Хозяйка половодья

От автора

Половодье легко представить бедствием: вода выходит из привычных берегов, стирает дороги, заставляет людей оставлять дома. Но для реки разлив — не ошибка. Он возвращает земле ил, открывает боковые русла и напоминает, что безопасность, построенная на вечной неподвижности, тоже имеет цену.

Эта история родилась из вопроса о том, кому принадлежит обещание после того, как оно стало опорой для других. Можно ли отказаться от клятвы, если на ней держится целая долина? И можно ли назвать любовью связь, в которой один заранее решает, чем обязан пожертвовать другой?

Мир Вежицы вымышлен. Его обряды, речные законы, имена сил и устройство водной памяти не являются реконструкцией конкретной народной традиции. В книге слышны отголоски северных рек, весеннего льда и общинной жизни, но сюжет и магия созданы для этого романа.

«Хозяйку половодья» лучше читать как историю двух взрослых людей, которые умеют спорить не меньше, чем чувствовать. Ярина и Радан не должны раствориться друг в друге, чтобы стать близкими. Им предстоит научиться видеть чужую цену, оставлять другому выход и принимать последствия собственного выбора.

Вода здесь помнит каждое обещание. Людям остаётся решить, должны ли они помнить его так же.

Глава 1. Трещина под колоколом

Колокол над Зимником ударил один раз — и замолчал, будто сам испугался собственного голоса.

Ярина стояла у края погребального круга, держа ладонь на крышке материнского гроба. Под рукавицей дерево казалось тёплым. Нелепость: три дня назад мать вынесли из хранительского дома холоднее февральского камня, а теперь просмолённые доски нагрелись от свечей и людского дыхания. Будто тело внутри ещё могло согреть их в ответ.

Вокруг молчали жители пяти селений. Они заполнили площадку перед плотиной до самых снеговых столбов: старики в белёных тулупах, старосты с серебряными застёжками, дети, которых подняли на руки, чтобы они запомнили переход власти. На другом берегу темнели ворота Зимника. За ними лежала вода, запертая на зиму между скалами, — тяжёлая, недвижная, укрытая льдом толщиной в человеческий рост.

Второго удара не последовало.

Ярина подняла глаза к звоннице. Верёвка свисала неподвижно. Колокольный смотритель Данко обеими руками налёг на неё, но язык внутри медного колокола не двигался.

По толпе прошёл шёпот.

— Не тяни, — тихо сказала Злата.

Она стояла справа от сестры, слишком прямая для своих девятнадцати лет. На ней был материнский праздничный платок — синий, с серебряными нитями по краю. Утром Злата трижды его перевязывала и трижды спрашивала, не выглядит ли она ребёнком. Теперь платок сполз на бровь, но поправить его она не решалась.

Ярина убрала ладонь с крышки.

— Он должен ударить трижды.

— Мама не встанет спорить, если будет два.

— Люди встанут.

Злата посмотрела на Старший круг. Пятеро старост и посадница Милолика ожидали под навесом, не смешиваясь с остальными. Милолика держала перед собой хранительский знак — плоский круг из речного стекла в оправе из тёмного серебра. Ещё вчера он висел на груди матери. Сегодня его предстояло принять Ярине.

Посадница заметила взгляд сестёр и сделала Данко короткий знак.

Смотритель отпустил верёвку, спустился по лестнице и приблизился к кругу, тяжело переставляя ноги.

— Язык примёрз, Хозяйка, — произнёс он и осёкся, поняв, как назвал Ярину. — Будущая Хозяйка. Внутри иней схватил.

— В полдень? — спросила Ярина.

Данко потёр безымянный палец, где кожа была содрана верёвкой.

— Ночью крепко прихватило.

Ложь вышла плохой. Ночью было теплее, чем всю последнюю неделю. С юга тянул сырой ветер, на крышах впервые закапало, а возле нижних ворот снег просел до серой крупы.

Ярина посмотрела на колокол. Его отлили вместе с первым затвором плотины и повесили точно над старым швом. Каждый удар расходился по льду и возвращался чистым звоном, если Зимник держался крепко. Мать учила различать этот ответ раньше, чем позволила Ярине самой спускаться к воротам.

Первый удар не вернулся.

Он ушёл куда-то вниз.

— Продолжим без колокола, — сказала Милолика.

