Хозяйка половодья
- -
- 100%
- +
— Ты задержан до решения Старшего круга.
— Круг соберётся после похорон, потом будет спорить до ночи, потом пошлёт людей считать льдины. Потеряешь сутки.
— Возможно.
— За сутки вода поднимется ещё на пядь.
— Возможно.
— Тебе нравится это слово?
— Оно честнее твоих девяти дней.
Радан посмотрел на речное стекло под её кожей.
— Девять дней — тоже честно. Просто тебе не понравится, чем я их считал.
Сверху ударил колокол. Один раз — сигнал тревоги, не похоронный звон. По лестнице загрохотали сапоги. Милолика явилась в сопровождении четырёх стражников; значит, кто-то из плотинщиков всё же доложил ей о голосе за затвором.
Посадница остановилась на последней ступени.
Она узнала Радана.
Это длилось всего мгновение: её пальцы сильнее сжали трость, а его лицо стало неподвижным. Но Ярина увидела.
— Кто это? — спросила Милолика.
— Радан Межень, — ответила Ярина. — Проводник нижней Яровицы. Вы с ним знакомы?
— Я знаю знаки артели.
— Я спросила не о знаке.
— А я ответила достаточно для человека, явившегося в день похорон через запрещённый затвор.
Радан поднялся. Связанные руки держал перед собой, не пряча порезов.
— День выбрала вода, посадница.
Милолика побледнела ещё сильнее.
— В темницу его.
— Сначала он покажет, что происходит под плотиной, — сказала Ярина.
— Ты приняла знак меньше часа назад.
— Поэтому вижу трещину, которую от меня скрывали.
Стражники замерли. Данко уставился в пол.
Милолика подошла так близко, что говорить могла почти беззвучно:
— Не путай право Хозяйки с правом обвинять перед слугами.
— А вы не путайте похороны моей матери с возможностью назначить мне удобную слепоту.
Пауза стала опаснее крика. Радан наблюдал за ними, чуть склонив голову, словно отмечал расположение трещин в другой плотине.
Милолика первой отступила.
— Один показ, — сказала она. — Затем темница. Если он коснётся затвора или произнесёт клятву, стража имеет право ударить без предупреждения.
— Клятва без трёх вод не удержится, — заметил Радан.
— Поэтому ты приплыл насквозь мокрый?
Он улыбнулся, и на этот раз Ярина поняла: попал в точку не он, а посадница.
— Обыщите ещё раз, — приказала она.
В подкладке куртки нашли горсть снега, завёрнутую в вощёный лист, и плоскую медную чашечку. Пар можно было получить от дыхания. Радан принёс с собой всё для речной клятвы.
Ярина забрала свёрток и чашу.
— Теперь показывай.
Они поднялись на наружную галерею нижних ворот. Здесь плотина нависала над Яровицей серой стеной, исчерченной потёками. Река казалась неподвижной: лёд сходился от одного берега до другого, лишь у основания ворот чернела полынья длиной в три лодки. На дальнем берегу снег лежал чисто. Никаких людей артели, никаких открытых боковых русел.
Радана поставили между двумя стражниками. С него стекала вода, и ветер сразу белил ткань инеем.
— Развяжи меня, — сказал он Ярине.
— Нет.
— Тогда возьми верёвку из моего мешка.
Данко поднял изъятый моток.
— Она без груза.
— Вплетён конский волос. Брось конец в полынью.
Смотритель вопросительно глянул на Ярину. Она кивнула.
Данко привязал верёвку к перилам и опустил свободный конец в чёрную воду. Сначала тот лёг вдоль стены, как и следовало ожидать: течение у плотины обычно уходило вниз, к южному повороту. Затем верёвка задрожала. Медленно, будто невидимая рука перебирала её снизу, она развернулась и натянулась к воротам.
— Подсос через трещину, — сказал один из стражников.
— Я тоже так подумала, — ответила Ярина.
Радан посмотрел на неё с неожиданным одобрением.
— Правильно. Поэтому одной верёвки мало. Прикажи открыть мерный колодец.
— Он внутри стены.
— Именно.
Мерный колодец сообщался с Зимником узкой трубой и показывал давление на затвор. Данко отпер медную крышку. Вода стояла почти у самого края — выше зимней нормы на две ладони.
— Если нижняя вода входит через трещину, уровень здесь поднимется, — продолжил Радан. — Если Зимник вытекает наружу, упадёт. Отметьте черту.
