Эхо Безмолвного края

– У нас новенький! – радостно крикнула «деду» Лира.

Я дёрнулся от неожиданности – прошло всего пара секунд, но я уже забыл про неё.

– Олух, каких поискать. Чуть в Бездну не ушёл в первые же секунды.

– Он же мёртв, – сказал я осипшим голосом. – Зачем ты с ним разговариваешь?

– С чего ты взял? – повернулась ко мне она с надменным взглядом. – Он замер. А мёртв или жив, слышит или нет – этого никто не знает. Мы все можем оказаться там в любой момент. А он был здесь всегда, со времени появления Тишины. Пойдем, барчук, зря шли. Ты все равно не оценил.

Я ещё раз посмотрел на старика в телеге, передёрнулся и поплёлся за Лирой обратно. У меня уже не было сил дрожать, бояться и удивляться. Мне хватило всего этого на сегодня. Одна лишь мысль согревала душу: сейчас будет душная казарма, жёсткая циновка и беспробудный, пусть даже недолгий, сон.

ГЛАВА 11. ЦЕНА ШЕПОТА

Казарма встретила меня спёртым воздухом, запахом пота, дыма и грубого мыла. После леденящей стерильности Тишины эта вонь жизни показалась мне почти что благовонием.

Я скинул плащ и плюхнулся на свою койку, чувствуя, как дрожь, наконец, начинает отпускать моё тело. За веками будто насыпали песка, но стоило их закрыть, как перед ними вставало немое, серое лицо Деда и ощущение того мерзкого гула.

Я лежал, глядя в потолок, на котором плясали отблески очага, и пытался не думать. Не думать о том, что я почувствовал. Не думать о том, что Лира сейчас пишет рапорт о моём «неадекватном поведении». Не думать о том, что где-то там, далеко, мой отец, наверное, предаёт меня анафеме.

Рорик, сидевший на соседней койке и чинивший ремень, бросил на меня короткий, изучающий взгляд, но ничего не сказал.

В казарме было шумно. Стражники, вернувшиеся с патруля или с работ, галдели, перебрасывались грубыми шутками, звенели оружием. Но постепенно шум стал стихать, уступая место оживлённому, деловому гулу. Я приподнялся на локте и увидел, что в центре помещения, на грубом деревянном столе, появилась стеклянная бутылка с тёмно-рубиновой жидкостью. Вино. Не кислятина, а настоящее, столичное, с фамильной восковой печатью на горлышке.

– Ну что, мужики, – раздался хриплый голос Когтя. Он стоял у стола, вертя в руках запылённую бутылку. – Правила старые. Кто перекричит?

– Кости предков! Огневик из Трианы! – засвистел кто-то из стражников. – Где ты такую добычу стянул?

Коготь лишь цинично хмыкнул, и на его лице расплылась довольная, хищная улыбка.

– У меня, братцы, свои каналы, – отозвался Коготь, постукивая ногтем по стеклу с характерным звоном. – Может, у купца оттяпал, а может, у самого лорда-наместника. Не ваша печаль.

Я не понимал, о чём речь, но вокруг уже сформировался круг. Солдаты расселись на койках, скамьях, кто-то пристроился прямо на полу. На лицах – усталые, но оживлённые ухмылки.

Первым вызвался Зяблик. Он встал, сглотнул и, закрыв глаза, проскандировал:

– Колокол! Утренний звон в храме Святого Мартина! Он… он будил весь наш квартал. – Его голос дрожал от старания, и кто-то сдержанно хмыкнул. Но в его словах была такая тоска по дому, что стало не до смеха.

Коготь лишь фыркнул и махнул рукой. Следующим был Гном. Он сидя на ящике, глухо прорычал:

– Скрип тележного колеса. По гравию. Отец возчиком был. Целый день этот скрип в ушах стоял. Ненавидел я его. А сейчас… – он замолчал, будто поперхнулся.