Её голос не был громким, но толпа сразу затихла. Посадница вышла из-под навеса. На её седых волосах не таяло ни одной снежинки. — У покойной должен быть путь, у живых — Хозяйка. Долина не может ждать, пока Данко победит иней.

Несколько человек нервно рассмеялись. Ярина видела, зачем Милолика подарила им эту усмешку: страх, которому дали смешное имя, легче загнать обратно под рёбра.

— Второй и третий удары нужны не матери, — возразила Ярина. — Они проверяют шов.

— Шов проверяли вчера.

— Кто?

Милолика не ответила сразу. Между ними лежал гроб, и Ярине показалось, что мать снова присутствует при их споре — только на этот раз не встанет между ними, не положит пальцы на запястье дочери, предупреждая: сначала узнай, чего боится противник.

— Твоя мать, — сказала посадница. — Перед смертью.

Толпа качнулась, словно ветер разом надавил на сотню спин.

Ярина услышала, как Злата втянула воздух.

— Она три дня не вставала с постели.

— Хозяйка проверяет Зимник не ногами.

Милолика подняла стеклянный знак. В мутной глубине дрогнула белая нить. Один её конец тянулся к плотине, другой будто уходил сквозь оправу в ладонь умершей.

— Лада Ветлица исполнила долг до конца. Теперь исполни свой.

Вот чего ждали люди. Не прощания. Не правды о том, почему здоровая женщина угасла за одну седмицу. Они пришли увидеть, как пустое место в запоре будет занято прежде, чем вода заметит слабину.

Ярина развязала ленту у изголовья. По обычаю ближайшая родственница должна была первой столкнуть гроб на ледяной спуск, откуда сани отвезут его к родовой роще. Но крышка не сдвинулась. К дереву примерзла тонкая белая нить — такая же, как внутри знака.

Ярина провела по ней пальцем. Нить лопнула без звука, и в тот же миг под площадкой что-то щёлкнуло.

Не лёд на реке. Камень.

Она почувствовала толчок подошвами.

— Злата, отойди от гроба.

— Что?

— К людям. Сейчас.

Сестра увидела её лицо и не стала спорить. Сошла с круга, но остановилась в первом ряду, рядом с Данко.

Ярина опустилась на колено возле колокольного основания. Каменные плиты здесь всегда покрывал сухой белый иней. Мать говорила: пока иней не темнеет, старый шов цел. Сегодня под медной стойкой блестела узкая влажная полоса.

Ярина сняла рукавицу и коснулась её.

Вода была тёплой.

Она отдёрнула руку. Капля на пальце вытянулась к ногтю, хотя ладонь была наклонена вниз, потом поползла обратно — к плотине.

— Данко, уводи людей с площадки, — сказала Ярина.

— Обряд не окончен, — напомнила Милолика.

— Под колоколом вода.

Теперь смеха не было.

Данко шагнул ближе, увидел мокрый шов и побледнел. Он повернулся к толпе, уже набирая воздух для команды, но Милолика подняла руку.

— Если сейчас объявить трещину, на нижней дороге начнётся давка. Здесь старики и дети. Сначала знак.

— Если плита уйдёт, давить будет некому.

— Без принятой Хозяйки ты не удержишь даже малую течь.

Ярина знала, что посадница права. От этого хотелось спорить ещё сильнее.

Знак нельзя было принять второпях. Хозяйка называла у трёх чаш своё имя, имя матери и того, кого боялась забыть больше всего. Снег, текущая вода и пар запоминали обещание. Затем новая хранительница получала право удерживать Зимник именами рода — и обязанность платить своей памятью, если потребует от льда больше, чем ему положено.

Мать годами повторяла: цена берётся только за лишнее. За жадность, страх, промедление. Если слушать лёд и вовремя отпускать воду, он не заберёт ничего.

Три дня назад Лада Ветлица не вспомнила имени младшей дочери.

К вечеру она умерла.

— Чаши, — сказала Ярина.

Милолика не позволила себе облегчённо выдохнуть. Лишь кивнула служкам.

На край погребального круга вынесли низкий стол. Первая чаша была наполнена свежим снегом, вторая — водой из Яровицы, третья стояла над угольями, и над ней вился пар. Ярина заняла место матери. За её спиной Данко и двое плотинщиков начали выводить людей небольшими группами. Посадница всё же согласилась на осторожность, но обряд не остановила.

— Назови себя, — велела она.

Ярина положила пальцы на холодный край первой чаши.

— Ярина Ладовна Ветлица.