Ярина провела углём по камню.
— И сколько ждать?
— Недолго. Пусть Данко на счёт пять приподнимет наружную заслонку смотрового желоба.
— Ты только что говорил, что её нельзя закрывать.
— Нельзя надолго. На пять ударов сердца можно.
Милолика постучала тростью по настилу.
— Довольно. Он заставляет вас трогать затворы один за другим и изучает порядок.
— Порядок подъёма выберу я, — сказала Ярина. — Данко, не наружную. Закрой внутреннюю заслонку на три счёта.
Радан резко повернулся.
— Нет.
Первое слово, которое он произнёс без насмешки.
— Почему?
— Трещина между заслонками. Закроешь внутреннюю — нижняя вода ударит прямо в неё.
— Если ты лжёшь, ничего не изменится.
— Если не лгу, потеряешь шов.
— Значит, проверим твою уверенность.
Она подошла к колесу внутренней заслонки. Стражники потянули Радана назад, но он упёрся сапогами в настил.
— Ярина Ветлица, послушай хотя бы знак на своей руке. Там течение. Оно ищет не выход — имя.
Ей не понравилось, что он назвал её полностью. Ещё меньше — что знак действительно отозвался холодом.
— Откуда ты знаешь, что он чувствует?
Радан замолчал.
Не потому, что не придумал ответ. Потому что ответ имел цену.
Ярина убрала руку с колеса.
— Данко, наружную заслонку. На два счёта, не на пять.
Милолика отвернулась к реке, скрывая раздражение.
Смотритель взялся за рычаг. Металл застонал. Внизу, в полынье, появилась узкая светлая полоса воды.
— Раз, — сказал Данко.
Верёвка рванулась к плотине.
— Два.
Заслонка захлопнулась.
Все посмотрели в мерный колодец. Вода стояла у угольной черты.
Потом поднялась на толщину ногтя.
Ещё на одну.
Кто-то из стражников прошептал молитву.
— Нижнее течение входит в стену, — сказал Данко. — Но это всё ещё может быть местный подпор.
— Может, — согласился Радан. — Теперь дай мне медную чашу.
— Нет, — одновременно произнесли Ярина и Милолика.
Проводник выдохнул облако пара.
— Я не предлагаю клятву. Насыпьте в чашу золы из жаровни. Сами. Бросьте в полынью у южного края, где вода должна уходить от плотины.
Золу принесли из караульного помещения. Ярина растёрла её пальцами, проверяя, нет ли примеси. Серый порошок был сухим и лёгким. Данко высыпал его у дальнего края полыньи.
Первые мгновения зола растекалась по поверхности бесформенным пятном. Затем собралась в тонкие полосы. Южный ветер гнал их от стены, вниз по обычному руслу.
Вода под ними шла иначе.
Серые нити остановились, развернулись против ветра и поплыли к воротам. У самого камня они не исчезли в трещине, как ожидала Ярина. Поток разделился надвое: часть ушла внутрь стены, часть скользнула вдоль основания к северу — вверх по реке.
Радан кивнул на дальнюю кромку льда.
— Смотрите.
Под белой толщей двигалась тёмная линия. Она приближалась снизу, пересекла полынью и продолжила путь к Зимнику. Лёд над ней трескался не расходящимися лучами, а ровными поперечными насечками, будто кто-то отмечал пройденное расстояние.
Одна.
Вторая.
Третья.
По девятой насечке Радан и считал дни.
— Каждое утро новая черта, — сказал он. — Я шёл за ними от Берестяной заводи. Вода не просто повернула. Она возвращается к истоку и будит всё, чего касается. Через девять дней последняя черта ляжет под верхними воротами.
— Что будет потом? — спросил Данко.
— Не знаю.
Милолика усмехнулась.
— Наконец честное слово.
— Знаю другое. Закрытый Зимник встретит весенний напор с обеих сторон. Старый шов этого не переживёт.
Ярина смотрела, как зола уплывает вверх по Яровице. Доказательство было простым и потому страшным. Его нельзя было списать на рассказ проводника, на проросшие семена, на хитрость изгнанной артели. Плотинная верёвка, мерный колодец, зола — три независимых ответа.
Вода шла не туда.
— В темницу, — снова сказала Милолика.
Стражники взяли Радана за плечи.
