Небывалое лето. Жаркий август сорок второго

Глава 3

Да, оптимизм в наших людях неистребим, думал Игорь, нагоняя ушедшего вперед метров на тридцать парнишку, так сразу и не скажешь, подбодрил он меня или, но тут его размышления вновь перебил Василий, остановившись вместе с ним наверху трудно угадываемого из-за застройки холма: – Вот Астраханский мост, а это и есть Царица, – показывая вниз на открывающуюся перед ними небольшую реку, в которой несколько мальчишек с веселым гамом купались, ныряя и брызгаясь, метрах в полтораста выше от них сидели рыбаки. Царица текла перпендикулярно Волге по дну широченного оврага, на склонах которого то тут, то там стояли многочисленные домишки и постройки в частых зеленых шапках деревьев. Среди многих вполне себе строений взгляд Игоря вскоре привлек необычный вид одного из домов, что виднелся в паре-тройке сотен метров от моста – с какими-то небольшими стройными башенками, затейливой крышей, разнообразными окнами, выглядывающего самой верхушкой из-за линии берега.

Перейдя вдоль трамвайных путей через мост, Игорь даже невольно замедлил шаг, рассматривая столь необычное здание, что все больше открывалось его взгляду. Василий, проследив за ним, старался понять, что так заинтересовало его спутника. Словно заправ-ский экскурсовод, он поднялся наверх и, пропустив грохочущий на уходящем вверх правом вираже переполненный людом трамвай №4, тыча пальцем за неимением указки, стал по очереди перечислять:

Это мельница, за ней парк и выше над ним Дворец физкультуры, потом маслозавод, трамвайное депо, жилые дома, школа. В школе, как можно было понять по медсестрам в белых халатах и немногочисленным раненым, сейчас был госпиталь. На берегу Волги ресторан «Маяк» и железная дорога, – показал он правее того места, откуда они пришли. – Там еще памятник летчику стоит.

Игорь вспомнил – там действительно стоял памятник летчику Хользунову, он еще за республиканцев в Испании успел повоевать, Героя получил, а уже после возвращения погиб. Нет, не в застенках НКВД, как посчитали бы многие из его нынешних современников начала двадцать первого века, а при испытании нового бомбардировщика. А поставили здесь потому, что он в Царицыне родился, в Бекетовке.

Только фото всплыло не мирное, парадное, а совсем другое: разбитые полуразрушенные дома, развороченная от разрывов улица и немцы в окопе, всматривающиеся в противоположный берег.

Еще он вспомнил, что вроде бы сегодня в Москве Сталин вызвал к себе Еременко и назначил его командующим Сталинградским фронтом вместо генерала Гордова, и завтра утром он должен прилететь. Игорь потряс головой, пытаясь опять привести себя в норму. Кое-как это удалось сделать.

– А с башнями что за здание? – перебил его Игорь.

– Дом одного фабриканта, Миллера, кажется, а что?

– Да так, необычно смотрится здесь, – отвечал он, вертя головой по сторонам. Ему словно казалось, что кто-то срезал верхнюю часть старинного замка, нес ее куда-то – может быть, в горы, чтобы там, на живописном склоне, поставить внове, но почему-то выронил именно здесь и уже не смог вытащить из некогда болотистого берега, бросил и оставил все как есть, и вот теперь крыша этого удивительного здания торчит чуть выше берегового обрыва, странным образом поместившись среди самой обычной – в два и три этажа – городской застройки. – Понимаешь, – искренне обратился он к Василию, – совсем не ожидал такого здесь увидеть. Ну а больница-то твоей тетки далеко?

– Да вон она виднеется, – махнул левой рукой Василий в сторону большого трехэтажного здания дальше по берегу в километре-полутора от них, чья крыша виднелась даже отсюда – там сейчас госпиталь.

Пока они шли, парнишка заделался гидом и весьма бойко рассказывал своему спутнику про всякие местные достопримечательности, рассказал про Кавказ – один из районов города, когда-то отчасти напомнивший бразильские фавелы, про поселки Бекетовка, Сарепта и пригород Минина; Игорь то и дело вертел головой, порою останавливаясь, когда особенно темнело в глазах из-за тягучих болей в голове. Тогда он поднимал голову выше, пытаясь сфокусироваться на какой-нибудь дальней точке, и тер виски и уши. Так, с остановками, они постепенно приближались к цели.

