Эхо Безмолвного края

– Опыта не хватает, честное слово. В книгах одно, на деле – другое. И ещё… – она понизила голос до шёпота, – я в городе платочек любимый забыла. С вышитыми васильками. Мама перед отъездом подарила. Думала, на заставе, может, кто из женщин вышьет…

В фургоне на секунду повисла тишина. Потом Коготь закатился смехом, постукивая костяшками пальцев по колену.

– Платочек… Слышишь, Гном? Человеческие горести. У нас тут Тишина полмира жуёт, а у девы – трагедия с платочком.

– Ясное дело. У нас там именно этим и занимаются, – пробурчал Гном, не открывая глаз. – Вышивка на Заставе – это ж главное развлечение.

– А тебе-то что, борода храпящая? – Коготь хлопнул его по колену. – Тебе и в столице вышивать не станут. Разве что моль в твоём мешке узоры проест.

Гном лишь хрипло фыркнул, что, видимо, и было высшей степенью одобрения.

Зяблик же смотрел на Серафину с какой-то грустной, понимающей жалостью. Его пальцы бессознательно нашли на потрёпанном рукаве пуговицу, пришитую грубо и неаккуратно. Но сама пуговица была новой, наверное была пришита на праздник Нитьей Ночи – «плата Вежцу, чтоб нитки держались, и семья не расползалась». Семья расползлась. Раз парень здесь. С нами. Я не смеялся. От вида этой пуговицы подкатила горечь.

Я перевёл взгляд на Серафину, пальцы которой теперь наивно теребили потрёпанный край плаща.

Третий ранг. В её годы. Его не дают за милые глазки.

Мы везли хищника, завёрнутого в шёлк. И это вызывало чувство тревоги.

Смех в фургоне поутих, сменившись усталым дребезжанием колёс по камням. Серафина устроилась поудобнее на ящике, поджав под себя ноги. Её карие глаза смотрели на меня, словно она не решалась начать разговор.

– Знаешь, я вчера в дороге книжку одну листала, – начала она, и её голос был чист, как журчание горного ручья. – Про фамильяров. Там такие сложные ритуалы описаны, мантры… А с твоим… как его, Пепел? – она сделала небольшую паузу, давая мне возможность поправить её, но я молчал. – С ним тоже надо так? Или он… сам по себе?

Я почувствовал, как в груди зашевелился знакомый холодок. Вот приспешнику Ордена душу изливать я точно не собирался.

– Он не требует ритуалов, – буркнул я, глядя на трещину в дощатой стенке фургона.

– Правда? – она округлила глаза в изумлении. – Как интересно! А как же тогда… связь? Все пишут, что это как голос в голове. А у тебя? – Она наклонилась чуть ближе, и от неё пахло полевыми цветами и чем-то металлическим. – Он просто молчит там, внутри? Или ты его чувствуешь, как… ну, под кожей?

– Он просто есть, – сквозь зубы процедил я.

– Просто есть… – она откинулась назад, и на её лице заиграла тень задумчивости. – А ведь у вас в роду, я слышала, все такие яркие! Фениксы, пламя… А у тебя – совсем другое. – Она посмотрела на меня с сочувствием. – На ритуале, наверное, было очень страшно? Когда ты понял, что он… другой?

Этот вопрос ударил в самую сердцевину. Перед глазами встал тот зал, сияющий от жара, и… другое. То, что я почувствовал на ритуале Призыва, помимо буйной энергии Феникса. Я услышал кого-то еще. Тихий, ледяной зов из самой глубины тени. Я потянулся к нему мысленно, не понимая, что это, просто чтобы узнать. И он… ответил. Выбор был сделан до того, как я осознал его. Это фамильяр нашего рода, однозначно. Другие нам недоступны. Но кого я вытянул из глубин веков – не знал даже отец.

– Я не знаю, – прошептал я, и это была чистая правда. – Он просто… был там.