— Он останется в хранительском доме, — решила Ярина. — Под стражей.
Посадница повернулась к ней.
— Ты не знаешь, кого впускаешь под свою крышу.
— Поэтому предпочитаю дверь, ключ от которой у меня.
— У тебя сегодня умерла мать. Ты заплатила памятью. Сейчас не время доказывать власть.
— Я не доказываю. Я ею пользуюсь.
Радан не сопротивлялся, когда его повели к лестнице. Проходя мимо Ярины, он тихо сказал:
— До вечера проверь нижние записи своей матери. Ищи дни, когда колокол бил четыре раза.
Она не успела спросить, откуда он знает о записях. Милолика ударила тростью по его связанным рукам.
— Молчать.
Радан поморщился, но посмотрел не на посадницу — на Ярину.
— А потом спроси у неё, — он кивнул на Милолику, — почему шестой голос слышен в вашей плотине, хотя вы двенадцать лет делаете вид, что его нет.
Стража увела его.
Над полыньёй снова поднялся ветер. Последние крупицы золы скользнули под ледяную кромку и исчезли в стороне Зимника.
Милолика осталась у перил.
— Не верь человеку только потому, что одна его правда испугала тебя, — сказала она.
— А вам?
— Мне тем более.
Ярина посмотрела на девять поперечных трещин во льду. Под кожей знак Хозяйки холодел в такт невидимому течению.
— Тогда покажите нижние записи матери.
Посадница медленно обернулась.
И этой паузы Ярине хватило, чтобы понять: записи существуют, четыре удара в них есть, и Радан Межень знал о Зимнике больше, чем ему позволяла река.
Глава 3. Пять голосов
Старший круг собирался в комнате, где не было ни одного окна на реку.
Ярина прежде считала это случайностью. Дом схода строили в годы, когда Зимник ещё не поднимался над крышами, и речная сторона тогда была всего лишь северной стеной. Теперь ей казалось, что стену оставили глухой нарочно. За ней, в двух сотнях шагов, вода шла против русла, но здесь слышались только скрип лавок, потрескивание смоляных лучин и голоса людей, привыкших принимать решения в сухом месте.
Пять старост сидели полукругом. Перед каждым стояла глиняная чаша с землёй его селения: светлой пашенной, чёрной огородной, серой песчаной, бурой болотной и красноватой, взятой у каменоломен. В середине стола оставалось углубление под шестую чашу. Его закрыли медным блюдом с печатью Старшего круга.
Ярина заметила это впервые.
Милолика стояла во главе стола, опираясь обеими ладонями на трость. После похорон она не сменила белую повязку, но успела распорядиться, чтобы с её подола счистили плотинную грязь. Возле двери ждали Данко и двое стражников. Радана заперли в нижней комнате хранительского дома; ключ Ярина оставила у себя.
— Девять дней, — сказал староста каменоломен. — Мы обсуждаем слова изгнанника, будто это мерная ведомость.
— Мы обсуждаем три показания воды, — ответила Ярина. — Верёвку, колодец и золу видел Данко.
Смотритель выступил на полшага.
— Всё было так, как сказала Хозяйка. Течение идёт к верхним воротам. Давление на нижний шов растёт.
— Насколько?
— На толщину ногтя за два счёта открытой заслонки.
— Значит, на толщину ногтя, — подхватил староста. — Не на локоть.
Слева от него женщина с песчаной землёй резко придвинула чашу к себе.
— Когда вода подмоет мой берег, тебе и ногтя хватит.
— А когда вы потребуете камня для новых подпор, его снова станут отдавать даром?
— Хватит, — сказала Милолика.
Голоса оборвались не сразу, а по одному. Ярина услышала, как устроена власть посадницы: не заставить всех замолчать, а дать каждому понять, что его успели услышать отдельно от остальных.
— Лада умерла утром, — продолжила Милолика. — Знак передан. Старый шов повреждён. В нижнем русле замечена ранняя вода. Этого достаточно, чтобы объявить плотинную повинность на девять дней.
— Недостаточно, — сказала Ярина.
Пятеро старост посмотрели на неё. Милолика не подняла головы.
— Объясни.
— Повинность укрепит стену со стороны Зимника. Напор идёт с двух сторон. Если мы замкнём нижние выходы, вода ударит в трещину.
— Это говорит меженник, — произнесла староста с чёрной землёй.
