Психиатрия

Глава 1

Утром было тихо и морозно. Как только человек выходил из тепла на улицу, мороз стремительно проникал в него и молча сжимал своими студеными лапами.

Арсений стоял у подъезда и смотрел в зыбкий полумрак, разбавляемый светом блеклых фонарей и лучами невидимого солнца, готового вскоре подняться из-за линии горизонта.

Он вдохнул через нос обжигающе ледяной воздух. Идти не хотелось. Но мороз не давал времени для раздумий, а рождал импульс, приводящий тело в движение. Арсений распрямил спину, отбирая у мороза пространство, и двинулся по белоснежно припудренной дорожке, утрамбованной сотнями шагов.

Цель движения была недалеко: минутах в пятнадцати во времени, если, как говорил Арсений, двигаться с крейсерской скоростью.

Путь лежал по пологому спуску, который в одном месте натыкался на бетонную лестницу, соединенную внизу с мостками, перекинутыми через водоем пограничного характера. В начале своей эволюции это было болото, но из-за беспечности людей, которая иногда бывает и полезной, оно выросло в подобие пруда к середине лета, зарастающего осокой.

Шел быстро, но опасаясь поскользнуться, — осторожно, отрывая при этом стопы на минимум от поверхности. Со стороны могло показаться, что он плывет или скользит в движении, наподобие знаменитой походки Майкла Джексона.

За мостками дорожка петляла по заснеженному пустырю, усеянному отжившим свое бурьяном. А затем смыкалась с въездом на территорию, где стояли краснокирпичные здания в несколько этажей.

Подойдя к одной из дверей, ведущей в здание, Арсений на мгновение замер и посмотрел на желтоватый свет, исходивший из окон. Замер и ощутил ноздрями проникающий наружу запах. Пахло вареной капустой, лекарствами, дешевым табаком, стиральным порошком, хлором и сероводородом из дурно устроенной канализации.

Когда Арсений потянул на себя дверь с тугой пружиной, запахи плотным залпом устремились ему навстречу, пытаясь заполнить собой морозный воздух, отчего Арсений невольно подался назад. Однако в следующий миг он сделал шаг в темную глубину тамбура, отмечая при этом мимолетную мысль: «Когда же освещение сделают», — и сходу столкнулся с чем-то мягким, пахнувшим сладкими духами.

Столкновение совпало с ударом напружиненной двери о косяк, отчего помещение заколебалось так, словно это был толчок землетрясения. Сразу же за столкновением капризный женский голос произнес:

— Молодой человек, осторожнее! И не хлопайте дверью, пожалуйста, придерживайте.

— Прошу прощения, — сказал Арсений, пропуская носительницу духов, видимую только по силуэту. А она, больше не говоря ни слова, бесшумно вышла, оставив за собой парфюмерный шлейф, который быстро растворился в миллионах молекул казенного воздуха.

Это столкновение привело в мгновенное напряжение причинную часть организма Арсения. Он остановился, прислушался к себе, а затем рассмеялся. Он вдруг понял, что эта неведомая женщина явно недовольна своей плотской жизнью, а его тело восприняло все это: толчок, удар, колебания, духи, женский голос — как что-то похожее на оргазм. Как только эта мысль ясно высветилась в сознании, причинное напряжение тут же прошло, будто его и не было вовсе.

Поднявшись по лестнице, Арсений оказался в длинной галерее-переходе. Внутри нее всегда было что-то неуловимо странное. Арсения всякий раз удивляло это ощущение странности, он не находил ее источник, из-за чего про себя называл галерею «дурной бесконечностью».

Арсений любил это место. Бывало, что после особо суматошного дня он дожидался ночи и выходил в галерею, чтобы побыть там в одиночестве. И тогда, особенно если ночь была ясная и полнолунная, у него включалось впечатление, что он не землянин, а пришелец, смотрящий на панораму из отсека инопланетного корабля, потерпевшего аварию на дикой планете.