Услышанная от паренька фамилия Минин не давала ему покоя – он, конечно же, знал того нижегородского Минина, Козьму, памятник которому стоял на Красной площади столицы Советского Союза, что привел ополчение к Москве в смутное время и выбил в итоге совместно с князем Пожарским поляков из Кремля; не удержавшись, он стал расспрашивать Василия про этого. Тот знал не особо много, но кое-что поведал. Минина звали Сергеем Константиновичем, он был из старых большевиков, начиная еще при царе в партии социал-демократов. Начитанный, образованный – он был по образованию юристом, – Минин активно занялся общественной жизнью в городе, так лихо граничащей с политикой, что вскоре стал известен не только в Царицыне, но и во всем Нижнем Поволжье. Его выступления и статьи привели к арестам и ссылкам, но февраль 1917 года освободил всех политических и уголовников из тюрем, и уже в августе он стал городским головой, а позднее возглавил Царицынский комитет РСДРП (б).

При очередном накате Игорь попытался сконцентрироваться, чтобы выудить еще какой-нибудь информации об этом человеке. В голове болезненно всплыло

В 1917 году Минин – председатель Царицынского комитета РСДРП (б), председатель Постоянного Президиума Царицынского Совета. В конце 1917 года он возглавил созданный на правах отдела Совета штаб обороны Царицына, когда и познакомился со Сталиным, что был направлен из Москвы для организации обороны от подступающих частей Деникина.

В июле 1918 года штаб обороны был преобразован в военный комиссариат, а в июле в Царицыне был создан Военный совет Северо-Кавказского военного округа и Минин становится членом Военного совета СКВО, а затем – членом Реввоенсовета 10-й Армии, членом РВС Южного фронта.

Деятельность Минина в первой половине 1919 года связана со Свердловском, там он заведует отделом управления НКВД. Летом 1919 года становится членом РВС 10-й Армии, в январе-мае 1919 года – председателем губернского Ревкома Екатерино-славщины, с мая 1919 года он – член РВС 1-й Конной Армии.

За боевую деятельность в 1-й Конной армии (с мая 1920 года по май 1921 года) Сергей Минин был награжден золотыми часами, а в 1929 году – орденом Красного Знамени. В мае 1921 года он был назначен помощником командующего вооруженными силами Украины и Крыма по политической части. После окончания Гражданской войны С. К. Минин – ректор Коммунистического и Государственного университетов, член Северо-Западного Бюро ЦК ВКП (б).

С Царицыном он простился навсегда в 1919 году. Написанная им пьеса «Город в кольце» посвящена обороне Царицына в 1918 году. Она с успехом шла на сцене местных театров.

Василий, что-то говоривший, замолчал, увидев, что ему снова поплохело; Игорь, заметив это, потряс головой, одними губами спросив:

– Что!?

– Говорю, что вроде даже хотели назвать Царицын его именем…

– Ааа, понял, – догадался Игорь, – а назвали только пригород.

– Ну да, – кивнул Василий, сворачивая куда-то левее к больнице.

Пока они добирались до нее, Игоря поразило количество людей, встреченных им по пути; практически у каждого дома можно было видеть какие-то навесы, под которыми сидели или лежали люди, небольшие сарайчики и пристройки всякого рода сплошь и рядом были обитаемы, а количество женщин всех возрастов и детей просто зашкаливало.

Как он помнил, к началу войны Сталинград был, как стало принято говорить намного позднее – уже в его время, – одним из самых динамично развивающихся городов Советского Союза; на берегах Волги как-то вдруг всего за полтора десятилетия неожиданно вырос мощный экономический центр с населением почти в полмиллиона человек, развитой промышленностью и весьма неплохими условиями для жизни – сухой умеренный климат способствовал высоким урожаям сельскохозяйственных культур в непосредственной близости от городских кварталов, привольные степи кормили многочисленные стада и отары, а Волга-матушка исправно поставляла рыбу, товары и электроэнергию. За несколько следующих лет возведенные в городе заводы обросли типовыми рабочими поселками, состоявшими как из частных одноэтажных домов, так и из «засыпушек», «щитков» и бараков. В южном пригороде Сталинграда, в поселке Бекетовка, в 1930 году была построена крупная электростанция СталГРЭС.

Теперь же в городе находилась масса беженцев из различных областей Украины, Центральной России и даже из осажденного нынче Ленинграда, также были и крымчане из тех, кто успел спастись после устроенной прежде всего по вине командования обороняющихся на полуострове частей Красной Армии катастрофы… Насколько помнил Игорь, там наворотил дел очередной высокопоставленный политрук по фамилии Мехлис, ни черта не понимающий в военном деле, а только умеющий к месту и не к месту вставлять разные патриотически выдержанные слова, особо налегая на два – Сталин и партия.

По разным источникам, численность этих беженцев в городе оценивалась от двухсот до трехсот пятидесяти тысяч человек, причем многие были без документов, что затрудняло учет1.

