Небывалое лето. Жаркий август сорок второго

Глава 4

От мрачных мыслей хотелось отвлечься, и он, прикрыв глаза, стал прислушиваться к рассказу одного из раненых, судя по тельняшке, моряка, что сидел неподалеку, смолил цигарку и со знанием дела рассказывал что-то еще троим выздоравливающим. Правда, его рассказ тоже был не особо весел.

– Я с этими штуками еще по флоту знаком: как-никак четыре года служу. Так вот, фашист сейчас бомбит мало, зато минирует реку исправно, особенно по ночам, когда его заметить трудно. Прилетит, значит, и сбросит свои мины. А они разные бывают: одни на таких маленьких парашютах, деликатные, а другие сразу на дно идут. И лежит она там себе полеживает, часа своего дожидается.

– Это как? – перебил его кто-то.

– А вот так. Засечет бакенщик или еще кто, где мина упала, докладывает. Мы, значит, приезжаем, давай ее искать. На мелководье несколько раз находили эти фрицевские подарки, когда их ветер со стремнины сносил. На таких и учились. Они вроде все одинаковые, а потом оказалось, что у каждой свой, так сказать, характер.

Моряк втянул последние крохи табака, выпустил четыре колечка, переменил позу и продолжал:

– Итак, допустим, что мина уже на дне реки. Но в этот момент она была еще не опасна, а все потому, что ей требовалось какое-то время, чтобы само взвестись внутри прийти, значит, в боевое положение. А зависело оно от того гада, который устанавливал время взвода. Нам попадались приборы с диапазоном от часа до нескольких суток. Самое главное – аккуратненько ее так вскрыть, чтобы не рванула, а то ведь они тоже не дураки за просто так их раскидывать: ловушки в них ставили, чтоб нашего брата на тот свет отправить. Поэтому сапер всегда один мину щупает, а другим, что дальше стоят, рассказывает про ее устройство, или сам рисует, если можно. Мичман у нас один служил, Зайончковский, так он и погиб, когда мина-то прям на его глазах взяла и завелась. Он даже отпрыгнуть успел, да куда там – в ней четыре сотни кило взрывчатки…

Он вновь замолчал, поминая товарища.

– А еще немцы такие мины придумали, что не сразу взрываются, а ждут свою жертву.

– Да ладно, Олег, не заливай – как она может выбирать, под кем ей рвануть?! – вмешался один из слушателей в монолог.

– А ты вот послушай дальше и узнаешь, – не подав виду, флегматично отвечал моряк. – Мина ведь сама плавать не может, чтобы к кораблю примагнититься? – не может. И потому у нее, значит, есть такой прибор, который реагирует на звук винтов или магнитное поле, и в зависимости от счетчика подрывает мину. Например, восемь судов пройдет – ничего, а на девятом взорвется.

В голове вновь потекло когда-то прочитанное:

При этом движение по Волжскому водному пути в районе Сталинграда также резко осложнилось. Немецкое командование стремилось перекрыть волжский фарватер, блокировать подходы к городу как с верхнего, так и с нижнего течения реки. В мае немецкие самолеты сбросили на акваторию Волги 212 магнитно-акустических мин, с 25 по 31 июля – 231 мину. К концу июля Волга была заминирована на протяжении 400 км – от Камышина до Никольского. С 25 июля немецкая авиация ожесточенно бомбила волжские порты и суда. Всё это вело к серьёзным потерям. Подорвался на мине и затонул пароход «Смоленск», буксируемая им баржа «Кондома» сгорела. Погибло двадцать восемь человек. 26 июля погибли пассажирский пароход «Александр Невский», три буксирных судна, четыре сухогрузные и две нефтеналивные баржи. Всего с 25 июля по 9 августа от бомбардировок и подрыва на минах затонуло 25 самоходных и 42 несамоходных судна. Однако, несмотря на сложные условия, активное судоходство на Нижней Волге было сохранено. Не прекращалось движение судов и непосредственно в районе Сталинграда: с 23 июля по 23 августа волжские суда перевезли 40 тыс. воинских грузов, не считая хозяйственных перевозок.

Василия не было – снова пошел к тетке зачем-то, Игорь стал менять позу, чтобы не отсидеть ногу, повел руками и задел доставшийся ему тот самый несколько странный вещмешок, похожий немного на огромную грушу, подтянул его к себе, с трудом развязал хитрый крепкий узел и заглянул внутрь, уловив заметный запах нагретой резины.