Серафина задумчиво замолчала, её палец бессознательно выстукивал на колене сложный ритм. И вдруг она снова посмотрела на меня, и в её взгляде не осталось ни капли глуповатости.

– И он приходит сам, – тихо, почти для себя констатировала она. – А ты не можешь его призвать, как твой брат Феникса. Интересно.

Всё её притворное простодушие испарилось. Я отвернулся, чувствуя, как по телу разливается ледяной жар раздражения и гнева. Это был допрос. И инициировал его, без сомнения, сам Магистр Корвус. Внимание такого человека меня вовсе не радовало.

Пока я перебирал в голове чёрные мысли, Серафина, словно почувствовав рост напряжения, снова завела свою шарманку – на этот раз о том, как в детстве перепутала магический компонент с корицей и испекла «летающий» пирог, который едва не унёс крышу семейной пекарни. Солдаты хохотали, а Зяблик даже всплакнул от смеха, вытирая глаза. Она снова была той самой милой, немного глуповатой девчонкой, которая становится душой любой компании.

Я сидел, отгородившись от веселья, которое она так искусно разожгла. Её смех, лёгкий и заразительный, резал слух. Каждая шутка была отточенной деталью её роли.

И за этим спектаклем скрывались вопросы, давившие тяжелее дорожных запасов: зачем я, опальный изгой, удостоился такого внимания? Что отец на самом деле знает? И что в итоге ждёт на краю света, в тени этой вечной Тишины?

Караван, тем временем, въехал в Лес Шепчущих Ветров. Воздух стал гуще, а солнечный свет едва пробивался сквозь сплетённые кроны древних исполинов. Даже солдаты поутихли, невольно приглушив смех. Здесь было слишком тихо. Слишком… настороженно.

И в этой тишине я заметил, как Серафина резко замолкла. Её улыбка исчезла, будто её сдуло ветром. Она выпрямилась, и всё её тело напряглось. Взгляд, до этого такой мягкий, стал острым и пустым – будто она смотрела не на стенку повозки, а сквозь неё, в самую чащу.

Она прислушивалась. Ко чему-то, что было недоступно остальным.

– К оружию. – Её голос был тихим, но в нём не осталось и следа прежнего щебета. Он стал низким, стальным, как заточка клинка. – Здесь что-то не так. Готовьтесь к отражению атаки.

В повозке на секунду воцарилась полная, оглушительная растерянность. Зяблик удивлённо моргал. Гном перестал жевать свой паёк. Все смотрели на неё, не понимая, что происходит.

И только когда её рука сама собой легла на эфес меча, Коготь, глава отряда, отбросил все сомнения. Он не понял, что она услышала, но он понял главное – в её голосе не было места для ошибки.

– ОТРЯД, К ОРУЖИЮ! – его рёв разорвал оцепенение. – ДОСТАТЬ ЩИТЫ! К БОЮ!

ГЛАВА 5. ГУЛ И ТИШИНА

Тишина, наступившая после команды Когтя, была хуже любого звука. Живая, ползучая, она давила на барабанные перепонки изнутри.

Из чащи, будто из ниоткуда, появились они. Не вышли – выплыли, словно серые призраки, сотканные из самого тумана. Трое. Их плащи струились, как тяжёлый дым. Гладкие фарфоровые маски без прорезей были обращены на нас с одинаковым, безразличным вниманием. Это были те , кем дети пугали друг друга в тёмных комнатах по всей Империи. Безликие. Демоны в гладких масках, похожих на овал яйца.

Первый, в центре, медленно поднял руку. Пальцы сложились в странный, вывихнутый жест. Воздух перед Гномом взморщился, словно его накрыло толстым слоем вязкого, невидимого стекла. Гном застыл, занеся топор, мускулы на его руке остались в напряжении. Затем тело бессильно опрокинулось на бок, ударившись о землю с глухим, деревянным стуком. Свирепая гримаса сползла с его лица, оставив лишь пустое, детское удивление. Он не был мёртв. Он был… выключен.