Говорили и другие. Один вспомнил гул толпы на празднике Урожая, когда сотни голосов сливаются в один сплошной, весёлый рокот. Другой вспомнил крик чаек над портом. Еще один, помоложе, вспомнил треск сучьев в костре, вокруг которого они с братом жарили пойманную в ручье рыбу:

– Она так вкусно шипела на углях, – добавил он, и по казарме пронёсся одобрительный гул.

И тут Рорик, до сих пор молча наблюдавший, тронул меня за локоть.

– Иди, – тихо сказал он. – Все новички пробуют.

– Я… я не знаю, – растерялся я.

– Придумай. Любой звук. Кроме звона своей фамильной посуды. – он едва заметно ухмыльнулся.

Меня подтолкнули в центр круга. Десятки глаз уставились на меня. Я чувствовал себя идиотом. Что я мог им предложить? Рёв арены? Он был для меня символом позора. Горн Веллоров? Слишком вычурно.

И тогда, сам не зная почему, я сказал первое, что пришло в голову.

– Шуршание страниц, – мой голос прозвучал сипло. – В старой библиотеке. Там пахло пылью и кожей. И было так тихо, что слышно, как переворачивается пергамент.

В казарме на секунду повисла тишина. Потом Коготь фыркнул:

– Книжки! Это не звук, а шепот!

Рорик, не меняясь в лице, вставил:

– Ты то откуда знаешь что такое книги? В таверне их не найти.

Казарма потонула во взрыве хохота. Коготь, вытирая проступившие от смеха слезы, посмотрел на меня и едва заметно кивнул. Я кивнул в ответ

Спор не удался. Бутылку в итоге забрал седой ветеран, вспомнивший грохот разбивающихся о скалы морских волн у него за спиной, когда он в детстве ловил крабов.

Я не выиграл. Но когда я вернулся на свою койку, ко мне подошёл Зяблик и молча сунул в руку лепешку с тмином.

– Неплохо для новенького, – тихо сказал он и отошёл.

Я сидел и жевал эту чёрствую лепешку, слушая, как вокруг снова завязываются разговоры, смех, споры. И вдруг я понял: в библиотеке, среди этих страниц, я был собой. Это был мой звук. Единственный. И сейчас этот тихий, никому не ведомый шёпот купил мне кусок чёрствого хлеба и место у этого огня.

И впервые с того дня, как отец объявил мне о наказании, сон пришёл быстро. Без метаний.

АКТ II. ДОРОГА БЕЗГЛАСЫХ

ГЛАВА 12. КРУГ

Меня вырвало из сна в пустую казарму. Резкий солнечный луч, пробивавшийся в пыльное окно, резанул по глазам – я проспал подъём. Вчерашний день прилипал к сознанию клочьями, как кошмар. Привкус пепла на языке, ледяная вибрация в костях, резкий голос Лиры… и долгая дорога назад, которую я помнил смутно, будто меня вели под руку.

Я вышел на улицу. Первым, кого я увидел, был Рорик. Он стоял у стены, будто поджидал. Его взгляд скользнул по моему лицу.

– Ну как ты? – спросил он просто.

– Замечательно, – мой голос прозвучал сипло.

Рорик коротко усмехнулся и кивнул.

И я, ни о чём не думая, поплёся через двор. Мои ноги сами понесли меня туда, где вчера нашёл что-то вроде якоря – к центральной площади, к Кругу с его поющими чашами и странным огнём.

Я ступил на белую гравийную насыпь. Громкий хруст под сапогами взрезал тишину, будто я разбил хрустальный купол. После вчерашней бездонной немоты этот звук был кощунственно громким.

Мой взгляд скользнул по тёмным, отполированным дождями валунам, очерчивающим круг. Они лежали молчаливыми стражами, храня покой этого места. Потом я увидел их ближе – три большие чаши из тёмной меди, стоящие на каменных тумбах. Шары парили в воздухе в сантиметре от краёв чаш. Ветер, едва уловимый, покачивал их. И от этого призрачного касания рождался гул, который чувствовался кожей. Он был похож на звук, что остаётся в ушах после колокола, и рождался где-то глубоко в груди.