Света в галерее было мало, он исходил из трех светильников мощь которых не могла покрыть такое пространство. Поэтому пол, уложенный желтоватым кафелем, и стены, по-казенному выкрашенные в голубой и белый цвета, яркими пятнами светились в трех точках: в началах и в середине, вся же остальная протяженность перехода сейчас таилась в предутреннем сумраке. По обеим сторонам галереи были сплошные окна. С левой стороны они глядели на засыпанный снегом сад. В его центре стояли два кедра, к которым линиями сходились деревья и кустарники, очерченные по краю кругом булыжной дорожки, заботливо очищенной от снега больничной братией. Правая же сторона окон с высоты косогора смотрела на ряд холмов, поросших хвойным лесом. Уму, не зажатому в тиски привычных представлений, могло показаться, что на самом деле это вовсе и не лесистые холмы, а застывший в возбуждении земляной океан с накинутым на его волны темно-зеленым покрывалом. Смотря на светлеющее небо с еще заметными следами утренних звезд, можно было представить, что где-то далеко, в стране восходящего солнца, её трудолюбивые обитатели уже начали выкатывать из сумрака отдохнувшее за ночь светило: оно уже брезжило над холмами малиновым светом и зачинало день.

Пройдя «дурную бесконечность», Арсений оказался у белой двери. Подле неё была вывеска, извещавшая белым по синему, что здесь находится:

Психиатрическое отделение № 3

(мужское) принудительного лечения

специализированного типа

Арсений прислушался: за дверью было тихо. Он повернул ручку: дверь была заперта. Тишину нарушать не хотелось, но ничего не оставалось — нужно было шуметь. Машинальным движением палец Арсения точно попал в черную кнопку звонка, будто это было яблочко у мишени. После попадания тишина тут же распалась, словно её порезали ножами пронзительного: дзинь-дзинь-дзинь.

Через секунды дверь распахнулась, и Арсений увидел женщину с темными курчавыми волосами, одетую в медицинскую спецовку салатного цвета. Женщина была не первой молодости, с карими простоватыми глазами, со складками у рта – печатями от привычной улыбки – и кожей, слегка лоснившейся от дневного крема. На её шее, поверх одежды, висела цепочка в крупное звено из тускло блестящего желтого металла. На цепочке был самоцветный кулон с вырезанным на нем языческим1[1] солнцем, которое широко улыбалось. Весь облик женщины говорил: мир хорош, если мне в этом мире хорошо.

— Привет, — добродушно сказала женщина.

— Привет, Галя, — глухо ответил Арсений.

— Не в духе сегодня?

— Почему не в духе? — оживился Арсений. — В духе, Галя, в духе, — и пошёл в раздевалку.

Быстро переодевшись, Арсений прошел в комнату для свиданий, которая, помимо своей прямой функции, служила еще и местом для рутинных собраний персонала отделения, называемых здесь планерками.

Комната представляла собой большую клетку. С одной стороны она была зарешечена окном, а с другой – у неё была дверь из железных сердечек, вместе составляющих решетку, которая находилась в перегородке такого же решётчатого исполнения. Эта перегородка ограничивала собой пространство свободы от пола до потолка.

Посередине комнаты стоял неотъёмный от пола большой прямоугольный стол. Его окружали казенные диваны, обтянутые коричневой искусственной кожей. На стене был стенд с положенной по закону документацией и самодельный плакат со стихотворением А. С. Пушкина:

«Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;

Настоящее уныло:

Всё мгновенно, всё пройдет;

Что пройдет, то будет мило.»

Сейчас со стороны окна, во главе стола, сидел немолодой седовласый мужчина в белом халате, с тускло-голубыми глазами на лице, расчерченном неровной паутиной глубоких морщин. Его глаза слегка щурились и насмешливо смотрели в пространство сквозь массивные стекла очков в роговой оправе. Это был многолетний и бессменный заведующий отделением Юлий Леонидович Дивин.

Заведующий принадлежал к психиатрам старой формации, профессиональная молодость которых совпала со временем царствования в тогда советской психиатрии для кого одиозного, а для кого и неоднозначного Снежневского2[2]. Последний был для Юлия Леонидовича культовой фигурой, вроде библейского пророка. А книги по психиатрии того времени, где автором или редактором был Снежневский, Юлий Леонидович считал средоточием раз и навсегда установленной медицинской истины. И потому предавал им такое же значение, какое истовый верующий христианин придает текстам Священного Писания3[3].

