Родные корни

Иллюстратор Элина Зарипова

© Андрей Урванов, 2026

© Элина Зарипова, иллюстрации, 2026

ISBN 978-5-0070-8623-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Родные корни

Отца Вера почти не помнила. В памяти остался только большой небритый человек, пахнувший потом и соляркой. Иногда он появлялся дома с пряниками или конфетами, подбрасывал ее на руках, смеялся. Но радость длилась недолго. Очень скоро отец напивался, и тогда квартира наполнялась руганью. Он то кричал, то вдруг становился подозрительно веселым, а потом снова начинал спорить с матерью. О чем они говорили, Вера не понимала, но уже тогда чувствовала: ничего хорошего эти разговоры не принесут.

Через несколько дней отец исчезал так же внезапно, как и появлялся. Проснувшись утром, Вера видела, что дома снова только они втроем: мама, старший брат Ромка и она.

— Где папа? — спрашивала она.

— В рейсе, — коротко отвечала мать.

Потом отец перестал приезжать совсем.

Вере тогда было лет пять, и она не сразу заметила его исчезновение. Сначала еще приходили открытки к праздникам. Потом перестали приходить и они.

Когда Вера подросла, вопросы стали возникать все чаще. Кто был ее отец? Почему он ушел? Где теперь живет?

Мать долго уходила от разговора. И только когда дочери исполнилось двенадцать, однажды вечером, оставшись с ней вдвоем, рассказала все, что считала нужным.

Отец был дальнобойщиком. Алкашом и кобелем.

В одном из рейсов он разбил машину, на которую семья копила несколько лет. Долго лежал в больнице где-то далеко от дома, а когда выписался, назад уже не вернулся — остался жить с медсестрой.

— Мы думали, вот теперь заживем, — сказала мать без всякой жалости к себе. — Машину купили, работать начал хорошо… А вышло наоборот. Машины не стало, деньги ушли на долги, а потом и он сам пропал.

Через пять лет пришло письмо. Та самая медсестра сообщила, что отец умер. Спился.

Так Вера узнала, что отца у нее больше нет.

Совсем.

Зато был дядя Женя.

Он часто заходил к ним домой, помогал матери по хозяйству. То кран починит, то полку прибьет, то проводку поправит. Невысокий, худощавый, всегда аккуратно причесанный, в чистой, хоть и недорогой одежде. От него неизменно пахло дешевым одеколоном.

Почему-то именно этот запах раздражал Веру больше всего.

Сам дядя Женя казался ей человеком мягким, услужливым и каким-то… скользким.

Зато не пил. И мать не бил.

Когда Вере было уже лет шестнадцать, она как-то спросила:

— Мам, а почему вы с дядей Женей не поженитесь?

Мать даже усмехнулась.

— Так он женат.

Немного помолчала и добавила:

— Да и у меня в паспорте печать от твоего отца стоит.

С тех пор Вера окончательно поняла одну вещь. Ей никогда не будут нравиться аккуратные, приглаженные мужчины.

Ее всегда тянуло к другим — большим, грубоватым, уверенным в себе, к тем, от кого веяло силой и опасностью.

Именно таким оказался ее первый муж.

Мать часто говорила, что мужья — люди приходящие, а вот родня — это кровь, от которой никуда не денешься. Родные корни, повторяла она, останутся с человеком до конца жизни, и потому с родней нужно знаться, какой бы она ни была. Эти слова Вера с братом слышали с самого детства, наверное, не реже, чем пожелание доброго утра или спокойной ночи.

Особенно старалась мать внушить им одну простую мысль: ближе друг друга у них никого нет. Что бы ни случилось, брат и сестра должны держаться вместе, помогать друг другу и никогда не забывать, что они одной крови.

Ромка понимал эти наставления по-своему.

Он был старше Веры на три года, рос долговязым, нагловатым парнем и очень рано привык считать себя главным. Все разговоры матери о взаимовыручке почему-то заканчивались тем, что домашняя работа переходила к сестре. Стоило Вере начать возмущаться, как Ромка снисходительно усмехался и неизменно повторял:

— Делай, Верка. Это бабское дело. Придет время — тебе мужик понадобится, вот тогда и вспомнишь, что брат помогал.