Бляха-муха, только и смог произнести он, увидев крупные, зеленоватого оттенка, практически переходящего в графитовый, должным образом прихваченные, пачки червонцев; запустив обе руки и придерживая край зубами, он быстро попытался пересчитать пачки, пытаясь понять, сколько же здесь денег. Тысяч четыреста, похоже, не меньше, сообразил Игорь, думая, что же теперь делать со всем этим богатством. Вот поэтому и не утонул – мешок-то прорезиненный был, специальный – для перевозки ценностей, а не хухры-мухры, и удержал на тот спасительный глоток воздуха… Кроме пачек денег и списка из нескольких десятков фамилий, в мешке оказался изрядный кусок сала, завернутый в несколько слоев в вощеную бумагу, также завернутый в льняную тряпицу кусок крепчайшего сахару с хороший кулак и флакон одеколона «Красная Москва», почти полный. Здесь же, в отдельных внутренних карманах, нашлась плоская фляжка со спиртом, кисет с табаком, зажигалка и самопальный нож с широким лезвием в ножнах, а еще пара наручных часов. Кто был хозяин всего этого богатства – Игорь так никогда и не узнал: какой-нибудь районный счетовод с поручением доставить деньги в город, командированный представитель облфинуправления или удачно подрезавший барахлишко неизвестный блатарь, недолго радовавшийся своей удаче. И Игорь тоже нисколько не обрадовался такой находке: стоит его остановить патрулю и показать содержимое вещмешка, как неприятности ему обеспечены. Хорошо, если по-быстрому решат – по законам военного времени – на краю какой-нибудь канавы или воронки, а то ведь могут и не спешить, а заняться им с чувством, с толком, с расстановкой. – Голубинка-то вон на той стороне Царицы. Если честно, его не устраивал ни один из вариантов. Деньги, конечно, нужны, думал он, поглядывая вокруг, штуки три-четыре, а вот остальное нужно сплавлять и как можно скорее. Он, не вынимая рук из мешка, размотал сахар, сорвал обертки с четырех пачек и завернул в тряпицу, сколько смог. Одну пачку почти целиком пришлось распихивать по карманам, благо их было четыре, банковскую же ленту ему удалось тут же незаметно сжечь. Едва он встал, затаптывая пепел в слой пыли, как вернулся Василий.

– Знаешь, тетка опять про тебя спрашивала.

– Что, не понравился?

– Да не, – улыбнулся он, – это здесь не причем, им приказ начальнику госпиталя только что привезли.

– И какой?

– Подготовиться к эвакуации за два дня, а затем на тот берег, куда-то за Верхнюю Ахтубу и поселок имени Кирова. В голове тут же пронеслось:

В заволжских населенных пунктах во время Великой Отечественной войны действовали эвакогоспитали, пункты первичной обработки раненых. По отдельным сведениям подобный пункт (ТППГ-4187) находился и в Верхней Ахтубе (сейчас – город Волжский), в здании старой школы. До Великой Отечественной войны в селе Верхняя Ахтуба проживало около 10 тысяч человек, а в 1950 году – лишь несколько сотен.

Во время Великой Отечественной войны село Верхняя Ахтуба сильно пострадало от бомбежек немецких самолетов. Практически все строения были разрушены. Именно поэтому поселок гидростроителей Волжский возводили, что называется, с нуля.

В Волжском, кроме «Картинной галереи», есть еще одно старое довоенное здание. Это каменная мельница, которой в этом году будет 103 года. Ее построил в 1911 году немец Дамер. Мельница сохранена до сих пор и располагается в 36-м квартале города Волжского.

– И что тут такого? – не унимался Игорь с расспросами, хотя все уже давно понял.

Парнишка помолчал немного, словно обдумывая, что сказать.

– Просто Юлия сказала мне, что ты ее спросил про эвакуацию, и вот – на тебе. Она не понимает, почему ты это знал.

(Может, попробовать объяснить хотя бы одному, мелькнуло в голове, в меру способностей и понимания, так сказать).

– Это не то, чтобы знание, Василий, это… – он помолчал, подбирая слово – это просто мне так подумалось, догоняешь?! А вообще-то мне нужно срочно на рынок или на базар… Тут есть где такой по близости?

Паренек молча, напряженно посмотрел на него, словно что-то решая.

– Ты про Шерлока Холмса читал? Про дедуктивный метод слышал?

– Ну.

– Баранки гну. Ладно, пойдем, покажешь, где рынок, а я по дороге расскажу. Лады?!

Василий кивнул головой, они пошли, а Игорь, пытаясь найти доверительный тон, начал говорить.

– Так куда идем?

– Да тут совсем близко – даже километра не будет – на Базарную площадь, надо только правее взять, – отвечал парнишка, все еще исподлобья смотря на него.