Вместе Юлием Леонидовичем в комнате расположился персонал отделения: врачи, медсестры, медбратья, санитарки и санитары. Большей частью это были женщины разного возраста, и примерно на четверть мужчины, тоже разновозрастные.

Одна из женщин, средних лет, крепко сбитая и ядреная, похожая на кустодиевскую4[4] матрону, с чертами лицами строгими и правильными, медсестра Нина Андреевна, зычным голосом читала из рукописного журнала:

«…больной Экиванов в общении активен, в поведении суетлив. Охотно идет на контакт с персоналом, рассказывает о своей жизни до прибытия в отделение. Раскаивается в своем преступлении, говорит: «Меня бабушка воспитывала, а я её порубил». При раскаянии плачет, причиной преступления считает свое заболевание, сочетанное с употреблением спиртных изделий. Кроме того, Экиванов в течение дня конфликтовал с больным Дарьковым, обвиняя последнего, что тот якобы украл у него зажигалку. В один из моментов между Экивановом и Дарьковым вспыхнула драка, которая была остановлена силами персонала. С обоими больными была проведена беседа. Конфликт исчерпан».

– Нина Андревна, - словно спохватившись, произнес Юлий Леонидович.

– Что значит вспыхнула драка? Почему персонал не отреагировал превентивно на назревающий конфликт?

– Юлий Леонидович, но мы же не можем ходить за каждым больным. Тем более что незадолго до драки Экиванов сказал, что зря грешит на Дарькова, и что зажигалка была неисправная и он её сам выбросил.

– И тем не менее, – наставительно сказал Юлий Леонидович, – обращаю ваше внимание, Нина Андреевна, а также заступившую сегодня смену: вы должны всегда быть начеку, чтобы происшествий не случалось, в частности, драк. Они должны предотвращаться.

– Как будто мы ничего не делаем, - с обидой произнесла Нина Андреевна. - Легкое ли дело, Юлий Леонидович, когда полтора мужика и две женщины на сутки остаются в отделении, где семьдесят с лишним человек мужского пола, почти половина из которых душегубы. И инъекции надо сделать и лекарства разложить, раздать, да и вообще…

При словах Нины Андреевны «полтора мужика» по лицам большинства собравшихся волной прошла едва заметная усмешка. А некоторые как-то особенно выразительно посмотрели в сторону Юлия Леонидовича, но заведующий остался внешне равнодушным к этой смешливой реакции.

– Не душегубы, Нина Андреевна, здесь убийцы не содержатся, у нас находятся на излечении люди, совершившие преступления, которые признаны судом больными. И мужчин у нас по полтора нет, – раздался женский голос с нотками тренированной властности.

Голос принадлежал старшей медицинской сестре отделения: Ирине Юрьевне. Которую и сослуживцы, и больные, за глаза часто называли «старшая», а иногда «страшная медсестра». В зависимости от интонации и настроения говорившего, слово «страшная» могло носить как шутливый, так и опасливый характер.

Ирина Юрьевна была по-женски довольно хороша для своих 45 лет: у неё были большие серые глаза. Они издалека привлекали внимание, а подойдя поближе в них можно было заметить сосредоточенность, чередуемую с расслабленностью и даже скукой. Также выделяли её из толпы нос с небольшой горбинкой и рот с полными губами. Её линии тела, хотя и не раз натыкались на острые углы жизни, не утратили плавности, а объемная грудь вызывала у многих потентных мужчин затаенное чувство уюта.

В нерабочее время Ирина Юрьевна имела покладистый характер. Однако в психиатрической среде, производственной, так сказать, она могла проявлять стервозность, от которой иногда страдали окружающие, стоящие ниже её по иерархии. Однако страдания эти носили, как правило, кратковременный характер. И поэтому местные обитатели, как вольного – к коим относился средний и младший персонал отделения, – так и невольного статуса, коими были отделенческие больные, испытывали к старшей медсестре выученное уважение.

– Вот, вот, мало того что больные, еще и уголовники, – еще более обиженно сказала Нина Андреевна.

– Вы за это дополнительно получаете, и немало по медицинским меркам, – парировала старшая медсестра, преданно посмотрев на Юлия Леонидовича.

