами — лучшая мотивация

Утро в «Третьем позвонке» встречало меня привычным набором удовольствий: ломотой в спине от продавленной лежанки на кухне, запахом вчерашнего жира и мерным бормотанием Кривого, который уже полчаса раскланивался с горшком.

— Доброе утро, уважаемый, — шептал он глиняному изделию с отбитой ручкой. — Как спалось? Не дуло? Я тут подвинул тебя поближе к печи, чтобы ты просох… А вон та миска, она вчера на меня косо смотрела, пришлось извиняться три раза. Представляешь, она оказалась обидчивая, потому что я её с синей тарелкой в один ряд поставил, а они, видите ли, разных мастей…

Я сел, хрустнув шеей. Тело чувствовало себя так, будто я не спал, а участвовал в подпольных боях без правил и с треском проиграл. Пальцы, распухшие от вчерашней воды и щёлочи, отказывались сгибаться. Каждый сустав молил о пощаде.

— Кривой, — позвал я сипло. — Ты зачем с горшком разговариваешь?

Он обернулся, и в его глазах читалась глубокая, космическая грусть человека, познавшего тайны мироздания и обнаружившего, что они не особо радуют.

— Чтобы он не обижался, — пояснил Кривой тоном профессора, читающего лекцию первокурсникам. — Горшки тонкую душевную организацию имеют. Вчера я его уронил. Случайно. А он молчит, но я чувствую — осуждает. Надо было извиниться. Ты бы тоже извинился, если б тебя уронили.

Я посмотрел на горшок. Горшок смотрел на меня своей отбитой ручкой, и, клянусь, в его взгляде действительно читалось холодное презрение пополам с высокомерием.

— Кривой, — осторожно начал я, — а ты не думал, что горшки… ну, это просто посуда? Глина, обожжённая в печи. Без души, без сознания?

Кривой посмотрел на меня с безграничным состраданием, как смотрят на несчастного, потерявшего веру в человечество, или на котёнка, который пытается поймать лазерную указку и не понимает, почему не получается.

— Глупый ты ещё, Антон, — вздохнул он. — Необстрелянный. Вот поработаешь с моё, поймёшь. Здесь каждая тарелка характер имеет. Вон та, синяя, с ободком, — она злая. Я её всегда последней мою, чтоб не задиралась. Она, видишь ли, из престижного сервиза, а мы тут черти кто. А вон та, с трещиной, — она меланхоличная, любит, когда ей грустные песни поют. Я ей вчера «Ой, мороз, мороз» напел — она аж заблестела от благодарности.

Я решил не углубляться в психоанализ кухонной утвари. В конце концов, у меня была Книга, которая разговаривала, материлась и имела собственное мнение по любому вопросу. Мне ли удивляться?

Достав Книгу из рюкзака, я раскрыл её на странице статуса. За ночь она успела подсветиться новыми данными.

Статус Антона (утро после первого рабочего дня)

Уровень: 1 (ну, бывает, не всем же богатырями рождаться)

Ранг: Посудомойка-халтурщик (неофициально, но метко)

Освоенные школы: никакие, ты вообще ноль без палочки

Шкала Совести: ---------- (20% — упало ещё на 10% за ночь, потому что ты даже во сне умудряешься халтурить. Я серьёзно, ты во сне так некрасиво готовил, что у меня страницы сворачивались. Так и будешь дрыхнуть — проспишь всю карму)

Текущие дебаффы: «Распухшие руки» (-10 к ловкости, не сможешь нормально чистить картошку), «Запах безнадёжности» (отталкивает противоположный пол, -15 к харизме, даже крысы нос воротят)

Рецепты: 1 (Похлёбка бедняка) — ну, хоть что-то, мог бы вообще без рецептов сидеть

Достижения: «Крысолов-любитель» (носи с гордостью, идиот, не каждый может похвастаться, что убил крысу сковородой)

— Какие ещё пять процентов? — возмутился я шёпотом. — Я спал! Я вообще-то отдыхал, силы восстанавливал!

«Ты во сне воздух испортил, тем самым испоганил атмосферу на кухне, — невозмутимо отозвалась Книга. — Тоже, между прочим, халтура. Карма не дремлет. Она, знаешь ли, круглосуточно работает, без выходных и перерывов на обед. А у тебя обед, между прочим, скоро. Если, конечно, доживёшь».

— Да пошла ты…

Договорить я не успел.

Дверь из зала распахнулась с такой силой, что бедный Кривой подпрыгнул и уронил половник. Половник, судя по звуку падения и последовавшему за ним тоскливому вздоху Кривого, обиделся смертельно и, кажется, уже писал прощальную записку.

На пороге стоял Гуннар.

Но это был не тот Гуннар, который вчера орал на посудомойщиков с ленивой уверенностью хозяина жизни, этакого царька в тазике с грязной водой. Этот Гуннар был бледен, как мука высшего сорта, глаза его бегали, а руки мелко тряслись, словно у него случился внезапный приступ болезни Паркинсона, усиленный ужасом. Он напоминал человека, который только что встретил призрака, занял у него денег, а теперь не знает, как отдавать.

— Антон! — выдохнул он голосом, в котором смешались мольба, ужас и предсмертный хрип оперного певца, которому наступили на горло. — Антон, выручай!