– В оборону, кольцом! – это уже кричала Серафина. В её голосе не было паники – лишь стальная, отточенная ярость.

Её руки взметнулись в странном, отточенном жесте. Воздух завибрировал, заполнившись низким, давящим гулом, от которого заныли зубы. Перед ней проявилась полупрозрачная, мерцающая стена – сгусток искажённого пространства, о который с тихим шипением разбивалась наступающая тишина.

Зяблик выхватил свой маленький арбалет. Его палец уже сжимал спуск, когда его тело дёрнулось – резко, будто по нему ударили невидимым хлыстом. Арбалет выскользнул из ослабевших пальцев, глухо стукнувшись о доски. Сам он замер, слегка покачиваясь. Взгляд стал затуманенный и устремлённый в никуда.

Второй Безликий, слева, не стал прорывать барьер. Он плавно обошёл его, и его пальцы выписали в воздухе сложную вязь. Тени между деревьями сгустились, поползли к нам, как живые щупальца, неся с собой обещание того же оцепенения, что постигло Гнома.

– Не дай им сомкнуть круг! – крикнула Серафина, обращаясь ко мне, но я не понимал, что делать. Я стоял, вжимаясь в стенку повозки, не выпуская эфес меча, который был бесполезен против этой немой магии.

Серафина, не отводя взгляда от теней, сделала несколько резких движений пальцами. Из её кистей высвободились тонкие, визжащие плети мерцающего звука. Они заплясали в воздухе, обрубая щупальца тени с сухим треском. Но даже когда заклинание Серафины рассеялось – я все еще чувствовал в ушах тот противный писк звуковой плети.

И тут третий Безликий, тот что справа, оказался рядом со мной. Он не бежал – он сместился, будто он был фигурой на доске, которую переставил невидимый игрок. В пальцах Безликого уже мерцала игла из чёрного обсидиана… впитывающая свет. Вокруг её острия клубилась чёрная дымка, от которой слезились глаза. Я знал – это не яд. Это нечто похуже.

Я отшатнулся, спина больно ударилась о торец ящика. Бежать было некуда.

Игла поплыла ко мне, медленно и неотвратимо, оставляя за собой в воздухе чёрный, дымчатый след. Ледяной комок в моей груди сжался в точку, а затем схлопнулся. Беззвучно. Словно в моей грудной клетке образовалась чёрная дыра, воронка, всасывающая в себя всё. Меня вывернуло наизнанку. Стало пусто. Будто всё тепло, все звуки, сама жизнь вокруг втянулись в ту пропасть у меня в груди. Я задышал хрипло и прерывисто, ловя ртом жидкий, безвкусный воздух.

Чёрная дымка, клубившаяся вокруг острия, не рассеялась – её стянуло к кончику иглы, будто невидимой нитью, и впитало в твёрдый обсидиан. Игла на миг почернела так, что на её фоне ночь показалась бы серой, а затем – погасла. Обсидиан стал просто тусклым, безжизненным камнем.

Безликий замер. Его маска, до этого идеально неподвижная, наклонилась слегка в сторону. В этой перемене читалось непонимание, переходящее в холодный интерес.

Серафина, обернувшись на звук моего хриплого дыхания, резко толкнула воздух в нашу сторону. Прозрачная волна, полная сконцентрированного гула, ударила Безликого и отшвырнула его прочь, в кусты.

Наступила тишина. Оглушённая, звенящая. Мы стояли среди тел наших спутников. Они не были ранены. Они были… очищены. От воли, от памяти, от самих себя.

И тогда центральный Безликий, будто не замечая происходящего, медленно поднял руку. Сжал кулак. Воздух вокруг застыл, а затем начал умирать. Цвета сползали, как старая краска, звук истончался до тихого шипения пустоты. Кусок реальности размером с человеческую голову расползался, превращаясь в идеальную, абсолютную Пустоту.

