Точка отказа

Часть I. Нулевой допуск

Глава 1. Архитектура уязвимости

Термодинамика — бессердечная дисциплина. Она не прощает компромиссов.

Человеческий мозг эволюционировал миллионы лет, чтобы стать идеальным энергоэффективным механизмом. При массе в полтора килограмма он потребляет жалкие двадцать ватт энергии, лениво переваривая визуальные образы, поддерживая моторику и генерируя редкие вспышки абстрактного мышления. Природа поставила жесткий лимит на этот процессор из мяса и нейронов, защитив его черепной коробкой и гематоэнцефалическим барьером.

Нельзя просто взять и заставить двадцативаттный орган обрабатывать терабайты сырых данных, не нарушив законы физики. Когда разгоняешь биологический вычислитель до промышленных мощностей, он начинает закипать. В буквальном смысле.

— Давление в контуре охлаждения штатное. Подача хладагента — ноль целых, три сотых литра в секунду, — голос Горыныча прозвучал глухо.

Он сидел в центре испытательного стенда глубоководной арктической платформы, принадлежащей АО «ЗАСЛОН». За полутораметровыми титановыми переборками ревело море Лаптевых. Конец ноября, полярная ночь, снаружи минус сорок три по Цельсию и ледяной панцирь толщиной в два метра, сжимающий опоры станции. Но здесь, в герметичной серверной, в самом сердце платформы, пахло озоном, перегретым текстолитом, флюсом и кислым человеческим потом.

Горыныч, сорокалетний ведущий инженер-нейрокибернетик, тяжело дышал. На его голове покоился «Прометей-М» — массивный матово-черный шлем из композитного полимера. От затылочной части тянулась толстая гофра жидкостного охлаждения, уходящая в мобильный компрессор величиной с чемодан.

Внутри шлема сорок тысяч графеновых микроиндукторов, выстроенных в сотовую архитектуру и управляемых кастомным чипсетом, прямо сейчас осуществляли направленную транскраниальную магнитную стимуляцию. Они не читали мысли, как в дешевой фантастике. Они аппаратно прошивали кору головного мозга микроимпульсами, выстраивая двусторонний синаптический мост между живыми нейронами Горыныча и центральным вычислительным кластером платформы.

Генеральный конструктор «ЗАСЛОНа» требовал невозможного — убрать «бутылочное горлышко» интерфейсов. Никаких экранов, никаких клавиатур, никаких зрительных нервов, скорость которых ограничена биологией. Только прямая загрузка в мозг.

— Инициирую подключение внешнего периметра, — сухо продиктовал Горыныч, чтобы микрофон записал лог в журнал испытаний.

Он мысленно подал команду на снятие программного предохранителя. Пинг составил 0,001 миллисекунды.

В ту же долю секунды стены тесной серверной исчезли. Границы его физического тела растворились в потоке телеметрии. Горыныч перестал быть человеком. Он стал платформой.

Вместо глаз он теперь смотрел через МФ РЛК «Заслон» и оптико-электронную систему ОЭС «СФЕРА» на крыше. Он улавливал радиоизлучение низкоорбитальных спутников и тепловые сигнатуры стаи нерп в трех километрах к северу. Он чувствовал базу спинным мозгом — вибрацию турбин микрореактора, напряжение в болтовых соединениях буровой вышки, работу СНО ОП (средств наземного обслуживания общего применения), гоняющих антифриз по тысячам метров труб.

Сознание расщепилось. Позывной «Горыныч» прилип к нему на полигоне еще два года назад, когда первый прототип едва не сжег ему зрительную кору. В сцепке с «Прометеем» его разум работал в три потока, как три головы мифического змея. Первая контролировала автономные функции тела — дыхание, сердцебиение. Вторая обрабатывала входящую сенсорику базы. Третья занималась чистой математикой.

«Внимание. Пиковая нагрузка на гиппокамп. Температура ликвора: 38.5°C».

Интерфейс не выдавал текст перед глазами — Горыныч просто знал эти цифры, как человек знает, что у него затекла нога.

Над ухом зашипел дроссель. Фреоновый контур шлема попытался отвести избыточное тепло от черепа. Мозг инженера сейчас жрал глюкозу в промышленных масштабах. Сосуды расширились, пытаясь прокачать больше кислорода к голодающим нейронам.