Снег под её рукой осел и засиял голубым.

— Назови ту, чью ношу принимаешь.

Пальцы коснулись воды.

— Лада Мироновна Ветлица, моя мать, Хозяйка Зимника.

Вода поднялась тонким кольцом вдоль стенок чаши. Перед глазами возникло материнское лицо — не мёртвое, а сердитое и живое. Мать сидела на кухонном столе, болтая босой ногой, и смеялась над чем-то, что маленькая Ярина сказала…

Воспоминание исчезло раньше, чем она успела услышать слова.

Ярина пошатнулась.

— Что ты увидела? — спросила Милолика.

— Ничего.

— На переходе нельзя лгать воде.

— Я не воде отвечала.

По лицу посадницы прошла тень. Но она протянула знак над третьей чашей.

— Назови того, чьё имя удержит тебя человеком.

Злата стояла уже за оградой. Ветер сорвал с её головы синий платок; она поймала его, прижала к груди и, встретившись с Яриной взглядом, едва заметно покачала головой.

Не меня.

Они обе знали, что это ничего не изменит. Названное имя не становилось платой само по себе. Оно лишь показывало, где лежит край, за который Хозяйка не хочет заходить. Мать назвала их отца — и однажды забыла сначала его голос, потом руки, потом само имя. Возможно, потому в родовой книге строку о нём выскоблили так старательно, что пергамент просвечивал.

Ярина коснулась пара. Жар обнял пальцы.

— Злата Ладовна Ветлица. Моя сестра.

Пар свернулся вокруг запястья белой петлёй. Милолика опустила речное стекло ей на ладонь.

Боль пришла не от жара. Знак провалился в кожу ледяным краем, будто ладонь стала водой и приняла брошенный камень. Белая нить внутри стекла распалась на сотни тонких жилок. Они прошли вверх по руке, под ключицу, за глаза — и мир раскрылся другим чувством.

Ярина увидела Зимник.

Не гладкое белое поле за воротами, а толщу воды под ним: тёмную, тесную, полную медленных движений. Лёд лежал сверху, как ладонь на рту. В глубине тянулись серебряные нити родовых имён. Одни были ясными, другие истончились до паутины. Материнская нить обрывалась у старого шва.

Из обрыва текло.

— Трещина, — выдохнула Ярина.

Она шла не по поверхности. Раскололся камень внутри плотины, под самым колоколом, где сходились древний затвор и поздняя кладка. Вода нашла щель и пробовала её края, расширяя каждым толчком.

— Насколько велика? — спросила Милолика.

Ярина закрыла глаза, пытаясь измерить. Знак отозвался тяжестью. Трещина была тоньше пальца у верхнего края, но внизу расходилась, как корень дерева. И что-то давило на неё не со стороны Зимника.

Снизу.

— Велите открыть малый отвод, — сказала Ярина. — Снимем напор.

— До весеннего счёта нельзя.

— Вода не станет ждать счёта.

— Нижние поля не приняли разлив. Откроешь отвод без их голоса — затопишь озимые.

— Тогда разгружайте площадку и зовите каменщиков.

Милолика посмотрела за ограду. Большая часть людей ещё не успела уйти. Они не слышали тихого разговора, но видели лица. Стоило кому-нибудь побежать, и узкая лестница к селу превратилась бы в горло бутыли.

Под ногами снова щёлкнуло.

На этот раз влажная полоса прорезала плиту целиком. Из неё выступила вода и поползла к чашам — против уклона.

Колокол ударил сам.

Гул обрушился на площадку. Медный язык качнулся без верёвки, и из трещины у основания вырвалась тонкая струя. Люди закричали. Кто-то толкнул ограду. Данко раскинул руки, удерживая первый ряд, но сзади уже напирали.

— По одному! — крикнула Злата. — Не на лестницу! К санному спуску, там шире!

Её голос рассёк шум лучше колокола. Она забралась на пустые погребальные сани, вскинула синий платок, показывая направление. Несколько женщин подхватили команду. Толпа начала поворачиваться.

Ярина прижала знак к мокрой плите.

Лёд ответил сразу. Холод прошёл сквозь ладонь до плеча, вцепился в зубы. Серебряные нити натянулись, стягивая трещину, но материнский обрыв не держался. Для обычного зимнего давления хватило бы имён прежних Хозяек. Сейчас вода ударяла снизу, ломая порядок, которого Ярина ещё не понимала.