Огонь в центре не колыхался и от него почти не исходило тепла. Но его свет был настолько чистым и ярким, что, казалось, мог прожечь дыру в пелене усталости на моих глазах.

Я дошёл до одной из грубых скамеек и опустился на неё, закрыв глаза. Тихий гул чаш обволакивал меня, входил в самое нутро. И по телу, сражённому вчерашним холодом, медленно, лениво начало разливаться тепло. Не физическое, а тепло спокойствия. Ощущение, будто с плеч свалилась невидимая каменная плита.

Даже Градаль, обычно ворочавшийся ледяным комом тревоги, затих – словно прислушивался, оценивал. Просто успокоился, будто этот гул был единственным звуком, который он был готов слушать. Впервые за долгие дни внутри воцарилась тишина – не мёртвая тишина Той Стороны, а мирная, живая.

Я сидел, утопая в редком покое, когда её голос разрезал тишину, словно нож – шёлк.

– Их называют Поющие Чаши Времени. А огонь – Очаг Памяти.

Я не пошевелился, глаза так и остались закрыты, но ощутил, как мой хрупкий покой рухнул в бездонную пропасть. Серафина. Бездна!

– Это дар нашего Ордена этому месту, – продолжила она, и я услышал, как хрустит гравий под её лёгкими шагами. – Успокаивает, правда?

Я выдохнул и открыл глаза. Она стояла рядом, всё такая же хрупкая и миловидная, в своем безупречном доспехе Резонантов. Её карие глаза с любопытством изучали меня.

– А ты недолго пропадала, – сказал я, и в голосе проступила усталая досада.

– Торопилась со всех ног, – она улыбнулась без тени раскаяния. – Вдруг бы ты в беду угодил без меня.

– Очень мило, – вздохнул я, глядя на огонь.

Гравий хрустнул – Серафина подошла ближе и присела на корточки рядом со скамьей, чтобы оказаться на уровне моих глаз.

– Ты зря ко мне так относишься, – сказала она и на её губах играла лёгкая, почти застенчивая улыбка. – Я тебе не враг. Я здесь – чтобы помогать и защищать. Да и весь Орден Резонантов всегда и всё делает во благо Империи.

Она обвела жестом Круг, где тихо пели чаши.

– Вот хотя бы эти Чаши… Какой прок от них Ордену? Никакого. Ни власти, ни богатства. Но мы создали их, чтобы облегчить жизнь тем, кто несёт самую тяжёлую службу. Чтобы их души не разъедала Тишина. Разве это поступок врага?

Я промолчал, стиснув зубы. Возразить было нечего. И это раздражало больше всего.

Серафина тоже замолчала. Тишрна длилась минуту, а может, и дольше. Она было не пустой, а тягучей. Резонант изучала моё лицо, мой потухший взгляд. Затем наклонилась ко мне и её голос стал тихим-тихим, почти интимным шёпотом, который едва пробивался сквозь гул Чаш.

– А хочешь узнать, какую тайну твой род скрывал веками? Истинную историю твоего Пепла?

Моё сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной силой. Я невольно поднял на неё взгляд. В её глазах была решительность.

И тут же, в ответ на её слова, в груди зашевелилось. Градаль, только что мирно дремавший, сжался в ледяную иглу. Не ярость – предостережение.

Мы смотрели друг на друга – она с предложением, я – с внутренней бурей. И я медленно, почти против воли, кивнул.

Улыбка Серафины стала чуть шире.

– Твой род, Веллор, не всегда поклонялся одному лишь Фениксу, – начала она, и её слова ложились в тишину, как капли в бездонный колодец. – Когда-то, в самой глубине веков, Пепел и Феникс были неразрывны. Две стороны одной медали. День и ночь. Вспышка и её отголосок. Они следовали друг за другом, дополняли друг друга. И твои предки выбирали того, кто был ближе их душе.