Серафина что-то прошипела сквозь зубы и послала в эпицентр сокрушительную резонансную волну. И ничего. Волна утонула, бесследно. Она атаковала снова, и снова – с тем же результатом. Её магия, вся её мощь, была бессильна против наступающего Ничто.

И снова это был не я. Это был Голод. Ледяной вихрь в моей груди взорвался, не наружу, а внутрь. Создавая бездну. Я согнулся пополам, из горла вырвался хрип – не крик, а звук высасываемого воздуха. Давило. Изнутри. Будто кости хотели сложиться, схлопнуться в эту черноту под сердцем. Я рухнул на колени, давясь сухими спазмами, мир поплыл.

Сквозь пелену в глазах я видел, как та сфера не-бытия дёрнулась, сжалась, будто её проткнули. И с глухим, сочным хлопком, будто лопнул огромный пузырь, – исчезла. На её месте осталось лишь дрожащее, искажённое марево, которое тут же расплылось.

Трое Безликих замерли. Не в боевых стойках, а в странных, прерванных позах. Все три маски были обращены на меня. Неподвижно. В их слепой бесстрастности теперь читался вопрос. Холодный, лишённый эмоций интерес. Они синхронно отступили на шаг. Потом ещё один. И, не оборачиваясь, стали таять в чаще, растворяясь в тенях, из которых и появились.

Я сидел на коленях, опираясь о землю дрожащими руками. Во рту был привкус меди и пепла. На траве, досках повозки, моих руках – лежал тонкий, узорчатый иней. Он уже потел и таял, оставляя тёмные влажные пятна. Серафина приблизилась. Она не произнесла ни слова. Её взгляд скользил по мне – пристальный, взвешивающий, будто она видела не человека, а явление. И её губы растянулись в улыбке. Это была улыбка учёного, нашедшего редчайший, не поддающийся классификации экземпляр. Она медленно обошла меня кругом, её шаги были бесшумны. Затем, так ничего и не сказав, развернулась и пошла проверять пульс у Гнома.

ГЛАВА 6. ЧУЖАЯ НОТА

Потребовался целый час, чтобы солдаты начали походить на людей, а не на заводные куклы с перебитыми пружинами. Сначала дрогнул палец Зяблика. Через десять минут Гном издал хриплый, бессмысленный звук. Они возвращались по частям, и каждая давалась им с трудом. Их боевой дух был не просто надломлен – он был выжжен дотла, оставив после себя лишь пепел усталости.

Мы ехали молча. Мышцы ещё дёргались от недавнего напряжения, в висках отдавалась собственная кровь, смешиваясь с оглушительной тишиной, что воцарилась после гула. Весёлая обстановка была смыта, как пыль с дороги. Даже лес вокруг казался притихшим и враждебным.

Фургон оглушительно трясло, но тишина внутри была гуще дорожной грязи. Её нарушил сдавленный всхлип Зяблика. Парень весь съёжился, вжимаясь в запасное деревянное колесо.

– Э-это… д-демоны, что ли? – выдохнул он, и его глаза были полыми от ужаса.

– Хуже, – Коготь, обычно невозмутимый, с силой провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него остатки чужой воли. – Куда хуже.

– Вы про этих чудаков? – Серафина покачала головой, и прядь каштановых волос упала ей на щёку. – Не стоит так пугаться. Это же просто Квиетисты. Фанатики, которые верят, что лучше всего – это тишина. – Она обвела всех тёплым, участливым взглядом. – Они никого не убивают. Просто… приводят в состояние покоя. Правда, бывает и такое, что навсегда.

От её слов по коже пробежал холодок. «Приводят в состояние покоя». Так могли бы сказать о внуках, убаюканных бабушкой, а не о воине, чей разум был обращён в ничто.