— Это показал мерный колодец.
— Колодец показывает давление, а не намерения реки.
— У реки нет намерений.
— Тогда зачем нам Хозяйка, которая слушает её имена?
Вопрос был поставлен ловко. Согласиться — значит признать, что вода способна выбирать. Отрицать — отказаться от права, ради которого утром Ярина отдала воспоминание.
Она положила ладонь со знаком на стол. Белая черта под кожей была видна всем.
— Чтобы отличать цену удержания от страха тех, кто требует удерживать.
Староста с красной землёй откинулся. Женщина с песчаной опустила глаза, пряча одобрение или тревогу.
Милолика медленно обошла стол.
— Никто не требует от тебя нового удержания сегодня. Круг предлагает подготовить вечный запор. Камнем закрыть боковые желоба, залить старые деревянные ворота свинцом и связать шов пятью голосами. Когда подойдёт весенняя вода, у неё не останется пути внутрь стены.
Данко тихо кашлянул.
Ярина посмотрела на него.
— Что?
— Деревянные ворота ставили для сброса, Хозяйка.
— Их не открывали двенадцать лет, — отрезала Милолика. — Дерево сгнило. Любая попытка поднять их сорвёт створки.
— Мы этого не знаем, — сказал Данко. — Осмотр с внутренней стороны запрещён печатью круга.
— Именно потому, что последний осмотр закончился разливом.
На слове «последний» пятеро старост коснулись своих чаш. Одновременно, будто репетировали. Ярина вспомнила детские сходы: мать стояла на её месте, старосты произносили согласие, а она с Златой считала касания под столом. Пять ладоней. Пять чаш. Пять голосов.
И закрытое медью место посередине.
— Как связывают вечный запор? — спросила она.
Милолика впервые посмотрела настороженно.
— Ты видела обряд.
— Я видела его ребёнком. Мать никогда не позволяла мне стоять у стола.
— Потому что связь принимает только действующая Хозяйка.
— Теперь действующая Хозяйка я.
Никто не возразил. Это было слабое преимущество, но Ярина удержала его.
Посадница сняла с крюка под потолком пять тонких шнуров. Каждый был окрашен землёй одного селения. Концы сходились в общем узле, затвердевшем от соли.
— Старосты называют то, что обязуются сохранить: дома, мосты, пашни, колодцы, дороги. Ты принимаешь их слова и проводишь через знак к Зимнику. Пять долей долины становятся одним берегом. Пока ни один голос не отозван, вода признаёт запор общим решением.
— А если вода пойдёт на поля, не названные в обряде?
Староста с чёрной землёй нахмурилась.
— Для того и называют всё.
— Всё невозможно назвать.
— Лада могла.
Ярина почувствовала, как знак под кожей налился холодом. Мать действительно могла перечислять долину часами: каждый мосток, овраг и хутор. К концу зимы она иногда забывала, где оставила чашку, зато помнила названия межевых камней, давно ушедших под воду.
— И сколько воспоминаний стоило ей ваше «всё»?
В комнате стало тихо.
Милолика не позволила старостам ответить.
— Сейчас речь не о Ладе.
— Именно о ней. Она умерла, удерживая шов, о котором круг знал.
— Мы знали, что кладка стареет. Не знали, что нижняя вода повернула.
— Вы знали достаточно, чтобы запретить Данко осмотр старых ворот.
— И достаточно помнили, чтобы не повторять катастрофу.
Милолика ударила концом трости в медное блюдо. Гул вышел коротким, глухим. Пятеро старост снова коснулись чаш, но на этот раз не одновременно.
— Двенадцать лет назад открыли боковые русла, — сказала посадница. — Вода снесла три моста, сорок семь домов и зимние запасы двух селений. Люди ночевали на крышах. Мы хоронили детей в ещё мёрзлой земле. Те, кого ты сегодня держишь под своей крышей, назвали это необходимой ценой реки.
— Радан не называл.
— Он был там.
Вот почему они узнали друг друга.
Ярина не спросила, кем был Радан в тот год. Ему было шестнадцать — достаточно, чтобы помнить воду, недостаточно, чтобы заседать в речном круге. Милолика ждала вопроса, и потому задавать его при всех было нельзя.
— Вечный запор не остановит напор с двух сторон, — сказала Ярина. — Он лишь лишит нас выхода.