Их же всех надо срочно эвакуировать, подумал он, поворачивая за Василием направо от Волги и углубляясь внутрь городской застройки, где каменная постепенно уступала место деревянной. Что сильно удивляло Игоря, так это планировка города, по крайней мере, в этой его части: одни улицы шли параллельно реке, другие перпендикулярно; казалось, что весь этот район словно расчертили в частую клетку, из-за чего улиц было много, но шириной не более чем в один-два дома. Такого понятия как двор здесь просто не существовало, а крупные скверы или сады были только в центральной части Сталинграда. При этом то и дело разлапистые овраги да небольшие ерики местами нарушали установленный порядок городской застройки, вызывая тупики и скученность. Дома были в основном небольшими, всего в два-три окна, а с участком едва занимали площадь в современные Игорю пару соток. Практически на каждом таком дворике росло два-три каких-либо садовых деревца, в основном яблони, груши и сливы, иногда попадались черешня и даже персик. Самым же непривычным для глаза было отсутствие сплошных глухих заборов, мешающих проходу. Если заборы и были, то какие-то неосновательные.

Ему удалось разглядеть только один; когда они уже практически подходили к самой больнице, он обратил внимание на несколько строений, стоявших в отдалении впереди на другом берегу Царицы недалеко от еще одного моста, на что Василий отвечал, что вот то крепкое трехэтажное кирпичное здание, чей кирпичный бок совсем немного выглядывал – Голубинская тюрьма, а мост или, точнее, извоз этот называется Кулыгинский. Почти тут же открылась сама больница речников – массивное белое п-образное трехэтажное здание в несколько десятков окон по периметру, перед которым и вокруг стояли грузовики, подводы и даже пара мотоциклов, на солнышке, блаженно щурясь, грелись легкораненые, почти все поголовно курили, отчего сизый дым то и дело заволакивал двери главного входа, правее которого, метрах в трех, стояло несколько человек, обсуждая вчерашнюю, как понял Игорь, сводку Совинформбюро; говорили про бои у Клетской, северо-восточнее Котельниково, а также в районах Минеральные Воды, Черкесск, Майкоп и Краснодар – про Сталинград ничего не было. Как потом оказалось, это повторяли вечернюю сводку за вчерашний день.

В течение 13 августа наши войска вели бои в районах Клетская, северо-восточнее Котельниково, а также в районах Минеральные Воды, Черкесск, Майкоп и Краснодар. На других участках фронта существенных изменений не произошло.

Нашими кораблями в Финском заливе потоплена подводная лодка противника. В Баренцевом море потоплено три транспорта противника общим водоизмещением в 28.000 тонн.

За 12 августа частями нашей авиации на различных участках фронта уничтожено или повреждено до 60 немецких танков, более 200 автомашин с войсками и грузами, 45 повозок, 5 автоцистерн с горючим, взорвано 8 складов боеприпасов и 3 склада горючего.

Майкоп еще наш, думал он, смотря на лица тех, кто еще недавно сражался с жестоким умелым врагом не на жизнь, а на смерть; это значит, это значит, что сегодня, самое позднее, 12 или 13 августа, потому что уже завтра передадут, что

наши войска оставили город Майкоп. Оборудование майкопских нефтепромыслов и все наличные запасы нефти своевременно вывезены, а сами нефтепромыслы приведены в полную негодность. Немецкие фашисты, рассчитывавшие со взятием Майкопа поживиться за счёт советской нефти, просчитались: советской нефти они не получили и не получат.

Насколько помнил Игорь, немцы взяли Майкоп едва ли не полуротой переодетых в советскую форму солдат, где просто в наглую прогнав дезу, а где и со стрельбой, вынудив трусоватого коменданта дать приказ об отходе, практически без боя сдав город врагу… Поэтому серьезно повредить оборудование нефтепромыслов попросту не удалось и их поэтому банально подохгли.

Василий уверенно повел его вовнутрь, поминутно здороваясь направо и налево то с кем-то из раненых, то с бойкими веселыми медсестрами; Игорь старался не отставать, держась поближе, но не мог удержаться от нескольких взглядов на симпатичных девушек, встречающихся то и дело на пути, и потому все-таки упустил того из виду, дернулся куда-то не туда, прошел пару близких одинаковых белых дверей и все-таки заблудился.

– Да, немного же нам надо – мечтательно думал он, – вид ладных сапожек, из которых подымаются вверх стройные ножки, после уходящие под юбку, где они соединяются, сужаясь и расширяясь одновременно, далее переходя в молодое тело, чтобы затем…

– Вам что? – вдруг остановил его строгий женский голос, – вы тут зачем? – обрывая его сладкие мечты.