Я замер, не в силах пошевелиться. Этого я не находил ни в одной книге, ни в одном свитке в семейной библиотеке.

– Но чем больше росла мощь Веллоров, чем громче звучало их имя, тем больше в них говорила жажда силы. Яркой. Неоспоримой. Пепла выбирали всё реже, всё с большим пренебрежением, предпочитая грубую мощь Феникса. Его тихую, умиротворяющую силу стали считать… ущербностью.

Она сделала паузу, давая мне принять это. Слово «ущербность» упало на дно сознания густым осадком. Ведь именно так я и чувствовал себя всю жизнь.

– И за тысячу лет твой древний, могучий род… попросту забыл. Забыл о половине своей собственной души. Твоих предков с Пеплом стали считать браком, ошибкой крови. Именно эту мысль в тебя вбивали с детства, не правда ли?

Я впился в её глаза, и поглощал историю своего рода, словно бездомный – краюху хлеба.

– Упоминания о втором фамильяре… целенаправленно вымарали из всех семейных хроник. Вычеркнули. Словно его никогда и не было. О нём… забыли. Стерли из памяти, как позорную страницу.

Я почти перестал дышать. Это не проклятие. Это… наследие, которое род счёл позорным и похоронил. Градаль в моей груди был мёртвенно-тих, словно прислушиваясь к эху давно забытой печали.

– Эй, голубки! Прошу прощения, что врываюсь. – окрик Лиры разрезал воздух, выводя меня из оцепенения.

Она стояла в нескольких шагах, скрестив руки, и смотрела на нас с выражением глубокого, почти профессионального раздражения. Её взгляд скользнул по моему потерянному лицу, и она тяжело вздохнула,.

– Веллор, – её тон не выдавал никаких эмоций. – Командор ждёт. Немедленно. Кажется, пора отчитаться за вчерашние танцы с бурей.

Серафина плавно поднялась, её лицо снова стало маской милой, ничего не значащей учтивости.

– Не задерживай командора, Альтерис. Надеюсь, мы ещё продолжим нашу… беседу.

И, бросив мне на прощание многообещающий взгляд, она так же бесшумно удалилась.

Лира проводила её взглядом, полным глубочайшего неодобрения, после чего её зелёные глаза снова уставились на меня.

– Чего ты с этой змеей шепчешься? – она развернулась и пошла, бросив через плечо: – Шевелись, бедствие. Мне ещё за тебя отдуваться.

Я, всё ещё оглушённый, поплёлся за ней, мысленно согласившись с её определением.

Дверь в кабинет Валгора была приоткрыта. Лира, не стучась, толкнула её, пропустила меня внутрь и тут же скрылась, бросив на прощание:

– Он весь твой, командир. Я своё уже отсказала.

Дверь захлопнулась с финальным стуком.

Валгор стоял у своей бойницы, спиной ко мне. Комната была погружена в молчание, нарушаемое лишь потрескиванием слабого огня в очаге.

– Веллор, – наконец прозвучал его низкий, подземный голос. – Объясни. Вчера. С самого начала.

Он медленно развернулся. Его лицо было невозмутимо, но в глазах, маленьких и усталых, горел холодный, испытующий огонь. Старый страх перед отцом сплелся с новой, ядовитой обидой. Мой род забыл. Предал. И я здесь, на краю света, чтобы отвечать. за последствия этого предательства.

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как смесь гнева, обиды и леденящей правды поднимается к горлу.

И я начал говорить.

ГЛАВА 13. ЛЁД И ВОЛЯ

Я закончил. В кабинете повисла тишина. Густая, как по ту сторону Границы.

Валгор медленно перевёл на меня свой тяжёлый, каменный взгляд.

– Лира доложила, – его голос был плоским. – Что ты не просто остановился. Ты «потянулся к ней». Так?

Я кивнул и добавил:

– Я почувствовал призыв.

– «Призыв», – Валгор тихо повторил это слово, будто пробуя его на вкус. – Здесь у каждого свои фантомы. Одних тянет, других пугает до потери пульса. Не в этом дело.