— Выход уже однажды убил людей, — ответил староста каменоломен. — Стена хотя бы даёт время.
— Кому?
— Всем пяти селениям.
Слово легло точно в закрытое углубление стола.
Ярина перевела взгляд с чаши на чашу. Светлая земля пахла сухой соломой. В чёрной торчал тонкий корешок. Серый песок просыпался через трещину в краю сосуда. Бурая почва блестела влагой. Красная пыль легла на пальцы старосты, как ржавчина.
Пять разных берегов называли себя всеми.
— Проведём пробу, — решила она. — Без связи со знаком. Произнесите обряд так, как произносили при матери.
— Для чего? — спросила Милолика.
— Чтобы я знала слова до того, как мне предложат отдать за них память.
Отказать ей в этом посадница не могла. Она раздала шнуры. Каждый староста обмотал свой конец вокруг запястья. Общий узел положили перед Яриной, но она не коснулась его.
Первой заговорила женщина со светлой землёй:
— Голос верхней пашни. Сохраняю посев, гумна, зимнюю дорогу и три переправы.
Мужчина с красной:
— Голос каменного берега. Сохраняю карьер, печи, плотинный тракт и дома под скалой.
Женщина с чёрной:
— Голос середины. Сохраняю сады, торг, лечебный двор и общий колодец.
Старик с бурой землёй:
— Голос низких лугов. Сохраняю стада, сенники, свайную дорогу и могильный остров.
Последней говорила староста песчаного берега:
— Голос Вороньей косы. Сохраняю лодочные дворы, мост, рыбацкие ямы и дома вдоль старого русла.
После пятого голоса Милолика подняла ладонь.
— Пять земель, пять долей, один берег. Хозяйка принимает названное и запирает неназванное.
Узел дрогнул.
Хотя Ярина к нему не прикасалась.
Холод прошёл по столу и вошёл в её ладонь через дерево. Знак отозвался болью. Под медным блюдом что-то щёлкнуло — не металл, не камень, а звук ломающейся ледяной корки.
— Всем отойти, — сказала она.
Старосты выпустили шнуры. Милолика схватила общий узел, не дав ему коснуться знака.
— Что ты почувствовала?
Ярина не ответила. Она сняла медное блюдо.
Под ним не было шестой чаши. Только круглое углубление, в дне которого темнели четыре старые царапины. Три шли от края к центру. Четвёртая пересекала их и уходила дальше, под каменную столешницу.
Такая же поперечная черта появилась сегодня во льду над обратным течением.
— Почему здесь четыре метки? — спросила Ярина.
Милолика накрыла углубление ладонью.
— Следы прежнего крепления.
— Крепление чаши оставило бы круг.
— Ты ищешь знаки, потому что изгнанник велел тебе искать.
— Я ищу причину, по которой обряд отзывается без моего согласия.
Староста Вороньей косы отвязала шнур.
— Если знак уже принимает слова, начинаем сегодня.
— Нет, — сказала Ярина.
— Хозяйка, мой мост стоит поперёк русла. У меня люди разбирают его голыми руками. Пока мы говорим, вода поднимается.
— Поэтому я не свяжу им руки запором, который никто здесь не понимает.
— Лада понимала.
— Тогда я прочту её записи.
Милолика сжала трость.
— Нижние книги не относятся к обрядам круга.
— Они относятся к четырём ударам колокола.
Имя Радана Ярина не произнесла. И всё же он словно вошёл в комнату. Староста каменоломен выругался. Женщина с чёрной землёй побледнела. Старик низких лугов закрыл свою чашу обеими ладонями.
Только староста Вороньей косы спросила:
— Откуда ты знаешь?
Значит, знали все.
— Мать оставила мне записи, — солгала Ярина.
Милолика поняла ложь. Но разоблачить её значило бы признать, что записи от новой Хозяйки прятали.
— Четвёртый удар означает внутренний отклик старого шва, — сказала посадница. — Он не звучал двенадцать лет.
— Сегодня колокол не ответил даже на похоронный звон.
— Поэтому мы должны укрепить запор.
— Или узнать, что именно перестало отвечать.
Старосты заговорили разом. Один требовал начинать каменную кладку до темноты. Другая — сначала разобрать мост. Третья хотела выставить заставы против меженников. Старик низких лугов повторял, что нельзя тревожить старые ворота. Их голоса перекрывали друг друга, и ни один не становился решением.