– Смотри вокруг – видишь, все раненые старые, уже на излечении выздоравливают, а новых почти нет, город, как сказал Михалыч, почти не бомбили, а ведь фашисты сюда целый воздушный флот перевели. Слышал, небось, про такого аса – Рихтгофена – он против нас еще в Испании воевал.

Василий снова кивнул головой, похоже, удивляясь еще больше.

– Да ты не удивляйся – о нем еще в «Красной звезде» и даже вроде в «Правде» писали. Так вот, сам подумай, если такая армада самолетов всего в часе-другом лета от города, то что она делает, если не бомбит нас – воюет или отдыхает, ты как думаешь? Воюет, верно, в гроб им дышло, и воюет километрах в полтораста отсюда, а где ж тогда раненые?! Почему не везут? И у меня есть два ответа, нет, даже три: либо их нет, либо не успевают, либо не могут.

– Не могут – это, получается, – настороженно заговорил Василий, – что, окружение?

– Да. Именно. Не успевать могут тоже по этой причине.

– А еще по какой?

– Когда раненный боец очень быстро умирает без помощи или продолжает сражаться и погибает в бою. – Игорь помолчал, – или попадает в плен, что еще страшнее.

Его вновь кольнуло за правым виском отрывком из оперативной сводки Генштаба Красной Армии за номером 224:

62-я армия частью сил обороняла прежние позиции по восточному берегу р. Дон. Связи с частями 181 сд, 33 гв. сд, 229 и 147 сд, находившимися в окружении, установить в течение 11.8 не удалось.

Нашей авиаразведкой в 18.30 13.8 на рубеже Ерик – Осиновка (33—42 км сев.-зап. нп Калач-на-Дону) наблюдался бой наземных войск, предположительно частей 33 гв. сд, 181, 227 и 147 сд, находящихся в окружении на правом берегу р. Дон.

И тут же уже запись по этим же событиям с немецкой стороны из оперативной сводки генерального штаба сухопутных войск от 12 августа 1942 года:

Группа армий «Б»

Южнее Сталинграда были отражены атаки противника. Под р. Мышкова и южнее от нее противник, обороняясь на укрепленных позициях полевого типа, оказывает упорное сопротивление. Бои в котле западнее Калача закончились. Остатки 62-й армии и 1-й танковой армии красных, сосредоточенные на очень узком участке местности, разгромлены или взяты в плен. Бои при этом носили порой упорный характер. Было захвачено 35 000 пленных, а также захвачено или уничтожено 270 танков и 560 орудий (противотанковых и зенитных).

Игорь тихонько потряс головой, но в ней появлялась все новая информация, вычитанная им прежде и теперь беспощадно открывающая глаза на реальные события тех дней.

Сталин неоднократно менял командующих, осложняя ситуацию на фронте. Так, он сменил командующего Сталинградским фронтом опытного Тимошенко на слабого генерала Гордова, командующего 64-й армией Чуйкова на Шумилова, командующего 62-й армией Колпакчи на Лопатина, не доверяя никому. Новый командарм Лопатин, приняв дела, в первом же своем донесении от 6 августа указывал на опасное скопление на флангах крупных сил немцев и просил разрешить отвести армию за Дон. Но Ставка держала значительные силы под Клетской, опасаясь удара там, и будучи убеждённой в своей правоте, не среагировала. Высшее командование опять ничему не научилось. И следом за первым окружением и прорывом немцев в тыл, уже 7—8 августа, значительные силы 62-й армии (по оценке нашего штаба – 28 тыс.) были окружены на правом берегу Дона в его большой излучине, там, где в Дон впадает Чир в районе Голубинской, и в большинстве своем эти части к 10 августа были практически уничтожены. Немцы заявили тогда о потери Красной Армией пятидесяти тысяч только пленными, захвате 100 танков и 750 орудий.

Он немного еще посидел, приходя в себя от всего этого послезнания, что весьма болезненно обрушивалось на его голову, несколько раз яростно проморгался, разгоняя всполохи в глазах, потер уши.

– Ладно, поперли, – и приподнялся с земли, словно пробуя, не шатается ли она под ногами. Земля вроде держала.

– Ну, что встал – уши развесил, пошли уже, – поторопил он паренька, что все еще вслушивался в разговоры солдат.

Глава 5

Они стали подходить к Базарной площади, за которой дальше и правее в километре-двух возвышалась громада элеватора. Даже на поздних видах города, уже с современной застройкой, здание впечатляло, сейчас же оно просто подавляло своей мощью всю округу сродни какому-нибудь заокеанскому небоскребу. Где-то неподалеку от него находился железнодорожный вокзал Сталинград-2, откуда иногда прорывались гудки паровозов. Над площадью стоял гул от голосов многих сотен или даже тысяч торгующихся людей; к его, Игоря, удивлению, вокруг шла активная торговля, в основном, меновая. Тут же неподалеку стояло двухэтажное здание с вывеской «Ворошиловский филиал Центрального универмага г. Сталинграда» с обильно снующим туда-сюда народом.