Горыныч проигнорировал дискомфорт и сфокусировал внимание на нижнем ярусе платформы. Ледовые датчики передавали микровибрацию. Массив данных обрушился в мозг. Кинематический модуль шлема, используя вычислительные мощности базы, за миллисекунды построил векторную модель напряжения льда.

— В секторе D-4 через сорок секунд образуется микротрещина, — произнес инженер. Голос казался чужим. — Смещение опорной плиты составит три целых и две десятых миллиметра. Давление на сваю — восемьсот тонн. Рекомендую перераспределить балласт в цистернах правого борта.

Он мог бы упиваться этим абсолютным контролем часами. Чувствовать себя богом в машине. Но биология брала свое.

«Температура ликвора: 39.2°C. Угроза термического повреждения тканей. Критическая нагрузка на капилляры».

В висках застучали кувалды. Зрение — настоящее, человеческое — заволокло красной пеленой.

— Экстренный сброс! — рявкнул Горыныч и ударил по рычагу механического расцепителя на пульте.

Магнитный замок щелкнул. Связь оборвалась с тошнотворным рывком, будто его выбросило из стратосферы на бетон. Мир мгновенно схлопнулся до размеров серверной, освещенной холодным светом люминесцентных ламп. В уши ударил гул вентиляторов стойки.

Горыныч судорожно вдохнул, стянул тяжелый шлем и бережно, стараясь не повредить трубки охлаждения, положил его на антистатический коврик.

Из правой ноздри прямо на матовый алюминий пульта упала густая, почти черная капля крови.

Он привычно вытер подбородок тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязный развод. Тремор колотил руки — стандартный откат после «разгона». Истощение нейромедиаторов и падение сахара. Инженер дотянулся до аптечки, выдавил в рот полтюбика энергетической углеводной пасты для спецназа и поморщился от приторно-химического вкуса. Плата за чудо.

Никаких чертежей «Прометея» давно не существовало на твердотельных носителях. После инцидента с попыткой взлома серверов НИИ в Петербурге, кураторы из Минобороны приказали физически уничтожить всю документацию. Архитектура нейромоста, алгоритмы синхронизации и калибровочные таблицы теперь хранились только в одном месте — в виде искусственно сформированных синаптических связей в мозгу самого Горыныча. Он был не просто разработчиком. Он был сейфом из плоти и крови.

Дыхание постепенно выровнялось. Горыныч потянулся к клавиатуре, чтобы зафиксировать результаты в электронном журнале и запустить диагностику шлюза перед отправкой пакета данных на Большую землю. Сервер как раз формировал стандартный лог ледовой телеметрии для спутника ВМФ.

Его взгляд, еще не до конца перестроившийся с машинной логики на человеческое восприятие, скользнул по бегущим строкам кода на боковом мониторе. Пальцы замерли над клавишами.

Аномалия. Внешне все выглядело идеально. Но Горыныч знал архитектуру сети платформы на уровне мышечной памяти. Он заметил рассинхронизацию в пакетной передаче. Двенадцать миллисекунд задержки.

Ни один автоматический алгоритм безопасности не счел бы это угрозой — обычный джиттер, потеря пакетов из-за арктического шторма над морем Лаптевых. Но Горыныч знал, что магистральный оптоволоконный кабель до спутниковой тарелки имеет фиксированное сопротивление. Сигнал не мог задержаться сам по себе. Его что-то утяжелило.

Он развернул скрытый протокол, переведя интерфейс в ручной режим управления маршрутизатором. Внутри стандартной метеорологической сводки, уходящей на спутник, был зашит криптографический контейнер. Теневой маяк.

— Что за дьявольщина? — пробормотал инженер. Сонливость и усталость после испытания сняло как рукой.

Он пустил обратную трассировку, пробиваясь через внутренние прокси-серверы платформы. Кто-то работал очень грязно, но эффективно, маскируя точку отправки и перекидывая сигнал между камерами видеонаблюдения жилого блока. Но маршрутизатор на физическом уровне сохраняет ARP-таблицы. Электричество не обманешь.

MAC-адрес физического порта высветился на мониторе.

Сектор А-1. Кабинет начальника службы безопасности платформы. Майора Кольцова.