– Для кого-то может и немало, – жестко возразила Нина Андреевна, не привыкшая в жизненных баталиях ни отступать, ни сдаваться без боя. Она сделала глубокий вдох перед следующей фразой и от вспыхнувших эмоций стала изнутри раскаляться, отчего её щеки ярко зарозовели, словно у матрёшки.

Но тут Юлий Леонидович спохватился и сходу погасил импульс на раскрутку маховика перепалки:

– Нина Андреевна, продолжайте по наблюдению, пожалуйста.

Та шумно выдохнула, как шаровыми молниями5[5] сверкнула глазами в сторону старшей медсестры, и стала читать дальше.

После ритуального прочтения еще двух или трех описаний поведения больных за прошедшие сутки Юлий Леонидович несколько минут сетовал на появившуюся в СМИ новость о планах властей сократить койки в психбольницах. Затем персонал отделения – каждый на своем месте – отправился мотыжить свой психиатрический надел.

Глава 2

Арсений направился к своей деляне. Путь к ней лежал через служебный коридор, где по ходу движения размешались комнаты для персонала, процедурный кабинет, ординаторская, кабинет заведующего отделением и прочее.

Этот коридор называли «узким», поскольку он был и вправду неширок: едва ли более двух с половиной метров. Где-то после полугода работы в отделении до Арсения дошло еще одно значение слова «узкий» применительно к этому месту. И вряд ли это значение было доступным здесь кому-то еще. Символически название «узкий» можно истолковать как аналог узких врат и тернистого пути – с одной стороны, он вёл в жизнь вечную, читай, в жизнь вольную, то есть на выход из отделения и больницы. А с другой стороны, он соединялся через железную дверь со вторым коридором, вдвое превосходившим по ширине своего узкого собрата. Этот второй коридор здесь называли «широким». Находился он в пространстве, где пребывали больные на излечении. В этом смысле «широкий» коридор был символом широких врат и пространного пути, ведущего к погибели. В данном случае – к погибели нормальной психики. Однако стоит признать, что в современной психиатрии эта погибель бывает и временной. Всё ж таки фармакологическая мысль дает порой ощутимые результаты, и многие больные вполне себе поправляются в процессе лечения.

По пути к двери, открывающей пространство «широкого» коридора, стоял большой аквариум. В нем свой рыбий век коротала аквариумная живность, состоящая из меченосцев и золотых рыбок разного вида.

Арсений остановился у аквариума и посмотрел в немигающие глаза телескопа1[6], медитативно зависшего вплотную к стеклу. Посмотрел и тихо сказал: «Ну, что, рыба, еще одни сутки единственной и неповторимой жизни я кладу на алтарь борьбы с безумием». Потом щелбаном стукнул по стеклу, отчего рыбка плавно вильнула хвостом, сделала разворот и отчалила в зеленоватую глубь аквариума, где продолжила медитацию.

Если бы телескоп мог думать по человечьи, то, скорее всего, он бы озадачился вопросом: «И чего этим людям спокойно не живется?»

Арсений привычным движение открыл хитро устроенный замок, и окрашенная белой эмалью дверь из железа легко отворилась вовнутрь.

По «широкому» взад и вперед – во всю длину коридора – довольно энергично прогуливались больные. Так они восполняли недостаток движения от долгого нахождения в невольном пространстве. Этот маятниковый ход от стены к стене как способ сопротивления гиподинамии известен с незапамятных времен в среде арестантов, коими по сути – хоть и с оговорками – и были эти гуляющие.

Больные шли по одному, иногда по двое, и почти никогда группами по три-четыре человека. Шедшие парами либо разговаривали, либо сосредоточенно молчали, объединённые синхронным ритмом шага.

Если бы их лица увидел человек посторонний, ни разу не сталкивавшийся с подобными людьми, то он, наверное, на какое-то время оробел бы: поскольку наружность многих больных сильно сходилась с внешностью криминальных типов по Чезаре Ломброзо2[7].

Часто это были чрезвычайно негармоничные лица: грубые, словно вырубленные топором и далее не обработанные более тонким инструментом; с узкими и скошенными лбами, тяжелыми надбровными дугами, асимметричными глазными впадинами, с чрезмерно развитыми челюстями и бугристой кожей со следами шрамов. Некоторые из больных были подстрижены под ноль, и сквозь оставшиеся миллиметры их волос были видны следы значительных травм головы. Все это дополнялось странным и даже пугающим непривычного человека выражением глаз, которое являлось следствием душевного страдания и приема нейролептиков3[8].