— Не удерживай одна, — сказал Данко. Он успел вернуться и теперь стоял над ней с крюком для затворов. — Я заклиню шов.

— Камень треснул изнутри. Крюк не достанет.

— Тогда отступи. Пусть уйдёт малая плита.

За плитой проходил погребальный спуск. Там Злата выводила детей.

— Не успеют.

Ярина нашла в глубине ближайшую родовую нить. Та отозвалась образом: летний день, двое девочек сидят на крыше хранительского дома. Злата лет восьми сосредоточенно вплетает ромашки в волосы старшей сестры и каждый раз прихватывает прядь слишком туго. Ярина жалуется. Злата говорит…

Что?

Слова были ясными, пока она не потянула нить.

Лёд сжался. Трещина стала уже. Струя у колокола замерла прозрачным стеблем.

Одновременно солнечный свет в воспоминании побелел. Исчезла крыша, исчезли ромашки, лицо сестры стало пятном.

Ярина отпустила нить.

Струя ожила.

— Ещё немного! — крикнула Злата с другого края площадки. Последняя старуха медленно спускалась с саней, цепляясь за её локоть. — Ярина, держи!

Так вот как это происходило. Не внезапная пустота и не милосердный сон. Цена стояла перед тобой открыто. Можно было отдёрнуть руку. Можно было позволить камню упасть, воде — смести тех, кто не успел уйти. Никто не заставлял.

Поэтому каждая Хозяйка говорила потом, что выбрала сама.

Ярина снова ухватила воспоминание.

На этот раз она пыталась оставить хотя бы одно: тепло нагретой крыши, запах ромашек, боль от натянутых волос. Лёд забирал не по частям. Серебряная нить прошла сквозь знак в трещину, и летний день выцвел целиком.

Плита под колоколом покрылась инеем. Каменные края сошлись. Вода втянулась в шов.

И сразу стало тихо.

Ярина лежала щекой на камне. Кто-то тряс её за плечо. Она знала голос Златы, узнавала каждую интонацию — и не могла понять, почему в распущенных волосах сестры застряла сухая ромашка.

— Ты откуда её взяла? — спросила Ярина.

Злата замерла.

— Что?

Ярина сняла цветок. Лепестки рассыпались от прикосновения. Наверное, ромашка лежала в складках синего платка с лета. Но почему сестра смотрела так, словно услышала приговор?

— Ничего. Показалось.

Она села. Ладонь горела. Речное стекло больше не лежало сверху: знак тёмным кругом проступил под кожей. От него к запястью тянулась одна белая черта.

— Первое удержание, — произнесла Милолика.

Посадница стояла рядом, опираясь на трость. В суматохе она потеряла одну серебряную застёжку, и ворот тёплого платья перекосился. Впервые Ярина увидела её не властной, а старой.

— На моих похоронах тоже будете считать? — спросила Ярина.

— Если доживу.

— Мать знала о трещине.

Это не было вопросом.

Милолика посмотрела на гроб. Погребальные сани так и остались у круга, но теперь их окружала ледяная корка. Белая нить на крышке исчезла.

— Она знала, что шов слабеет.

— Поэтому умерла?

— Поэтому держала его, пока ты не смогла принять знак.

— Я могла принять его год назад.

— Ты могла носить стекло. Это не одно и то же.

Ярина хотела спросить, кто решил, что сегодня она вдруг стала способна. Но Злата стиснула её плечо. Под ногтями сестры была кровь — видимо, оцарапалась об ограду, когда выводила людей.

— Сначала закончим с мамой, — сказала она. — Потом вы обе будете лгать друг другу сколько захотите.

Милолика отвела взгляд.

Данко и плотинщики освободили сани ото льда. На этот раз Ярина и Злата вместе взялись за ленту. Гроб медленно сошёл с круга. Полозья заскрипели по снегу, и люди, уже стоявшие вдоль безопасной дороги, опустились на колени.

Колокол ударил второй раз.

Теперь ему ответил тонкий гул из-под Зимника.

Третий удар вышел чистым.

Мать увозили к родовой роще, когда Ярина снова почувствовала движение под знаком. Не боль — лёгкое касание, будто течение проверило её ладонь и отступило.

Она не пошла за санями.

— Простись за нас обеих, — сказала она Злате.

— Ты обязана быть в роще.

— Я обязана понять, почему вода давила снизу.

— Сейчас?