Каким образом он ей помогал, Вера не понимала уже тогда, но спорить было бесполезно. Ромка был старше, сильнее, да и мать редко вмешивалась в их ссоры, считая, что дети должны сами учиться ладить между собой.

По-настоящему родственные связи ощущались по праздникам. Тогда вся многочисленная семья собиралась в деревне у бабки с дедом по матери. За длинным столом теснились родные, двоюродные и троюродные братья с сестрами, какие-то дяди и тетки, сваты, кумовья и еще люди, степень родства которых уже никто толком объяснить не мог. Казалось, вся деревня состоит из одной большой семьи.

Мужчины пили обстоятельно, с чувством, словно застолье без хорошей выпивки и не считалось праздником. Женщины держались дольше. Они успевали обсудить детей, соседей, болезни, урожай, цены в магазине, вспомнить кого-нибудь из дальних родственников, а уж потом тоже начинали подпевать. Сначала негромко, словно стесняясь собственного голоса, потом все увереннее, и вскоре над столом уже нестройным хором разносились старые песни про Хасбулата, Стеньку Разина и несчастную любовь, без которой, казалось, не обходилось ни одно деревенское застолье.

Пока взрослые сидели за столом, дети жили своей жизнью. Вера вместе с Ромкой и многочисленной родней с утра до вечера пропадала на улице. Они бегали к речке, лазили по оврагам, строили шалаши, играли в войну, а к вечеру возвращались домой грязные, голодные и счастливые.

Так продолжалось до тех пор, пока Вера не начала взрослеть.

Она и сама не заметила, когда мальчишки перестали смотреть на нее как на своего пацана. Взгляды стали другими, дольше задерживались на ней, а в разговорах появилась какая-то неприятная двусмысленность, смысла которой она еще не понимала, но чувствовала инстинктивно.

Как-то вечером двое двоюродных братьев, уже почти взрослых парней, загнали ее в угол сеней. Сначала все выглядело как глупая игра: смех, шуточки, попытка не выпустить ее наружу. Но уже через несколько секунд Вера поняла, что это не игра.

Совсем рядом стоял Ромка.

Она была уверена, что брат сейчас вмешается. Не потому даже, что любил ее, а просто потому, что так должен поступить любой старший брат. Однако Ромка лишь мельком посмотрел в их сторону и отвернулся, словно ничего не происходило.

Именно этот миг Вера потом вспоминала чаще всего. Не испуганные лица парней, не собственный страх, а широкую сутулую спину брата, который сделал вид, что ничего не заметил.

Помощи ждать было неоткуда.

Все произошло само собой. Левой рукой Вера с размаху полоснула одного из парней по лицу длинными, тщательно отращенными ногтями, а пока тот, вскрикнув, отшатнулся, резко присела и изо всех сил вцепилась второму между ног. Сильные пальцы, привыкшие выдирать сорняки с бабкиных грядок, сжались так крепко, что парень сначала охнул, потом согнулся пополам и медленно осел на пол.

Сидя на корточках она почувствовала что сверху что то капает. Подняв глаза увидела. все в крови лицо первого пацана. Из разорванной брови торчал розовый остаток сломанного ногтя. Вера встала на ноги. В этот момент второй пацан пришел в сознание и скорчившись громко завыл:

Сууука!

На дикий нечеловеческий вой из за стола в другой комнате вывалили взрослые. Матери покалеченных пацанов подбежали осматривать их.

— Тварь, — заголосила мать Врвана, парня с разодранным лицом, — ты могла парня без глаз оставить!

Могла, но не стала, — со странным для себя спокойствием ответила ВераОна обвела взглядом взрослых. Никто не спросил, что произошло. Только Ромка стоял в стороне и почему-то улыбался. Именно тогда Вера впервые по-настоящему усомнилась в словах матери.«Родные корни всегда помогут». Нет. Иногда родные корни просто смотрят в другую сторону.