Впрочем, среди этого брутального собрания было немало и вполне обычных лиц, лишь только их взгляд отчетливо сообщал, что эти люди проживают свою жизнь как-то по-особому.

Неожиданно, как будто фигура собралась из уплотнённого воздуха, перед носом Арсения возникло мрачное, заросшее рыжей щетиной лицо с колючим взглядом исподлобья.

– Мне к Дивину надо! Срочно! Сугубо лично! – заявило лицо, тряхнув головой со всклоченными ярко-рыжими вихрами.

– Воронин, ты бы хоть «здрасьте» сказал. Ведь, целых трое суток не виделись, – дружелюбно заметил Арсений. Попутно захлопнув одной рукой дверь на «узкий», а другой — на мгновение перегородил Воронину путь к ней. После чего продолжил:

– Дивин будет делать обход, тогда ему и скажешь про свое сугубо личное.

– Но мне сейчас, надо, – настаивал Воронин, – сейчас, понимаешь ты или нет?

– Толя, не бузи, — непреклонно ответил Арсений. — Напиши лучше, что у тебя там опять, на обходе Дивину и отдашь.

— У меня бумаги нет, — с отчаянием возразил Воронин.

— Найдешь бумагу, до обхода еще два часа, — сказал Семён и отступил в сторону от ставшего еще более мрачным Воронина.

Анатолий Воронин был подкидышем. Он вырос в детдоме, который по злой прихоти судьбы стал местом падения грузового самолета.

Самолет упал на взлете с полными баками топлива. Толик спасся, но в его сознании с тех пор застряла картина кошмара наяву: из открывшейся двери выбегает в огненном потоке девочка-факел. Она кричит: «Мама! Мама!» и тонет в огне. С той поры в душе Толи появился надлом, который — опять же злым судьбинским путем — привел его в это отделение.

Воронин не был злодеем. Он оказался сначала в тюрьме, а потом на принудительном лечении, из-за старого нерабочего магнитофона, который взял у своего бичеватого4[9] знакомого в счет денежного долга, потому что последний денег не имел и сам предложил магнитофон. Вскоре знакомый передумал и написал заявление участковому о грабеже. А дальше по какому-то злому року, иначе трудно придумать разумное объяснение, слепая Фемида не стала разувать свои глаза…

В СИЗО у Воронина стремительно увеличился надлом, появившийся в день катастрофы. Он стал подолгу проваливаться в сумеречное помраченное состояние, и вел себя в нем так, что даже бывалые зэки порой ощущали липкий страх. В конце концов, сокамерники Воронина пообещали администрации устроить бунт, если та «не уберет дурака».

Тюремный психиатр, придя из отпуска, всё быстро понял. И вскоре Анатолий Воронин, 19 лет от роду, бездомный, не имеющий родственников, временно неработающий, был предъявлен на амбулаторную судебно-психиатрическую экспертизу, в просторечии называемую «пятиминуткой». Тамошние доктора единодушно решили, что Воронин находится в болезненном состоянии, и что его надо лечить, пока он из этого состояния не выйдет. Так Анатолий стал «доизлеченцем». В этом полуформальном статусе он уже второй год и пребывал в отделении № 3.

Здравствуйте, Арсений Андреевич! – Раздался почти детский голос. И Арсений увидел перед собой невысокого подростка, одетого в маловатую – к его габаритам, – синюю, в крупную серую клетку, пижаму. Тот рассеянно улыбался раскосыми – с эпикантусом5[10] – глазами, обнажая неровные зубы в коричневатом налете.

Привет, Экиванов, – ответил Арсений, окидывая взором окружающую обстановку.

– Как дела у тебя?

– Меня Ольга Анатольевна пришибёт, – дурашливо ответил Экиванов.

– Чего это она? – удивился Арсений, и глянул мысленным взором на образ, возникший в сознании, единственной в отделении женщины врача. В этом образе Ольга Анатольевна, одной рукой быстро листала раздел «F» в пухлом МКБ-106[11], а другой - негромко стучала длинными пальцами по столу, словно по клавишам фортепьяно. Арсений отчетливо увидел на её лакированных ногтях узоры под хохлому и образ тут же исчез.