Ярина посмотрела на скрывшийся за поворотом гроб. Хотелось побежать следом, сесть рядом с сестрой, дать старухам укрыть их одним шерстяным покрывалом, как в детстве. Но в памяти уже зияло место, краёв которого она не могла нащупать. Если мать умерла, закрывая такие провалы один за другим, скорбеть о ней у Ярины оставалась вся жизнь — сколько бы воспоминаний от этой жизни ни сохранилось.

— Именно сейчас.

Данко принёс фонарь и крюк. Милолика велела двум стражникам остаться, но Ярина отправила их осматривать верхний шов. К нижнему затвору они спустились втроём.

Лестница шла внутри плотины. Каменные стены здесь обычно покрывались сухим инеем, который хрустел под рукавом. Сегодня иней оплыл. В желобах бежали тонкие ручьи, и все они текли вверх по ступеням.

Данко перекрестил пальцы на рукояти фонаря старым плотинным знаком.

— Так не бывает.

— Уже бывает, — сказала Ярина.

У нижнего смотрового окна воздух пахнул илом. Зимой Зимник почти не пах: вода спала подо льдом, отрезанная от земли. Сейчас из узкой щели тянуло мокрой травой, глиной и чем-то зелёным, невозможным посреди снега.

Ярина приложила ладонь со знаком к камню. Трещина отозвалась. Она удерживалась льдом, но за ней билось другое течение — быстрое, тёплое, полное чужих голосов. Оно шло от нижней Яровицы к запертому водохранилищу.

Не половодье пыталось вырваться из Зимника.

Река поднималась к нему против собственного русла.

— Вчера у нижней решётки ничего не было? — спросила Ярина.

Данко слишком долго поправлял фитиль.

— Была ветка. Прибило поперёк прутьев.

— Снизу вверх?

— Я решил, завихрение.

— Что за ветка?

— Вербовая. С почками.

Ярина закрыла глаза. На дворе стоял последний месяц зимы. Верба в долине просыпалась не раньше чем через шесть недель.

Из темноты за решёткой донёсся негромкий стук.

Три коротких удара. Пауза. Ещё один.

Не камень. Не лёд.

Так речные артели просили открыть смотровой затвор, когда подходили с нижнего русла.

Данко поднял фонарь. За железными прутьями вода текла вверх, к Зимнику, и несла на поверхности свежие зелёные листья.

А потом из темноты по ту сторону плотины мужской голос произнёс:

— Если новая Хозяйка уже приняла знак, скажите ей: весна пришла не с той стороны.

Глава 2. Человек с нижнего русла

— Имя, — потребовала Ярина.

За решёткой засмеялись — коротко, без веселья.

— Доброе утро и тебе, новая Хозяйка.

Данко поднял фонарь выше. Свет лёг на железные прутья, на чёрную воду между ними и дальше не прошёл. Смотровой затвор был не шире плеч: через него проверяли нижний желоб, но людей не пропускали со времён старого разлива. С той стороны не было ни лестницы, ни настила. Только отвесная стена плотины и река подо льдом.

И всё же кто-то стоял там, в темноте.

— Назовись, — повторила Ярина, — или я велю закрыть наружную заслонку.

— Закроешь — трещина раскроется прежде, чем твоя мать доедет до рощи.

Крюк в руках Данко дрогнул.

Ярина шагнула к решётке.

— Откуда ты знаешь о трещине?

— Оттуда же, откуда пришёл.

— Против течения?

— Теперь это называется по течению.

В чёрной воде всплыло лицо. Мужчина держался за внешний край решётки одной рукой, другой упирался в камень. Мокрые волосы прилипли ко лбу, по скуле тянулась свежая ссадина. Он был без шапки, в тёмной куртке из промасленного полотна, и выглядел не как посланник весны, а как утопленник, которому надоело ждать, пока его найдут.

На шее у него висела костяная пластина с шестью насечками.

Данко выругался и выставил крюк.

— Меженник.

Мужчина перевёл взгляд на него.

— Ты всё ещё зовёшь нас так, будто от слова вода станет вашей.

Шесть насечек носили проводники изгнанной речной артели. В детстве Ярине запрещали даже рисовать этот знак: пять признанных селений заключили Зимник, шестое отказалось, и после катастрофы его имя вычеркнули из речного круга. Остались «меженники» — люди без берега, которых обвиняли в каждом сорванном затворе и каждом весеннем размыве.