– Да вот утром контузило на переправе – сказали, что это ближайшая больница, – чуть медленнее, чем обычно, специально заговорил он, смотря на женщину неопределенного возраста в белом халате, такой же шапочке и в круглых очках с металлической дужкой. Она едва была ему по плечо, худенькая, бледнее и старше тех молодух, что встретились ему в больничных коридорах, и, как понял Игорь, когда она моргнула и задержала веки дольше необходимого, очень уставшая.

– Вам надо на осмотр. Пойдемте, я покажу, – и она словно зомби, разом развернулась всем телом и уверенно повела его отсюда, а он, торопясь вновь не отстать, уже после, выйдя в оживленный коридор, выудил из своего сознания мельком замеченную надпись на одной из дверей, до которой он не успел дойти: морг. Она действительно привела его туда, куда надо – там, у кабинета, вертя головой, маялся Василий, выглядывая его в суетной толпе.

– Ты куда делся-то? – набросился он на него, но вдруг резко притих, заметив провожатую.

– Так это с тобой, Вася? – чуть дружелюбнее, чем она говорила с ним, Игорем, спросила врач у паренька, кивнувшего ей в ответ, – что ж ты не следишь?! Не теряй больше, – пожурила она его, еще раз окинув Игоря с ног до головы, блеснув зайчиком от стекол.

– Это кто? – тихонько спросил Игорь, когда женщина отошла от них на несколько метров.

– Заместитель главврача госпиталя, Евгения Александровна, – уважительно произнес Василий, – у-у-у какая! Ничего не пропустит, все подметит, – продолжал он. – Тут какая-то профессорша из Москвы недавно прилетела, чтоб с холерой и всякой заразой бороться, так вот она очень Евгению Александровну хвалила за то, какой у нее порядок здесь везде, и даже для персонала госпиталя устроила специальный рассказ про новое лекарство, про, про… – тут Василий замолчал, видимо, вспоминая нужное слово, еле заметно шевеля губами, – …биноклик, битоник, бионикл – никак не мог вспомнить он, пока Игорь не сообразил, о чем речь, и не выручил подсказкой: антибиотик.

– Точно, точно, – удивился паренек познаниям своего попутчика, – а ты откуда знаешь?

– Я-то?! Я, брат, все знаю, – отчего-то таким странным чужим инфернальным тоном произнес эти слова Игорь, что все, кто его невольно услышал, повернулись к нему: несколько раненых, какой-то совсем молодой безусый боец, говорящий что-то озорное, разудалое громким полушепотом, две смешливые сестрички, прыснувшие в кулаки от его озорных речей, куда-то идущий дед лет шестидесяти, седой и похожий на сыча, с накрытым крышкой и чистым полотенцем ведром, из-под которого парило горячим и съестным, и еще врач, только что открывшая дверь кабинета – как оказалось позже, собственной персоной тетка Василия. На пару секунд все замерли, словно ожидая услышать от него что-нибудь сродни откровению и, случись кому-то из них спросить, когда же, наконец, кончится эта чертова война, он бы без тени сомнения тут же ответил: в мае сорок пятого. Но никто его не спросил, и Игорь решил приберечь это на более подходящий случай.

– Разминайте руку, товарищ Демин, – несколько суховато посоветовала она одному, – только аккуратно, не переусердствуйте. А вы, Николай, – обращаясь ко второму, – завтра в это же время приходите на осмотр – что-то мне ваше ранение не очень нравится…

Между тем Васильева тетка глянула на него, на племянника, приветливо улыбнулась тому и пригласила войти. За ним вошел и он сам.

– Ты что так рано? – обратилась она к Василию.

– Да вот товарища привел, контуженного, с нашего баркаса, – и быстро, умело видоизменяя канву прошедших на реке событий, выдал героическую историйку, но тетка его почти не слушала, а только, нахмурившись, вдруг спросила: разве бомбили?

Василий в раз сбился и замолчал, смотря на Игоря и словно ища поддержки.

– Нет, мина взорвалась, – ответил тихо Игорь, бледнея – на него снова накатило, и он быстро опустился на край белой кушетки.

Василий быстро обрисовал его историю миловидной молодой женщине в белых халате и шапочке на собранных светлых волосах, прося осмотреть товарища.

– Класть я вас не буду, да и некуда, – деловито говорила она Игорю, заканчивая осмотр и готовя шприц, – у вас ушибы мягких тканей правого предплечья, верхней части спины и головы в районе височной части, а вот повязку, пожалуй, наложу.