Ярина взяла пять шнуров и перерезала общий соляной узел ножом Радана, который всё ещё лежал у неё за поясом.
Лезвие прошло тяжело. Узел лопнул, рассыпав белую крошку.
— До рассвета вечного запора не будет, — сказала она. — Камень и лес подведите к плотине, но не кладите в шов. Данко осмотрит доступные механизмы без снятия печатей. Каждое селение выставит людей на своих нижних дорогах и будет мерить воду каждый час. Воронья коса разбирает мост; каменоломни дают им крюки и две упряжи по обычной цене, не по аварийной.
Староста каменоломен открыл рот.
— По обычной, — повторила Ярина. — Иначе я впишу вашу торговлю в обряд сохранения, чтобы Зимник помнил, что именно вы спасали.
Женщина с песчаной землёй впервые улыбнулась.
— А меженник? — спросила староста середины.
— Останется под моей стражей.
— Он должен быть на допросе круга.
— Утром. Когда у меня будут записи Лады и ваши замеры.
Милолика постучала тростью один раз.
— Круг принимает подготовку к запору и отсрочку связи до рассвета.
Это было не то решение, которое вынесла Ярина, но достаточно близкое, чтобы старосты услышали приказ. Посадница уступила ночь и присвоила смысл уступки.
Пять чаш унесли. Медное блюдо Милолика забрала сама.
Когда комната опустела, Ярина задержала Данко у двери.
— Ты слышал четыре удара?
Смотритель долго застёгивал тулуп.
— Один раз. Я был учеником.
— Двенадцать лет назад?
Он кивнул.
— Перед разливом?
— После первого открытия боковых ворот. Три удара дал мастер по приказу Лады. Четвёртый пришёл снизу. Язык колокола не двигался.
— Почему этого нет в верхнем журнале?
— Потому что наутро Милолика велела переписать смену. Сказала, люди примут подземный толчок за голос утопленников.
— А ты?
Данко посмотрел на глухую стену.
— Я стоял рукой на стойке. Это был не толчок. Кто-то ответил.
Он ушёл, оставив дверь открытой. Из коридора тянуло снегом и дымом. Ярина дождалась, пока шаги стихнут, и только тогда позволила себе сжать больную ладонь.
Знак продолжал отбивать четыре слабых толчка.
Три близко.
Один после паузы.
*
Нижние записи Лады хранились не в книжном шкафу.
Ярина обыскала его ещё до прихода круга: перебрала ведомости, родовые книги и связки плотинных журналов. Везде почерк матери был ровным, мелким, знакомым до боли. Нигде — четырёх ударов.
Теперь она вернулась в хранительский дом и заперла наружную дверь. На верхнем этаже Злата ходила из комнаты в комнату, собирая материнские вещи. Иногда скрипела крышка сундука. Иногда наступала тишина, в которой обе сестры делали вид, что другой рядом нет.
Радан сидел этажом ниже, за двумя дверями и решёткой. Стражникам Ярина велела кормить его, но не разговаривать. Когда она проходила над лестницей, знак в ладони похолодел, будто узнал течение под полом.
Она заставила себя идти в материнскую комнату.
Постель была застлана. На спинке стула висела серая кофта, которую Лада надевала для ночных обходов. В глиняной чашке у окна засох отвар. Ярина коснулась края и тут же отдёрнула руку: память предложила десятки обычных вечеров, и после первой потери ни один больше не казался надёжным.
Нижние записи.
Мать называла нижним всё, что находилось не ниже дома, а ниже уровня воды в Зимнике. Старые ворота. Галереи внутри стены. Замурованные лестницы. То, что нельзя было показывать кругу без разрешения круга.
Ярина опустилась на пол и заглянула под кровать. Пыль лежала нетронутой. Проверила доски у печи, простучала стену за иконами рода, сняла дно с сундука. Ничего.
Сверху снова скрипнула крышка.
— Злата!
Сестра появилась на пороге почти сразу. В руках она держала материнский синий платок.
— Что?
— Ты помогала ей в последние дни. Она что-нибудь прятала?
— От тебя или от Милолики?
— Есть разница?
— От тебя — плохо. От Милолики — разумно.
Ярина поднялась.
— Мне нужны записи о плотине.
— Тебе всё время нужны записи о плотине.
— Вода идёт вверх по Яровице.
Злата посмотрела на её ладонь.