Бартер в чистом виде, думал он про себя, идя вдоль неказистых палаток и тесно забитых продавцами торговых рядов в сопровождении Василия, прям Россия девяностых, когда треть страны пыталась обменять накопленные запасы вещей хоть на какие-то продукты. Перемать, сейчас-то, ясень пень, война, но тогда-то почему мы до края докатились?! – хмурился Игорь, разглядывая женщин всех возрастов, от молодок до пожилых старух, стайки детишек и немногочисленных в этом бурлящем человеческом котле мужчин – в основном стариков и инвалидов – почти все от двадцати до пятидесяти воевали или практически безвылазно трудились на сталинградских заводах, делая танки, орудия, боеприпасы, чтобы их родной город ни за что не достался врагу. Собственно, самих военных, охотно толкающихся среди массы находящихся на базаре женщин, было совсем немного.

– А вот молоко! Свежее молоко! Кому молока, подходите! – бойко зазывала дородная женщина лет сорока пяти, поглядывая на проходящих, – недорого возьму, до краев налью, на славу угощу – переливая молоко узкими высокими жестяными кружками не меньше чем в пол-литра; молоко пенилось белоснежной пенкой, жирно поднимавшейся шапкой-папахой.

Молока на базаре было много; бочек, конечно, Игорь не видал, но вот больших фляг и бидонов хватало. Он незаметно выудил червонцы, протиснулся к одной из торговок и, жмурясь от удовольствия, стал мелкими глотками пить это вкуснейшее молоко, чувствуя густой сливочный запах и как холодный жир пленкой прихватывает горло.

– А ты что стоишь? – толкнул он Василия, отрываясь от кружки, – бери пей давай, уплочено! Василий словно нехотя потянулся ко второй кружке, решая, стоит ли принимать дар, но в итоге рассудок победил, и он, запуская на подбородок справа тоненькую струйку, стал жадно пить.

– Откуда молоко, хозяйка – я б еще у тебя бутыль взял, – отирая губы, спросил он.

– Так гонют скот-то вторую неделю за реку от убивцев, вот и молоко, и маслице, хоть совсем мало. Кто сам бьет, кто на завод сдает, – охотно заговорила женщина, доставая откуда-то снизу большую запотевшую бутыль молока. – Холодненькое, с ледника…

– Так уж и с ледника, – удивился было он, пытаясь сообразить, сколько в такую бутыль влезает. Литр и еще семьсот пятьдесят – ухнуло изнутри.

– Конечно. Мой еще года три назад его выкопал да льда с реки натаскал.

Игорь понятливо кивнул: – Значит, и мясо должно быть, раз скот гонят?!

– Конечно. А как же без мяса! Какая идти не может или хворая сделалась по пути, или даже фашист стрельнул – их на комбинат.

– Понятно. А купить-то можно?

– Почему же нельзя?! По карточкам в магазине можно отовариться, а тут как договоришься.

– И где ж тогда договариваться? – склонился он ближе, понижая голос.

– А вон там, за церквой.

Игорь удивленно повел головой, ибо никакой церкви здесь и в помине не было; тетка показала рукой в другую часть площади и добавила: – Ее лет шесть как снесли, а мы все по привычке говорим.

– Вот что, Василий, – повернулся он к поусатевшему от молока парнишке, – держи молоко и дуй на катер, скажи, что я через часа полтора приду. Вы ведь еще не уйдете?

– Нет, будем стоять, – бережно беря влажную тяжелую бутыль, отвечал ему Василий, – можно, я еще куплю?

– У тебя что, деньги есть?

– Конечно. Я же работаю – получаю четыреста тридцать, да еще колпитовских двадцать пять дают и продовольственные карточки на шестьсот граммов хлеба, – горделиво отвечал парнишка.

– Ну тогда дуй, а я пойду дальше обстановку разведаю.

Обстановка оказалась вполне ничего: была баранина по сто десять рублей, но можно было прицениться и за девяносто; говядина шла от ста пятидесяти, но с изрядным торгом, если умеючи, свинины почему-то не было вообще, в двух местах даже мясо волов предлагали, ну и куры с утками. Везде отчаянно торговались. Игорь знал, что всего через каких-то четыре-пять дней цены должны будут резко вырасти, как только станет известно о нависшей над городом опасности и основное поголовье скота будет переправлено за Волгу, и поэтому решил набрать мяса побольше. Только вот незадача, как его тащить.