Были у Веры родственники и со стороны отца. Жили они тоже в деревне, километрах в пяти от той, где жили дед с бабкой по матери. Только деревня эта была совсем дохлая. Молодежь давно разъехалась по городам, там обзавелась семьями, там рожала детей, а здесь коротали свой век одни старики да Верина тетка Таня.

Когда-то Таня тоже уехала. Совсем молодой поступила в медицинский техникум, вышла замуж, а потом жизнь пошла наперекосяк. После развода долго мыкалась по общежитиям и чужим углам, где постепенно научилась пить. Еще немного — и совсем бы пропала, но мать уговорила ее вернуться.

Как раз в деревне почти за бесценок продавали старенький дом, оставшийся после умерших хозяев. Таня послушалась. Мать твердила, что свой дом, пусть и покосившийся, все равно лучше чужого угла, а хозяйство поможет прожить.

Вернувшись, Таня устроилась фельдшером.

Пить она не бросила.

Наоборот, научилась гнать самогон, так что вопрос, чем похмелиться, отпал сам собой.

Пила Таня надрывно, с песнями, плясками и матерными частушками, даже если рядом никого не было. А если становилось совсем весело, отправлялась по деревне в гости.

Гостей, правда, выбирать особенно не приходилось.

Кроме нее и матери, в четырех домах доживали свой век древние бабки, а в пятом жили Аксинья с мужем, которого все звали Васильичем.

Когда-то Васильич был агрономом, человеком на селе уважаемым, и с тех пор так и повелось обращаться к нему по отчеству. За давностью лет, кажется, все уже забыли, как его звали по имени. Даже Аксинья.

Несмотря на возраст, Васильич по-прежнему замечательно играл на гармошке. Мог так пройтись веселой плясовой, что ноги сами просились в пляс, а мог затянуть такую грусть, что слезы сами наворачивались на глаза.

Вот к нему Таня чаще всего и шла со своим самогоном.

Выпьют. Васильич возьмет гармонь. На музыку подтянутся остальные соседи.

Так и жила деревня — в тяжелом сельском труде и в пьяном угаре.

Интересно, что долгие годы в деревне почти никто не умирал. Нет, конечно, все жаловались: у кого спина болела, у кого сердце прихватывало, кто-то охал, что ноги уже не те. Но ничего такого, после чего пришлось бы собирать людей на похороны, не случалось. Потом, спустя годы, никто уже и не мог вспомнить, когда в деревне в последний раз был свежий покойник.

А потом умерла Клава.

Весной вышла доить корову без телогрейки, простыла, слегла и через неделю ее уже хоронили.

За Клавой потянулись остальные. Не проходило месяца, чтобы кто-нибудь не умер.

Будто смерть, долго обходившая деревню стороной, вдруг вспомнила про нее и решила наверстать все разом.

К Михайлову дню Таня уже месяц как жила в деревне одна.

В тот день она, как обычно, напилась до беспамятства и пошла в гости к Аксинье с Васильичем. Уже и не помнила, что оба давно умерли. Зато хорошо помнила, что на Михайлов день вся деревня всегда собиралась вместе.

Далеко уйти она не успела. Споткнулась, упала в первый снег и уснула. Так и замерзла.

Повезло ей только в одном.

Окоченевшее тело в тот же день нашел Ромка. Он вспомнил, что на Михайлов день в деревне престольный праздник, а значит, у тетки наверняка найдется самогон. Сам потом не мог объяснить, что его туда понесло. Бывал он у Тани редко, а тут словно кто подтолкнул.

Так и лежала она у дороги, будто спала. Зато не успели ни звери ее растащить, ни птицы расклевать.

На похоронах — сначала деда с бабкой, потом тетки — Вера почти не грустила. Не потому, что была черствой. Просто настоящей близости между ними никогда не возникло.

Из детства она помнила немногое.

Два, от силы три раза в год мать привозила их с Ромкой в деревню. Казалось, приезжала она не столько повидаться с родней, сколько предъявить им детей — живое напоминание о брате, который когда-то бросил семью.