– Фанатики, – Коготь выплюнул слово, как прогорклый комок. – И с ними что, никто не может сладить? Ваш хвалёный Орден?

На её лице на мгновение мелькнула тень – не раздражения, а скорее лёгкой досады, будто её отвлекли от важного размышления.

– Орден делает всё, что в его силах, – произнесла она, и сладость в голосе чуть померкла, обнажив стальную оправу. – Но они, знаете ли, как дым. Их не возьмёшь клинком. Да и бегают в основном вдоль Границы.

– Значит… они пришли за тобой? – тихо спросил я, чувствуя, как Градаль в груди начинает шевелиться.

– О, нет! – Серафина снова заулыбалась, но теперь её улыбка казалась натянутой, как струна. – Врядли они нападали с какой-то целью. Но не беспокойтесь, – она сделала ободряющий жест, – мы их обязательно угомоним.

– А мы-то тут при чём? – голос Зяблика сорвался на визгливую ноту. – Мы не маги! Мы… мы просто едем!

– Право, не знаю, – Серафина развела руками, будто сбрасывала с них назойливую мошку. – Может, вы им просто… не понравились.

И в этот миг её взгляд на мгновение скользнул по мне. Быстро. Нечаянно. Для всех остальных – ничего. Для меня – будто прыжок в прорубь.

Бой с Безликими оставил незримую, но прочную трещину в отряде. Солдаты больше не болтали на привалах. Они выполняли обязанности с мрачной, автоматической точностью: разводили костры, варили безвкусную похлёбку из сушёной баранины, чистили оружие, не глядя друг на друга. Смех больше не звучал. Даже Коготь, обычно такой бодрый, теперь лишь хмуро курил у колеса повозки, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя.

Серафина вернулась к своей роли милой попутчицы, но трещина была и в ней. Её улыбка стала реже, а в моменты, когда она думала, что её не видят, её лицо застывало в маске холодной сосредоточенности. Мы не разговаривали. Между нами висела невысказанная тайна того боя – тайна моей аномалии и её безмолвного признания.

Молчание и гулкая пустота внутри меня длились до самого вечера. Мы разбили лагерь на безрадостном, продуваемом всеми ветрами плато. Вид отсюда был жутковатым: впереди, на многие мили, расстилались серые, безжизненные холмы, упирающиеся в линию сплошного, молочно-белого тумана, за которым скрывалось всё – солнце, небо, будущее.

Стражи, не сговариваясь, развернули палатки спиной к этому виду.

Я сидел у своего тощего костра… и наконец позволил себе подумать. Не о будущем, не о Серафине, а о том ледяном вихре в груди. О том, что он сделал.

Пепел. Градаль. Проклятие моего рода. Неудачный выбор на ритуале. Источник моего позора.

Сегодня он спас нас всех.

Мысль была настолько чужеродной, что разум отказывался её принимать. Но это была правда. Я медленно, почти боясь, поднёс ладонь к груди, туда, где всегда жил этот внутренних холод.

И тогда я почувствовал.

Не пассивную тяжесть – тихий, ледяной всплеск. Словно глубинный поток под толщей льда наконец нашёл выход. Сначала – лёгкий трепет, будто крыло ночной бабочки коснулось изнутри рёбер. Потом – медленное, робкое движение. Волна крошечных, ледяных искорок пробежала из самой глубины по груди. Невыразимый комок холода пошевелился, отвечая на прикосновение.

Это было похоже на… ласку.

Словно замёрзший, испуганный зверёк, которого впервые погладили. А он, дрожа, тычется в ладонь, чувствуя тепло и понимая, что ему больше не причинят вреда.

Во рту пересохло. Я сидел, не двигаясь, боясь спугнуть это новое, хрупкое ощущение. Всю жизнь я ненавидел эту тяжесть внутри. Боялся её. Стыдился.

А она… она просто была. И ждала.

Я убрал руку, и искорки медленно утихли, оставив после себя лишь привычный холод. Но что-то уже изменилось. Навсегда.