– А я ей говорел: Оля, любимая моя! – улыбаясь, ответил Экиванов. – А она рассердилась, говорит: еще так скажешь – пришибу тебя! Пришибу, говорит.

– Где это было? – спросил Арсений, глядя на ненормально счастливую физиономию.

– Меня Ольга Анатольевна в кабинет вызывали.

– Понятно, – растягивая произнес Арсений. – Назначит тебе лечение, будешь знать, как своим бестолковым языком молотить.

И Арсений пошел по «широкому», посекундно отвечая на приветствия обитателей отделения.

В глубине коридора на топчане сидел немолодой мужчина в медицинской униформе. Вид у него был плохо выспавшегося, а выражение лица выдавало блаженное благодушие. Это был санитар Вася Перемыкин, которого больные прозвали Перемкнутым за неадекватные особенности его личности.

Вася Перемыкин был из разряда людей по общению с которыми нельзя было однозначно понять: нормальный это человек или нет. Для того чтобы внести хоть какую-то ясность в понимание перемыкинской личности, придется войти в анналы психиатрии и вспомнить русского психиатра Ганнушкина7[12]. Он определил бы Василия Перемыкина как врожденно ограниченного, или, говоря без обиняков, как навсегда глупого человека.

Вася сносно учился в школе, имел неплохую память, и даже умудрился получить посредственное высшее образование, чем чрезвычайно гордился. Но эти качества и вехи остались бесплодными: к своим уже немалым годам Перемыкин уже несколько лет тянул санитарскую лямку без явной надежды когда-либо улучшить свое положение. При этом трудоустроен он был в отделение по знакомству. Иначе бы его давно вытурили отсюда за те вопиющие несуразности, которыми было насыщено его поведение здесь.

Возвращаясь к наблюдательному Ганнушкину, отметим, что одной из характерных черт Перемыкина была его увеличенная внушаемость. Из-за неё он часто попадал под влияние некоторых больных, чем те пользовались в своих интересах.

Работать в одной суточной смене со Перемыкиным среди персонала считалось делом хлопотным, поскольку к догляду за больными невольно присоединялся и догляд за Василием. Когда Перемыкин в начале своего санитарского пути с инициативой выполнял свои служебные обязанности, это нередко приводило к разным курьезам, а то и к возбуждению больных, возмущенных его бестолковостью. Поэтому, после примерно года работы в отделении, Вася Перемыкин закрепился на позиции пассивного созерцателя и неуклюжего орудия-человека, способного выполнять по чужому служебному приказу самые простые действия.

– Здорово, – сказал Арсений, протянув Василию руку. Тот, встрепенулся и, рассеянно глядя перед собой, поздоровался, неловко сжав пальцы Арсения.

Затем, потерев лоб, озабоченно произнес:

— Мне надо раньше уйти. В двенадцать начнется.

– Руку мне не сломай, богатырь комнатный, – засмеявшись сказал Арсений, освобождая кисть из тисков перемыкинского приветствия.

— Сказали не есть, — озабоченно продолжил Перемыкин.

— В больницу что ли, или что с тобой? — Спросил Семён, оценивая внешнее физическое состояние Василия: выглядел тот вполне здоровым, только небольшая краснота в его глазах указывала на утомление от недостаточного сна.

— У меня сегодня первая сессия, — неопределенно ответил Перемыкин.

Услышав это, по мысленному экрану Арсения замелькали предыдущие перемыкинские заделья, которые Вася находил себе, чтобы, как он заявлял, стать успешным человеком. В перечне прошлых опытов Васиной самореализации был тренинг ораторского мастерства, распространение подарочных купонов, «правополушарное» рисование, торговля акциями по интернету и изучение английского языка в какой-то протестантской секте. Были у Василия и другие затеи, но все их он и сам вряд ли помнил, так как они быстро сходили на нет и не оставляли в памяти заметных следов, словно это были удары тупого топора по твердому дереву. Самой глубокой зарубкой в его памяти была торговля акциями. Она же оказалась и самой денежно затратной темой: с той поры на Васиной шее незримой гирей висел кредит, взятый в банке под грабительские проценты.