Он покрутил головой, определился и пошел наудачу, в те ряды, где торговали вещами, заметил павильон, на одной из сторон которого висела вывеска Ремонт одежды, обуви, сумок и пр. Игорь решительно направился туда, толкнул дверь и вошел в небольшую комнатушку, где невероятным образом поместились два стола со швейными машинками, ножной и ручной, всяким инструментом, куски и обрезки тканей, кожи, резины, старые ремни, конская упряжь, колодки для обуви и сама обувь во всем ее тогдашнем виде. Кроме того, здесь поместился массивный табурет и собственно хозяин всего этого.

– Что угодно такому молодому человеку? – спросил он с характерными интонациями, поворачиваясь вполоборота к Игорю, демонстрируя, не смотря на уже почтенный возраст, живые темные глаза и не менее характерный нос с густой пегой бородой в придачу.

– Мне угодно пошить у вас рюкзак, – в тон ему отвечал Игорь, то смотря на хозяина, то продолжая осматривать помещение, словно ища что-то, – только моей конструкции.

Глаза собеседника на секунду поменяли выражение, но тон не изменился: – Говорите мине слышно. И какой же будет ваша моя конструкция?

И Игорь стал рассказывать про рюкзак Келти, который появится только лет через десять на противоположной стороне Земли.

– А из чего вы хочите делать каркас? – заинтересованно спросил портной, сапожник и еще бог знает кто в одном лице, судя по увиденному Игорем, откладывая какую-то работу в сторону.

– Из бамбуковых удочек.

– Вот так-так, – удивился тот, – а разве они у вас таки есть?!

– Разве я их сейчас куплю, – отвечал Игорь, чуть улыбаясь, – причем у вас, – показывая на четыре замеченных им необходимых для изготовления рюкзака атрибута.

– Знаете, молодой человек, пожалуй, я бы мог согласиться продать их именно вам за сто рублей. Каждую…

– Давайте не будем мелочиться, – возразил Игорь, доставая пачку денег, – а поговорим как деловые люди…

Начался столь обязательный и уместный для такого случая торг, по итогам которого договаривающиеся стороны пришли к взаимовыгодному соглашению, где исполнитель, бросив все, обязался пошить до семи вечера завтрашнего дня названное изделие, а заказчик обязался оплатить работу и расходные материалы за тысячу триста рублей; при этом каждая из сторон считала себя в выигрыше.

Пока Ицхак с говорящей фамилией Шухманович, оказавшийся, как выяснилось из разговора, удачливым беженцем откуда-то из-под Молодечно, а удачливым потому, что в страшном хаосе отступлений и бегства, под жестокими бомбежками и паникой от роящихся слухов об очередном окружении смог сохранить всю свою большую семью в одиннадцать душ, что через Гомель, Конотоп, многострадальный Харьков и Луганск добралась-таки до Сталинграда и которую надо было хотя бы раз в день кормить, теперь спешно выполнял так удачно свалившийся ему на голову заказ, торопясь успеть к назначенному сроку, чтобы не попасть на неустойку – именно так выразился клиент, тип которого Ицхак прежде в своей достаточно долгой жизни никогда не встречал, Игорь вновь отправился в ряды, намереваясь подхарчиться и просто хоть как-то убить время.

Уже после, а именно завтра, когда Ицхак поймет, что такому, как Игорь, можно рассказать почти все, он кратко поведает ему историю о части своей тяжелой еврейской жизни, о том, как отец разделил своих четырех сыновей сродни тому самому Ротшильду, наказав жить им в разных странах, что ему досталась сперва веска под Могилевом, а трем другим самая что ни на есть Европа – Лейпциг, Гдыня и Кладно; без злобы, а только с какой-то тяжелой горечью будет рассказывать, как непросто было жить после отгремевших войн, как из последних сил тянул дочек и таки вытянул на учителя и врачей, как вдруг в районной больнице, где заведовала средняя, рыжекудрая Фира, однажды в начале сентября раздался телефонный звонок, и быстрый взволнованный голос дяди Самуила с прилипшими уже пшеканьями успеет сообщить, что они купили билеты на пароход в Копенгаген и все, что говорят ужасного про нацистов – самая что ни на есть правда… Как его средний брат, служивший в польской телефонной компании, смог пробиться через кордоны, было непонятно – видимо, тогда сказалась общая неразбериха тех дней, когда польская государственность исчезала в очередной раз, а ее восточные кресы отходили к ненавистному и такому же восточному, теперь уже красному, соседу…