За столом мать неизменно заводила один и тот же разговор. Жалела себя, рассказывала, как тяжело одной поднимать двоих детей, вспоминала непутевого мужа, сокрушалась, что вся жизнь пошла прахом. Делала она это так искренне и так горестно, что вскоре и самой начинало казаться, будто все ее несчастья произошли только по чужой вине.

Вера с Ромкой в такие минуты старались исчезнуть из дома.

Если взрослые не успевали найти им занятие, они уходили бродить по деревне. Если успевали — отправляли за водой, за дровами, кормить кур или встречать скотину.

В хозяйстве держали десяток овец да корову. Под вечер стадо само возвращалось с выпаса, и нужно было выйти к проулку, дождаться своих животных и загнать их во двор. Для этого детям выдавали по большому ломтю хлеба — приманивать.

Набегавшись за день, Вера потихоньку объедала хрустящую корку.

Ромка каждый раз замечал.

— Не жри хлеб, овцам не хватит.

Вера молча отламывала еще кусочек.

Она уже тогда понимала, что овцам хватит. Просто брату нравилось командовать.

Зато мать всякий раз уезжала из деревни с тяжелыми сумками. Бабка совала продукты, тетка незаметно подкладывала деньги, будто пытались хоть немного расплатиться за грех сына и брата.

Ни Вера, ни Ромка никогда не воспринимали это как помощь.

Для них это было чем-то привычным.

Без отца они выросли так же, как росла половина их двора.

У кого-то отец пил. У кого-то сидел. У кого-то давно ушел в другую семью.

Поэтому свое детство Вера никогда не считала несчастным. Иногда ей даже казалось, что жить без отца проще, чем каждый день ждать, когда пьяный мужик вернется домой и начнет орать.

Свободы у них было хоть отбавляй.

Мать работала на двух работах и физически не успевала следить за детьми. Никто не проверял уроки, не заставлял ложиться вовремя спать, не спрашивал, куда они уходят по вечерам.

Ромка рано начал курить. Лет с четырнадцати — выпивать.

С Верой получилось иначе.

Она хорошо училась, охотно помогала матери по дому и, несмотря на дворовые компании, каким-то чудом сумела не спиться, не скуриться и не растерять себя. Сейчас она и сама не смогла бы объяснить почему. Наверное, просто повезло.

А может, потому что ей всегда хотелось другой жизни.

Летом их снова отправляли в деревню. И вот там начиналось настоящее счастье.

Каникулы длились вечность. В деревню съезжались дети со всей родни. Казалось, каждый второй приходился тебе братом или сестрой, пусть даже троюродным. Дни проходили на речке, в лесу, на сеновалах, вечерами были танцы в клубе, а потом ночные прогулки до самого рассвета.

Именно тогда Вера познакомилась с Лехой.

Леха совсем не был похож на деревенских парней ее возраста. Пока остальные бренчали на гитаре, спорили о том, кто сильнее — Тайсон или Ван Дамм, и мечтали после армии устроиться на завод, он рассуждал о другом.

— Всю жизнь на зарплату прожить можно, — говорил он, лениво ковыряя палкой костер. — Только жить это будет чужая жизнь. Я на дядю работать не собираюсь.

— А кем будешь? — спрашивал кто-нибудь.

— Собственное дело открою.

— Какое?

— Пока не знаю. Главное, чтобы свое.

Он говорил это спокойно, без хвастовства. Будто давно решил и теперь просто ждал своего времени.

Вера тогда впервые увидела человека, который не жаловался на жизнь и никого не обвинял. Он просто знал, чего хочет.

Наверное, именно тогда она и влюбилась.

Не сразу.

Незаметно для самой себя.

Пожалуй, он был единственным парнем в деревне, с которым родство не прослеживалось, хотя в деревне это никогда нельзя было утверждать наверняка. Леха жил здесь постоянно.

Высокий, широкоплечий, уверенный в себе, на два года старше Веры, он казался взрослее остальных. Пока другие только болтали о том, как будут жить, Леха уже строил планы.

— Работать на дядю не буду, — говорил он. — Свое дело открою. Коммерсантом стану.