Позор и пустышка обрели голос. И в леденящей тишине приближающегося края мира этот голос впервые показался мне не враждебным.

«Ну что ж, Градаль, – мысленно произнёс я. – Похоже, теперь только мы и есть друг у друга».

Оставшиеся дни пути я провёл, не отрываясь от меняющегося пейзажа. Сначала нас окружали привычные леса и холмы, но чем дальше мы двигались, тем более унылым и выцветшим всё становилось. Деревья казались низкорослыми и чахлыми, птиц почти не было слышно, а небо затянула серая, безразличная пелена.

И вот на исходе одного из таких дней я почувствовал. Сначала – лёгкое покалывание на коже. Потом – тихий, высокочастотный гул в ушах, которого на самом деле не было. Но главное – Градаль. Он… насторожился. Замер, словно прислушиваясь к далёкому, но знакомому зову. Всё тело покрылось гусиной кожей, будто от прикосновения льда.

Никто ничего не сказал. Но я видел, как солдаты инстинктивно поёжились, а их движения стали ещё более осторожными, будто они боялись потревожить что-то огромное и спящее.

Повозка, скрипя, въехала на очередной холм. И я понял. Всем своим существом, каждой дрожащей клеткой.

Мы почти приехали.

Скоро я увижу Тишину. Не на картах, не в донесениях. Воочию. Тихий ад на Земле. Место, где законы мира перестают работать. Место, которое не убивает, а меняет людей навсегда.

И глядя на бледные, напряжённые лица стражников, я задумался о том, что ждёт впереди. Изменюсь ли и я? И останется ли во мне что-то от того, кем я был? Повозка медленно покатилась под уклон.

Навстречу краю мира.

ГЛАВА 7. «ПОСЛЕДНИЙ ВЗДОХ»

Подъём на последний холм был пыткой. Каждый шаг лошадей давался с таким скрипящим напряжением, будто невидимая сила вцепилась в колёса и тянула назад. Воздух загустел, превратился в сироп, впивавшийся в ушные перепонки. Он не просто глушил звук – он выедал мысли, оставляя в голове лишь вязкую, безрадостную пустоту. Мы ехали, захлебываясь молчанием. Даже дышать приходилось через силу.

И когда повозка, наконец, выкатилась на гребень – мир перевернулся.

Впереди, на самой вершине холма, цепляясь за край, ютилось кольцо заставы – ограждение из бревен и камня. Я повернул взгляд направо и увидел Её. Она была страшнее любого чудовища.

Тишина напоминала гигантский, уродливо оплывший купол, уходящий за край зрения. Мир под ним был похож на выцветший гобелен – цвета не просто поблёкли, они забыли, какими должны быть. Серая дымка была однородной, мертвенной, будто кто-то аккуратно вырезал кусок реальности и заменил его плохой копией. Эта бледность обволакивала равномерным слоем каждый кусок того мира. На самой границе, вдалеке, я увидел полузасыпанную телегу. Её колесо наполовину торчало из серой травы с нашей стороны, и было деревянным, рыжим от гнили. А та его половина, что уходила в Тишину, была… идеально сохраненной. Гладкой и серой, как отполированный камень. Без единой трещины.

Вдалеке, в Тишине, я увидел деревню. Сначала я не понял, что это. Вглядываясь в далёкие очертания домов, я почувствовал как дыхание осушается. Дома напоминали погост.

И лишь через мгновение я начал различать замершие силуэты людей. Трое застыли в кругу, склонившись над чем-то. Один – на полпути к двери своего дома, его поза выражала стремительный бег, застывший навеки. А у крайнего дома… мужчина. Или это мешки? Я не мог разглядеть.