Он отодвинул со стола карту Соластры и упёрся в меня взглядом.

– Ты в курсе, что был в шаге от ампутации? Если бы ты коснулся Тишины, Лира отрубила бы тебе руку по локоть. Сразу. Пока серость не поползла выше. Иногда отрубают – а она всё равно ползёт.

Он сделал паузу, давая мне осознать эту мысль.

– Твоё «чувство», Веллор, – его голос понизился, и каждое слово врезалось в память, – чуть не сделало тебя калекой. Или убило. Мне плевать на твои ощущения. Выживают здесь те, кто умеет слушать приказы, а не голоса в голове. Понял? Следующий раз, когда тебя что-то «позовёт», у тебя не будет второй попытки. Будешь слушать Лиру, как будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что так оно и есть.

Я стоял, всё ещё чувствуя призрачный холод лезвия на своей коже. Его слова не звучали угрозой. Они были проще и страшнее – констатацией рабочего момента, вроде «перед стрельбой проверяй тетиву».

– Сейчас у меня для тебя новое задание, – Валгор откинулся на спинку стула, и скрип дерева прозвучал оглушительно громко. – Завтра после полудня Лира Торн идёт внутрь. – Он сделал паузу, давая мне прочувствовать. – И ты с ней.

Я не дрогнул. Стиснул зубы, глядя сквозь камин.

– Твоя задача – оставаться на Границе. Не пересекать её ни при каких обстоятельствах. Ты – её связной и страховка. Если с ней что-то случится, ты немедленно возвращаешься и докладываешь. Понял?

Я ответил, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал:

– Так точно.

– И поскольку твою «восприимчивость» мы уже оценили, – в голосе Валгора проскользнула ирония, – с вами отправится Резонант. Наблюдать. В первую очередь – за тобой. Чтобы ты опять чего не вычудил. Всё ясно?

Резонант. Серафина. Идеально. Ад с двумя надзирателями: одна готова калечить, вторая выуживает душу.

Валгор смотрел на меня, ожидая ответа. В его глазах я прочитал последнее, неозвученное предупреждение.

– Всё ясно, командор, – сказал я, чувствуя, как холодная решимость вытесняет остатки страха.

– Тогда пошёл. Утром – найди Рорика. Первую половину дня помогаешь ему.

Я вышел из кабинета Валгора, и дверь захлопнулась за мной с глухим стуком. Не в казарму. Не к Кругу. Я свернул в узкий, глухой проулок между складами, где пахло старым деревом и плесенью. Прислонился лбом к шершавому, холодному камню.

В ушах стоял ровный гул – не от Чаш, а от собственной ярости. «Отрубить конечность… Твою восприимчивость… Чтоб не вычудил…»

Я сжал кулаки, чувствуя, как пальцы немеют от напряжения. И тогда я обратился к нему. Не как к проклятию… А как к единственному существу в этом мире, которое меня поймёт.

«Слышишь?» – мысленно бросил я в ледяную пустоту в груди.

«Слышишь, как с нами говорят? Как с браком? С опасным уродцем?»

Градаль не ответил привычной тревогой. Он затих, прислушиваясь.

«Так больше продолжаться не может, – сформулировал я мысль, обращаясь к нему так, словно мы стали заговорщиками. – Нас предали. Нас забыли. Нас хотят сломать или использовать. Отец. Орден. Все.»

Я выпрямился, оторвавшись от стены. Внутри, сквозь ярость, начала пробиваться странная, ледяная ясность.

«Но мы – не неудачники. Мы – наследники силы, которой они испугались. Которую пытались стереть.»

Я сделал глубокий вдох, и в груди обжигающе холодно отозвался Градаль. Не трепетом – медленным, мощным пульсом. Будто просыпаясь.

«…И это их ошибка. Мы не будем больше прятаться. Мы должны взять себя в руки. Прямо сейчас.»