Тогда это слово звучало почти как приговор или обещание большого будущего — смотря кто произносил.

Леха произносил его уверенно.

И Вера ему верила.

Он быстро стал заводилой всей компании.

А потом — и ее парнем.

Леху забрали в армию. Вера ждала его так, как ждут в семнадцать лет, когда кажется, что два года — это почти вечность, но любовь сильнее любого срока. Она писала письма, получала короткие ответы, перечитывала их по нескольку раз и была уверена, что после армии все обязательно будет хорошо. Вернулся Леха другим.

Не хуже. Просто взрослее. Он перебрался в Верин город, на окраине, возле трассы, открыл шиномонтаж и небольшой автосервис. Дело понемногу пошло. Вскоре у него появилась черная тонированная «Приора». По нынешним временам смешно, а тогда в их небольшом городке такая машина считалась признаком того, что человек чего-то добился. Когда он впервые приехал к Вере на черной тонированной «Приоре», девчонки со двора потом еще неделю обсуждали машину. Леха только смеялся. — Машина — это железо. Главное, чтобы дело работало.

Он уже открыл возле трассы шиномонтаж и небольшой сервис. Сам крутил гайки, сам принимал клиентов, сам ругался с поставщиками. Домой приезжал грязный, пахнущий бензином и металлом, но счастливый. Иногда поздно вечером они сидели возле подъезда. Леха рассказывал, каким хочет сделать сервис через несколько лет.

— Представляешь, три бокса… Потом автомойку рядом… Потом магазин запчастей… Люди будут со всей области ездить.

Вера слушала его и верила каждому слову. Ей нравилось, что он умеет мечтать не о красивой жизни, а о работе. Тогда ей казалось, что именно так и должен выглядеть настоящий мужчина. Вера смотрела на него с восхищением. Ей казалось, что мать всю жизнь ошибалась. Бывают, оказывается, сильные мужчины, которые не только кулаками махать умеют.

Поженились они неожиданно.

Вернее, пришлось пожениться.

По залету.

Иногда Вера думала, что Леха и без беременности сделал бы ей предложение. Иногда — что не сделал бы никогда. Теперь уже не узнать.

Жили они в съемной двухкомнатной квартире неподалеку от сервиса.

То, что Леха выпивал, Веру сначала не пугало. В их городе почти все мужики выпивали. Кто по пятницам, кто по выходным, кто каждый день после работы. Это казалось такой же частью жизни, как снег зимой или грязь весной.

Первое время Леха был совсем другим. Он мог среди ночи вскочить на плач сына раньше Веры, долго носил его по комнате на руках, что-то тихо бормотал, пока мальчик снова не засыпал. Иногда, вернувшись вечером с работы, даже не успевал переодеться. Брал Сережку на руки, подбрасывал под потолок, а тот смеялся так заразительно, что начинала смеяться и сама Вера. В такие минуты ей казалось, что все страшное осталось позади. Что именно такой будет вся их жизнь.

Но счастье почему-то всегда заканчивается незаметно. Никто не может потом сказать, в какой именно день все пошло не так.

Первый раз он ударил ее по пьяни.

Пощечина получилась какой-то нелепой. Леха тут же принялся просить прощения, говорил, что ничего не помнит, что больше такого не повторится. Вера поверила.

Хотела поверить.

Потом ударил еще раз.

Потом еще.

Потом уже и трезвым.

Страшнее всего было не то, что он бил.

Страшнее было смотреть на маленького Сережку, который, ничего не понимая, начинал плакать всякий раз, когда отец повышал голос.

Вера долго терпела.

Наверное, слишком долго.

Как-то она рассказала матери, что Леха ее бьет.

Та выслушала спокойно, словно речь шла о плохой погоде.

— Бьет — значит любит, — сказала она. — Думаешь, другие мужики только гладят?

После этого разговора Вера больше никогда не жаловалась матери.

Однажды вечером Леха пришел домой слегка навеселе. Настроение у него было отвратительное. Из-за чего началась ссора, Вера потом уже и не могла вспомнить. Помнила только, что он бил ее долго, зло, уже не разбирая, куда приходится удар.