Горыныч почувствовал, как по спине пополз холод, который был страшнее арктического ветра за стеной. Безопасник, человек, который проверял персонал до десятого колена, и чья подпись стояла под протоколом изоляции, только что отправил на военный спутник узконаправленный сигнал.

Инженер сбросил доступы Кольцова своими правами администратора нулевого уровня и натравил на контейнер дешифратор. Маяк был упакован не стандартным ключом ГОСТа, а кастомным полиморфным алгоритмом. Такой почерк Горыныч видел лишь однажды, когда анализировал атаки израильского подразделения 8200.

Дешифратор подавился основной частью кода, но сумел вскрыть заголовок пакета. На экран выплюнуло несколько строк текста:

Payload: Слепок биометрии объекта «Горыныч» (Сетка сетчатки, дактилоскопия, динамика походки). Текущие GPS-координаты дрейфа ОКР «ЗАСЛОН-ЛАПТЕВЫХ». Статус внешнего контура охраны: протокол спящего режима активирован.

Горыныч медленно выдохнул. Пар вырвался изо рта — он только сейчас понял, что температура в серверной начала падать.

База больше не была секретной. Внешние датчики платформы, которые он калибровал десять минут назад, внезапно мигнули красным на мнемосхеме и погасли. Связь со спутником оборвалась с характерным щелчком реле.

Снаружи, за титановыми стенами, продолжал реветь шторм. Но внутри платформы повисла мертвая, звенящая тишина. Мышеловка захлопнулась.

Глава 2. Радиоэлектронная тень

Секунду назад дрейфующая база АО «ЗАСЛОН» была неприступной крепостью, надежно укрытой в радиоэлектронной тени и бескрайней арктической пустоши. Теперь она превратилась в подсвеченную мишень.

Горыныч с силой ударил ладонью по красной пластиковой кнопке интеркома на пульте.

— Дежурная смена! Сектор А-1, код «Цитадель»! У нас прорыв связи, подтвержденный слив координат!

Динамик ответил ровным, стерильным шипением белого шума. Внутренняя связь была мертва. Майор Кольцов, человек, чья паранойя годами служила главным щитом проекта, не просто отправил маяк — он аппаратно изолировал отсеки, обрубив локальную сеть на уровне коммутаторов.

Горыныч отшвырнул гарнитуру и бросился к запасному терминалу. Этот монитор был завязан напрямую на внешние камеры периметра по медному резервному кабелю, проложенному в обход основной сети. Старая школа. Ее нельзя взломать удаленно, можно только перерезать кусачками.

Экран мигнул и выдал зернистую картинку с северо-западной мачты.

База никогда не строилась как фортификационное сооружение. Логика генерального конструктора опиралась на абсолютную недосягаемость. Для защиты от белых медведей и гипотетических диверсантов здесь квартировала всего одна сводная рота охраны — около ста бойцов. Обычные контрактники с автоматами, пара крупнокалиберных «Кордов» на вышках да два гусеничных вездехода в ангаре. Они кутались в тулупы, несли вахту на пятидесятиградусном морозе и ждали ротации. Они не были готовы к войне высоких технологий.

Горыныч вывел на экран тепловизионный контур ледового поля с матриц ОЭС «СФЕРА». Ветер гнал плотную стену снега. Пока все было тихо.

Его взгляд упал на матово-черный шлем, остывающий на столе.

Ради этого куска полимера и графена прямо сейчас к базе неслась элита чужой разведки. И Горыныч, как никто другой, понимал почему.

ОКР «Прометей-М» не был инструментом для полярников. Это был абсолютный сдвиг парадигмы в военном деле. Шлем убирал главную проблему современного боя — биологическую задержку. От момента, когда оператор беспилотника видит цель на экране, до момента, когда он нажимает на гашетку, проходит около трехсот миллисекунд. В эпоху гиперзвука и квантовых вычислений триста миллисекунд — это вечность, за которую гибнут флотилии.

«Прометей» делал оператора единым целым с машиной. Человек в этом шлеме мог одновременно управлять роем из десяти тысяч ударных дронов, не печатая команды на клавиатуре, а просто желая их перемещения. Он мог взломать систему ПВО эсминца, просто посмотрев на его радиосигнатуру, потому что мозг в связке с экзокортексом производил криптографические вычисления быстрее любого кремниевого процессора. Шлем превращал одного оператора в тактического бога.