Но самое леденящее – у проселочной дороги, ведущей от деревни. Женщина. И цепляющийся за подол её платья силуэт ребёнка, ростом чуть выше её пояса. Ребёнок… Я не мог оторвать взгляд от маленького силуэта. Звон в ушах не утихал. Руки дрожали…

Градаль поёрзал, разливая холод в груди, и замолк. Но это была не тишина безразличия. Это была тишина диалога. Казалось, из той серой белизны доносился беззвучный зов, и мой фамильяр затихал, вслушиваясь в него. От этого холода во мне рождалось нечто вроде… тоски.

Серафина, стоявшая рядом, разглядывала Стену с холодным, профессиональным интересом, но я видел, как сжались её пальцы на эфесе меча.

– Добро пожаловать на Край Света, – хрипло бросил Коготь, и в его голосе не было ни капли сарказма. Была лишь усталая, безраздельная правда.

Повозка с грохотом катилась вперед, к воротам. Мы въезжали не на обычную заставу. Мы въезжали в преддверие ада. Но, одновременно с этим, я чувствовал, что часть меня – та, что была связана с Градалем – не сопротивлялась этому, а с жутким, непостижимым любопытством тянулась навстречу. Тишина уже начинала менять меня. Я знал – увиденное прилипнет к памяти, как ожог. Навсегда.

Въезд в «Последний Вздох» был похож на погружение в больную реальность. Наш караван с грохотом втянулся в распахнутые ворота. Стражи, закутанные в потрёпанные плащи, встретили нас испытующими взглядами. Они смотрели на новоприбывших с молчаливым любопытством.

Мой взгляд зацепился за странное сооружение в самом центре: идеальный круг из гладких, темных валунов. Внутри, на белом гравии, стояли три бронзовые чаши. От них исходил едва уловимый, низкий гул, который я чувствовал не ушами, а где-то в груди – будто кто-то настроил струны моего тела на неслышную ноту. Рядом, в центре круга, стояла каменная пирамида, на которой ровным, почти недвижимым столбом горел огонь. Возле него сидел стражник и, закрыв глаза, неподвижно вслушивался в этот тихий гул, словно оттаивая после долгого соприкосновения с Безмолвием.

Это место не было похоже ни на что виденное мной раньше. Оно дышало ритуальной силой, будто было душой и сердцем всей этой мрачной заставы. Даже сторожевая вышка, расположенная на противоположной от ворот стороне, не привлекала особого внимания на фоне площади – я просто скользнул по ней взглядом и продолжал осматриваться.

Обоз тут же стал центром молчаливой деятельности. Из серых, похожих на крепостные казармы зданий, вышли люди. От них веяло той же странной, выхолощенной энергией, что нависала над этим местом, будто сама Тишина пропитала их кожу и поселилась за их глазами. Они разгружали бочки и ящики с тихой, почти ритуальной сосредоточенностью, без единого лишнего слова. Стоя в стороне, я чувствовал, как их взгляды скользят по мне, ненадолго цепляются и отскакивают.

К нам подошёл один из них, его лицо было испещрено морщинами, как высохшее русло реки.

– Веллор? Командор ждёт, – его голос был низким и хриплым, будто давно не использовался по назначению. Он кивнул в сторону самой массивной постройки из тёмного камня, слева от башни.

Я собрался с духом, но тут же почувствовал лёгкое прикосновение к своему рукаву. Серафина. Она снова была невыносимо мила и сияла ярким пятном в этом унылом мире.

– Ну, вот мы и приехали! – сказала она, складывая руки. – Мне пора возвращаться. Было очень приятно узнать Вас поближе.

Она сделала шаг назад, но затем обернулась, вглядываясь в моё лицо.

– А ведь мы ещё увидимся, Альтерис. Не скучайте. – она развернулась и побежала догонять своих.

«Прям не смогу дождаться.» – подумал я, стянув в комок подкатившую к горлу горечь. Повернулся к стражнику.

– Ведите, – тихо сказал я.

Мы прошли через двор и вошли в толстую, обитую железом, дверь. Стражник толкнул её, и я вошёл.