На полу, у стены, захлебывался плачем годовалый Сережка.

Леха даже не посмотрел в его сторону.

И тогда что-то в Вере оборвалось окончательно.

Ночью, когда муж уснул, она молча собрала детские вещи, оделась сама, взяла сына на руки и ушла.

Не к матери.

К подруге.

Почему-то она была уверена, что мать не скажет: «Оставайся у меня».

Она скажет совсем другое.

И, наверное, оказалась бы права.

Прошло несколько лет. Жизнь понемногу вошла в колею, хотя Вера еще долго ловила себя на том, что, услышав вечером во дворе мужские голоса или хлопнувшую дверь подъезда, невольно вздрагивает, будто Леха каким-то образом сумел ее найти. Потом это прошло. Осталась только привычка жить одной, рассчитывать только на себя и никого ни о чем не просить. Деньги приносила работа в интернете: она по-прежнему продавала косметику, понемногу развивала блог о здоровом образе жизни, отвечала подписчикам, снимала короткие ролики. Больших доходов все это не давало, но на жизнь хватало. Что-то уходило на Сережку, что-то удавалось откладывать, и впервые за много лет Вера почувствовала странное спокойствие человека, который знает: завтра будет не легче, но и не страшнее, чем сегодня.

Именно тогда в ее жизни появился Юра.

После Лехи он показался ей человеком совсем другой породы. Не лучше и не хуже — просто другим. Он не говорил громко, не размахивал руками, почти не пил и никогда не пытался казаться сильнее, чем был на самом деле. Работал инженером на заводе, любил порядок, читал книги, и рядом с ним Вера впервые за долгое время перестала жить настороженно, словно каждую минуту ожидая беды.

Первые месяцы рядом с Юрой казались Вере настоящим отдыхом. После жизни с Лехой тишина сама по себе была счастьем. Никто не хлопал дверями, не приходил домой пьяным, не орал среди ночи. Если возникал спор, Юра предпочитал промолчать, а не доказывать свою правоту. Иногда ей казалось, что судьба наконец решила пожалеть ее и подарить спокойную жизнь.

Жизнь с Юрой оказалась удивительно спокойной. Настолько спокойной, что иногда Вере казалось, будто она не живет, а понемногу засыпает.

Странно устроен человек. После Лехи ей хотелось только одного — чтобы никто не кричал, не пил, не хлопал дверями, не заставлял каждую минуту ждать беды. И вот все это исчезло. В квартире стояла тишина. По вечерам Юра сидел за компьютером или читал книгу. По выходным они ходили в магазин, иногда выбирались в кино, летом ездили на озеро. Со стороны их жизнь выглядела такой правильной, что хоть фотографируй для семейного журнала.

Только счастья почему-то не прибавлялось.

Она долго не могла понять, что именно ее тревожит. Юра был добрым человеком. Никогда не повышал голос, не устраивал сцен, не ревновал без причины. Он даже цветы ей иногда покупал — без праздников, просто по дороге с работы. Другие женщины, наверное, только позавидовали бы такой жизни.

Но чем дольше они жили вместе, тем чаще Вера ловила себя на ощущении, будто в доме нет мужчины.

Нет, Юра был рядом. Каждый вечер возвращался с работы, исправно приносил зарплату, охотно соглашался со всем, что она предлагала. И именно это постепенно начинало ее раздражать.

Однажды она попросила его повесить полку в ванной.

— Конечно, — легко согласился Юра. — Только сначала надо посмотреть, какие там стены.

Вечером он посмотрел.

На следующий день сказал, что нужно купить хорошие сверла.

Потом выяснилось, что дрель у соседа.

Потом сосед уехал на дачу.

Через две недели Вера молча купила дрель, крепеж и сама повесила полку.

Юра нисколько не обиделся. Наоборот, даже похвалил.

— Молодец. Красиво получилось.

Искренне похвалил. Без тени иронии.

В тот вечер Вера долго не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок и думала, что ведь дело совсем не в полке. Можно было вызвать мастера, попросить соседа, нанять кого угодно. Не в этом счастье.