Но главная ценность заключалась в другом. Особенности нейропластичности привели к тому, что алгоритм синхронизации подстроился под физиологию Горыныча. Базовый код мутировал, переплетаясь с живыми синапсами инженера. Нельзя было просто скачать чертежи на флешку — их там больше не было. Архитектура абсолютного оружия существовала только в виде химических связей в его гиппокампе.

Если Моссад заберет его живым, Израиль получит ключ к мировому господству в киберпространстве. Если Горыныч умрет — проект отбросит на десять лет назад.

На экране терминала арктическая пустошь внезапно раскололась.

Они появились не из темноты, а словно соткались из самой пурги. Восемь силуэтов, идущих идеальным клином. Никаких громоздких армейских снегоходов, ревущих двигателями внутреннего сгорания. Группа захвата использовала сверхлегкие тактические электробайки на кевларовых гусеницах. Никакого выхлопа, ни звука. Сами машины и комбинезоны седоков были покрыты радиопоглощающим метаматериалом с активным терморегулированием. На тепловизоре базы они отображались как легкая поземка, температура которой идеально совпадала с температурой льда.

Феерия началась, когда они пересекли стометровую отметку.

Караульный на вышке наконец заметил оптическую аномалию на мониторе системы «СФЕРА» и дернулся к прожектору. Он не успел даже снять автомат с предохранителя.

Один из силуэтов на ходу поднял руку. Вспышки пороховых газов не было — только тусклый синеватый импульс электромагнитной винтовки. Кинетический вольфрамовый стержень пробил бронестекло вышки, аккуратно сняв часового.

В следующую секунду передовая двойка байков взмыла в воздух на ледяном торосе. Прямо в прыжке их пилоты отстрелили по периметру базы четыре цилиндра. ЭМИ-гранаты направленного действия ударили по внешнему кольцу освещения и трансформаторной будке. Галогенные прожекторы лопнули с сухим треском. База погрузилась в первобытный мрак, освещаемый только сполохами пурги.

Горыныч смотрел на монитор, вцепившись побелевшими пальцами в край металлического стола.

Рота охраны среагировала инстинктивно. Взвыла резервная пневматическая сирена, из жилого модуля в слепую метель посыпались бойцы, на ходу передергивая затворы. Они были смелыми ребятами, но сейчас они воевали с призраками, у которых была тотальная фора в технологиях.

Израильтяне не стали ввязываться в затяжной окопный бой. Они ударили хирургически. Байки разъехались веером, беря выбегающих солдат в классический огневой мешок. Заработали бесшумные пистолеты-пулеметы с предиктивной оптикой. На мониторе Горыныча тепловые сигнатуры защитников базы гасли одна за другой. Никаких очередей, только одиночные выстрелы точно в сочленения бронежилетов или в шею.

Бойцы стреляли в ответ, трассеры рвали снежную пелену, но израильтяне двигались по рассчитанным алгоритмам, уходя с линии огня за долю секунды до того, как туда ложилась пуля. Их координация была машинной.

— Они завязаны в локальную тактическую сеть, — прошептал Горыныч. Инженерный мозг даже сейчас автоматически анализировал геометрию боя. — Видят слепые зоны друг друга через визоры. Идеальная синхронизация.

Внезапно картинка на мониторе дернулась. Внешняя гермодверь шлюза жилого модуля, чьи запорные ригели должны были выдержать прямое попадание из РПГ, плавно отъехала в сторону. Майор Кольцов открыл им прямой доступ внутрь периметра.

Группа захвата бросила байки, активировав на них термитные заряды, чтобы не оставлять улик, и скользнула в коридоры станции.

Камера в шлюзе на секунду выхватила их лица — глухие баллистические маски из углеродного волокна с четырьмя паучьими линзами у каждого. Они не стали тратить время на зачистку оставшихся снаружи солдат. Двойка двинулась к реакторному отсеку, чтобы взять под контроль резервное питание, а основные силы — четверо оперативников — направились прямо по техническому коридору В-3.

В серверную. К нему.