— Руки на прутья, — сказала Ярина.

— Одна уже там.

— Обе.

— Тогда я утону.

— Значит, придётся говорить быстро.

Он посмотрел на неё внимательнее. Не на траурную одежду, не на мокрые волосы, выбившиеся из косы, а на белую черту под кожей запястья. Увидел первое удержание — и насмешка ушла из его лица.

— Радан Межень, проводник нижней Яровицы. Пришёл предупредить: через девять дней вода дойдёт до верхних ворот. Если к тому времени Зимник останется заперт, старый шов разойдётся до основания.

— До весеннего хода пять недель.

— Было.

— Кто отдал тебе голоса на проход через наши земли?

— Никто.

— Тогда ты не мог провести воду безопасно.

— Я её не вёл.

— Удобный ответ.

— Был бы удобным, останься я дома.

Радан отпустил камень и на миг скрылся под водой. Данко рванулся к решётке, но мужчина вынырнул ближе и просунул в щель руку. На каменный подоконник упал небольшой холщовый свёрток.

Ярина не коснулась его.

— Что там?

— Девять причин не спорить о календаре.

Данко концом крюка развязал промокший узел. В ткани лежали почки и семена: набухшая верба, проросший овёс, длинный белый корешок орешника, комок земли с живым дождевым червём. Всё было тёплым.

— Это можно вырастить у печи, — сказал Данко.

— Червя тоже? — спросил Радан. — Ловкий у вас печник.

Ярина взяла комок земли. От него пахло апрелем. Червь медленно стянулся у неё на ладони, оставив тёмный влажный след.

— Где ты это собрал?

— По нижнему руслу. В Берестяной заводи распустилась ольха. На Каменной отмели лёд ушёл за ночь. У Белого брода вода поднялась на две ладони и унесла лодку вверх по реке.

— Почему нижние селения не прислали своих старост?

— Потому что они ещё спорят, кто виноват. Потому что мост у Вороньей косы развернуло поперёк русла. Потому что ваши заставы не пропускают человека с шестью насечками.

— Но плотина пропустила.

— Плотина старая. У неё память длиннее запретов.

Ярина сжала землю в кулаке. Он говорил уверенно, но каждую деталь можно было подготовить заранее. Даже обратное течение могло быть работой артели: открыть забытый канал, поднять воду боковым затвором, напугать пять селений и вынудить их вернуть шестой голос.

Мотив был. Возможность — неизвестна.

— Данко, открой внутреннюю решётку.

Смотритель повернулся к ней всем телом.

— Хозяйка, это меженник.

— Я вижу.

— Их знак запрещено проводить за плотину.

— Я не провожу. Я задерживаю нарушителя.

За прутьями Радан прикрыл глаза.

— Вот теперь звучишь как настоящая Хозяйка.

— А ты ожидал, что я приму совет первого мужчины, который постучит мне из реки?

— Я ожидал, что ты посмотришь вниз.

— Посмотрю. Когда ты будешь по эту сторону решётки и без ножа.

Данко всё ещё не двигался.

— Открывай, — повторила Ярина. — Или он сорвётся, и мы потеряем единственного свидетеля нижнего русла.

Смотритель вставил крюк в подъёмное кольцо. Механизм не использовали много лет; цепь шла рывками, осыпая ржавчину. Когда решётка поднялась на локоть, Радан нырнул под неё и вывалился на каменный пол вместе с водой.

Он оказался выше, чем представлялось за прутьями, но стоять сразу не смог. Упал на колено, тяжело дыша, и позволил Данко отобрать короткий речной нож, моток тонкой верёвки и две костяные иглы. Другого оружия не было.

Ярина заметила у него на ладонях свежие надрезы. Не случайные порезы о лёд — по одному ровному надрезу у основания каждого пальца.

Следы отданных воспоминаний.

— Чьи голоса ты нёс? — спросила она.

Радан поднял голову.

— Ничьи из твоих.

— Я спросила не об этом.

— А отвечать буду именно на это.

Данко заломил ему руку. Радан напрягся, но не попытался вырваться.

— Не ломай, — сказал он. — Ей ещё понадобится узнать, куда течёт вода.

— Для разговора хватит языка.

— Для разговора — да. Для реки нет.

Ярина взяла у Данко верёвку и сама связала пленнику запястья. Узел затянула плотинный: он слабел, если человек переставал сопротивляться, и впивался при резком движении.