Это была не бравада. Это было решение. Принятое там, в глубине, где сливались наша воля – моя и его.

«С сегодняшнего дня, – мысленно пообещал я ему и себе, – мы будем смотреть им в глаза. Не как испуганный мальчик. Как Веллор, помнящий о наследии. И пусть увидят в нашем взгляде не слабость, а ту самую силу, которую вычёркивали из истории.»

Я оттолкнулся от стены и шагнул из сырой тени проулка на залитый бледным солнцем двор. Походка стала твёрже, спина – прямее. Я не знал, что ждёт меня завтра у Границы с Лирой и Серафиной.

Но я был готов идти навстречу Тишине. Впервые – не как жертва. По своей воле.

ГЛАВА 14. КАМЕННЫЙ ХЛЕБ И ПРИЗРАКИ

Толчок в бок выдернул меня из липкой мути сна. Я с трудом оторвался от подушки, тело отозвалось тупой ломотой. Над койкой стоял Рорик. В руках у него были две деревянные миски.

– Подъём. Дежурство на кухне. Повар Грим слёг. – Его голос был ровным, без насмешки, но и без особой теплоты. Отработанный тон человека, который будил десятки таких же новичков.

Я приподнялся, пытаясь отогнать обрывки сна.

– Я… гарнизонный страж, – пробормотал я, пытаясь придать голосу твёрдости. – Не повар.

Рорик коротко хмыкнул и поставил одну из мисок на табурет рядом с койкой.

– Здесь все пашут. Если не хочешь жевать подмётки, иди режь овощи. Давай, Веллор. Покажем, что знатные руки не только за бока держаться умеют.

Я откинул грубое шерстяное одеяло и поднялся. В груди, Градаль спал, тяжёлый и безразличный, словно кусок речного льда. И, взяв миску с табурета, окончательно проснулся.

Кухня встретила волной густого, влажного жара. Воздух был пропитан запахами дыма, кислого теста и чего-то ещё – сладковато-терпкого, вроде полыни. В дальнем углу, у пылающего жерла печи, копошился невысокий, коренастый мужчина с вытянутым лицом и пышной бородой. Это, наверно, и был Борк. Он что-то помешивал в котле, размером с небольшую бочку, и его движения были ленивыми и неспешными, как у медведя в берлоге. Он не посмотрел на нас, лишь кивнул на зловещую груду мешков в углу.

– Картоха, – проскрипел он хрипло. – Чисти. Пока пальцы не сотрёшь в кровь. Потом капусту руби.

Я подошёл к мешкам. Взял в руки зазубренный кухонный нож, сел на деревянный ящик между открытым мешком и чугунной миской. Рорик тем временем принялся с удивительной ловкостью нарезать какие-то сушёные коренья, его движения были быстрыми и точными.

– Ты давно здесь? – спросил я, больше чтобы разрядить молчание, чем из настоящего интереса.

– Три года, – не глядя на меня, ответил Рорик. – Пришёл пацаном, почти как Зяблик.

Нож в моих руках скользнул, сдирая грубую кожуру. Движения приходили сами – неуклюжие, но узнаваемые. Пальцы помнили. В детстве, пока Кассий осваивал первые заклинания, я частенько что-то строгал, мастерил. Те же силки ставил по всей округе. И не важно, что они ниразу нормально так и не сработали. Мне нравился сам процесс. Это была моя маленькая, тихая тайна.

Я счищал кожуру, глядя на спокойные, уверенные движения Рорика.

– Тебя сюда что принесло? На штрафника не похож.

Нож Рорика на секунду замер.

– Долги. Отцовские. – Тон был плоским, будто он сплёвывал слова. – Твоему же вассалу, кстати. Забавно, да?

Во рту у меня пересохло. Я молчал, чувствуя, как по щекам разливается краска.

– Но когда отработаю долг, – лицо Рорика расплылось в мечтающей улыбке. – Уйду в деревню какую, найду себе девицу и дом построю. Гори она огнём, эта Тишина.