В этот момент в лаборатории резко заложило уши. Давление воздуха упало, и изо рта Горыныча вырвался клуб белого пара. Датчики на стене тревожно пискнули: температура в отсеке поползла вниз с пугающей скоростью. Крыса не только открыла двери. Кольцов дистанционно перекрыл контур отопления в лабораторном модуле, сливая горячий теплоноситель прямо в море Лаптевых.

Через десять минут здесь будет минус двадцать. Через пятнадцать — титановая дверь серверной покроется изнутри слоем инея.

Горыныч обернулся. Протоколы безопасности требовали сидеть и ждать. Здравый смысл кричал, что нужно лечь на пол, положить руки за голову и сдаться, надеясь, что Моссаду он нужен в рабочем состоянии.

Но он помнил, как израильтяне только что положили роту охраны. Им не нужен был человек. Им нужен был носитель информации. Как только они скачают его профиль в безопасном месте, ему пустят пулю в затылок.

В коридоре за бронедверью раздались тяжелые, ритмичные шаги.

Инженер потянулся к черному шлему «Прометея». Температура в комнате стремительно падала, и впервые за все время работы над проектом это играло ему на руку. Экстремальный холод — именно то, что нужно системе охлаждения, когда он вырвет заводские ограничители.

Он собирался разогнать свой мозг до предела, за которым заканчивалась человеческая биология.

Глава 3. Аппаратный эксплойт

Температура в серверной упала до минус десяти градусов Цельсия. Выдыхаемый Горынычем пар мгновенно кристаллизовался, оседая инеем на воротнике лабораторного халата. Сквозь герметичную титановую переборку, отделявшую лабораторию от технического коридора, донеслось глухое, ритмичное «Тун-тун-тун».

Это были не шаги. Это был звук работающего гидравлического разжимного инструмента. Оперативники Моссада не собирались тратить время на подбор паролей к замку, который Горыныч заблокировал чисто механически, загнав в пазы стальной шкворень. Они просто ломали саму коробку двери трехтонным давлением.

Горыныч взглянул на шлем «Прометея», покоящийся на столе.

— Время вышло, коллега, — прошептал он посиневшими губами.

Он знал тактику подобных групп. Как только гидравлика ослабнет, в щель бросят светошумовую гранату, а затем войдет двойка щитоносцев. У него было максимум четыре минуты до того, как его скрутят и вколют транквилизатор.

В штатном, полигонном режиме «Прометей-М» работал на тридцати процентах от теоретической мощности. Это обеспечивало относительную безопасность для нейронов оператора и позволяло справляться штатной системе жидкостного охлаждения. На сорока процентах у Горыныча начинала болеть голова. На пятидесяти — лопались капилляры в глазах. Выше пятидесяти процентов никто никогда не поднимался. Срабатывали программные и аппаратные предохранители, намертво отсекавшие питание. В документах это называлось «Протокол сохранения биоресурса».

Горыныч потянулся к инструментальному ящику и достал тяжелые пассатижи-бокорезы с диэлектрическими рукоятками. Плевать на биоресурс. Если его захватят, ресурсом станет вся его страна.

Он перевернул шлем. На затылочной части, под слоем композитной брони, находился сервисный люк, опломбированный сургучом и залитый эпоксидной смолой. Горыныч загнал острие бокорезов под край люка и с хрустом выломал панель. Сургуч рассыпался красной пылью.

Под панелью скрывался МИП — модуль источника вторичного электропитания, и контролирующий его аппаратный КОР-чип. В центре платы горел тусклым зеленым светом крошечный светодиод — индикатор активного «Протокола сохранения».

Горыныч замер на секунду. Рука дрогнула. Он сам прописывал логику этого протокола. Он знал, что сейчас сделает.

Тун.

Тун. Треньк! — снаружи зазвенел металл. Гидравлика смяла петли. Дверь перекосило.

Горыныч стиснул зубы и резким движением загнал губки бокорезов внутрь платы, выкусывая к чертовой матери крошечный кремниевый КОР-чип предохранителя. Зеленый огонек мигнул и погас. Вместо него по контуру шлема зловеще вспыхнула багровая полоса световодов.

Аппаратный лимит мощности был снят. Теперь «Прометей» мог жрать столько энергии, сколько сможет выдать подстанция платформы, и гнать мозг до температур, при которых белок сворачивается за секунды.

Но этого было мало. Горыныч бросил бокорезы и схватил кабель жидкостного охлаждения, тянущийся к мобильному компрессору. В штатном режиме фреон циркулировал по замкнутому контуру. Горыныч с силой выдернул входящий патрубок из компрессора. Синеватая маслянистая жидкость хлынула на пол.

Он быстро вырвал обратный клапан на самом шлеме, разгерметизировав внутреннюю рубашку охлаждения графеновой матрицы.

— Давай, Арктика, поработай на меня, — пробормотал Горыныч.

Тонкая электроника шлема питалась от стабильных двенадцати вольт. Если просто воткнуть в гнездо питания промышленный кабель, микросхемы испарятся за миллисекунду, и шлем превратится в кусок мертвого пластика. Но Горынычу сейчас не нужны были тонкие настройки вычислительного кластера. Ему нужна была грубая, первобытная мощность.

Он вырвал толстый силовой шлейф графеновых катушек прямо из материнской платы шлема. Не тратя время на инструмент, он содрал зубами тефлоновую изоляцию с проводов и внаглую, скруткой, соединил их с оголенными жилами кабеля от трехфазного ИБП серверной.

Триста восемьдесят вольт ударят в обход всех нежных процессоров, прямо на сырую массу индукторов. Шлем издал тихий, нарастающий ультразвуковой писк. Композит заалел, словно раскаленный уголь. Внутри разгерметизированной рубашки шлема фреон мгновенно закипел и начал со свистом стравливаться наружу, превращаясь в перенасыщенный пар с температурой минус сорок. Внутренняя поверхность шлема, которая должна была прилегать к черепу, покрылась толстым слоем инея.

Это было безумие. Технический суицид. Горыныч собирался надеть на голову устройство, которое снаружи раскалено электрическим током, а изнутри проморожено кипящим фреоном, и подать на него напряжение в обход всех трансформаторов.

Его мозг должен был сгореть через минуту. Но за эту минуту он собирался успеть сделать Моссаду очень больно.

БА-БАХ!

Дверь серверной содрогнулась от мощного удара. Вмятина глубиной в кулак появилась в центре титанового листа. Израильтяне перешли к использованию кинетического тарана, но титан выдержал. За дверью послышалась отрывистая команда — штурмовики отбросили таран и начали готовить направленный взрыв.

Горыныч вытер кровь из-под носа — она пошла снова, от одного только вида раскаленного «Прометея». Он глубоко вдохнул, хватая ртом ледяной воздух замерзающей серверной, и обеими руками поднял воющий шлем над головой.

Секунду он смотрел в темноту визора.

— В бой! — прохрипел Горыныч и с силой опустил шлем на голову.

Глава 4. Тахипсихия

Контакт внутренней сферы шлема с черепом отозвался обжигающим холодом. Запертый внутри композитной рубашки кипящий фреон проморозил кевларовую подкладку до состояния сухого льда. Но этот холод Горыныч чувствовал ровно одну секунду.

Затем 380 вольт ударили по графеновым индукторам напрямую, в обход выкушенного аппаратного предохранителя.

В глазах не потемнело — само понятие человеческого зрения перестало существовать. Его мозг, эволюционно привыкший работать на жалких двадцати ваттах мощности, внезапно получил инъекцию сырой, ничем не ограниченной энергии. Это не было похоже на включение монитора. Это было сродни тому, как если бы слепому от рождения человеку напрямую в зрительную кору вживили прожектор зенитного комплекса.

Горыныч закричал, но не услышал собственного голоса, потому что аудиальные центры уже перестраивались под обработку цифровых пакетов.

Синапсы вспыхнули. Нейронные связи начали физически трансформироваться в реальном времени под чудовищным электромагнитным давлением «Прометея». Гиппокамп и лобные доли, лишенные заводских лимитов безопасности, перешли в режим стопроцентной утилизации ресурсов.

Тело инженера выгнулось дугой в рабочем кресле. Пульс скакнул до ста восьмидесяти ударов в минуту. Печень экстренно выбросила в кровь весь неприкосновенный запас гликогена, чтобы накормить закипающий центральный процессор из плоти, а надпочечники залили систему норадреналином.

Синхронизация… 100%.

Аппаратные ограничения: Отключены.

Температура ликвора: 39.8°C. Критический рост.