Я так и не находил слов и продолжал молчать. Что ему сказать? Что все будет хорошо? Что отработает, найдёт, построит? Это он знал и без меня.

– А ты? – его голос прозвучал тише, но острее. – Мессира с твоей кровью сюда не сослать просто так. Устроил погром в столице? Или чью-то дочку опозорил зазря?

И я, к собственному удивлению, ответил горькой правдой, которую сам до конца не осознавал:

– Я… сломал отцу самый дорогой спектакль. Турнир.

Рорик перестал резать. Его пепельные глаза пристально уставились на меня.

– И как?

– Сам до конца не понял, как мы это. – я сжал в ладони очищенную картофелину. – С фамильяром. Сорвали всё представление.

Он несколько секунд молча смотрел на меня, а потом коротко кивнул, будто в его голове что-то сложилось.

– Ясно. Значит, не просто так ты здесь. И, кстати, Валгор зря людей на Границу не бросает. Раз послал туда – значит, видит в тебе порох.

– А я думал, что он это сделал – чтоб Лире не скучно было. – невесело усмехнувшись, я поднял взгляд на собеседника.

– Ты не знаешь Лиру, ты не знаешь Валгора. – Рорик отложил нож и встретился со мной взглядом. – Лире было пятнадцать, когда она сбежала из дома и пришла под стены заставы. Сама. Прошла много лиг, чтоб добраться сюда.

– И её взяли? В этом возрасте? – я не мог в это поверить. Было больше похоже на байку. Я вглядывался в глаза Рорика, ища насмешку.

– Нет конечно. Вернее не сразу. – он выдержал мой взгляд и отложил нож в сторону. – Она сидела у Тишины почти двое суток, пока Валгор не распорядился её завести вовнутрь. Через три дня её отправили в Эрент с обозом – Рорик усмехнулся. – Сбежала через пару часов и вновь пришла. Не один раз её Валгор отправлял. Угрожал. Уговаривал. А она – под воротами каждый раз.

Я представил эту картину: юная, упрямая фигура у ворот, и бешенство Валгора, смешанное с невозможным уважением.

– И Валгор сдался? – спросил я.

– Со временем. Много крови она попила. – эта история наверно стала легендой, судя по его горящим глазам. – Но Валгор мужик отличный, ты не подумай. За своих он в любую бездну пойдет. За это и здесь, кстати, – солдат своих вытащил. Не смотря на приказ. Здесь у каждого своё «за что».

Картошку я дочищал молча, пытаясь усвоить услышанное.

После смены на кухне я вышел во двор. Солнце уже приближалось к зениту, полностью стерев тени. И, как заворожённый, я снова пошёл к Границе. Не по приказу, не с Лирой. Сам.

Пройдя по тропинке и почти не глядя по сторонам, я дошел до того места, где мы были последний раз. Стоял на краю, чувствуя, как знакомый гул впивается в кости, а Градаль в груди начинает своё леденящее, тревожное движение. Я смотрел на того самого «деда» в телеге, на вечно застывшего среди дороги.

И тут рядом со мной возник Рорик. Я даже не услышал его шагов.

– Жутко, да? – тихо произнёс он, его взгляд был устремлён туда же.

– Да. Но я хотел посмотреть на него еще раз. – я перевёл взгляд на Рорика.

– Не ты один такой, – Рорик достал из кармана кусок чёрного, плотного хлеба и, отломив половину, протянул мне. – Каменный Дед. Так его зовут.

Я машинально взял хлеб. Он был твёрдым и безвкусным.

– Потому что он как камень. И всегда тут. Всегда один и тот же. – Рорик откусил от своего куска и принялся жевать с невозмутимым видом. – Я первые полгода каждый день к нему выходил. Думал, вдруг шевельнётся. Или поменяется. А он… просто есть.

Я смотрел на застывшую фигуру старика, на его посох с резной головой барана, и впервые это зрелище не вызывало чистого, животного ужаса. В нём была какая-то бесконечно грустная, монументальная покойность.