- -
- 100%
- +
Он снял номер в небольшом отеле на Фридрихштрассе. Три звезды, узкий холл, стойка администратора с табличкой «Bitte klingeln». В номере пахло моющим средством с ароматом лимона. Окно выходило во внутренний двор, где гудела вытяжка из ресторанной кухни. Ему было все равно. Потоцкий бросил рюкзак на кровать, достал ноутбук и сел к столу.
Первым делом он проверил почту. От Керченского музея по-прежнему тишина, ни ответа, ни привета. Зато написал Марков: «Жду возврата блокнота. Не задерживайте». Потоцкий ответил: «Верну через неделю».
Потом открыл переписку с Соней. Она скинула ему список архивов в Берлине, где можно работать с документами Аненербе: Bundesarchiv в Лихтерфельде, Archiv des Auswärtigen Amtes, Staatsbibliothek, Forschungsarchiv für Kulturgeschichte при Гумбольдтовском университете. В конце списка приписка: «Bundesarchiv — лучший вариант. Там работает доктор Бергер, она специалист по защите произведений искусства. Я договорилась о встрече на завтра. 10:00. Не опаздывай:)»
Потоцкий улыбнулся. Сонина способность договариваться о чём угодно с кем угодно была одним из немногих качеств, которые она взяла не от него. Он так не умел. «Спасибо. Не опоздаю».
До вечера оставалось несколько часов. Он мог бы поехать к дочери, она ждала его в Дрездене, два часа на поезде или атобусе, но сначала нужно было сделать ещё одно дело. То, ради которого он, собственно, и прилетел в Германию на день раньше. Свидание с фрау Гердой Крюгер.
Она была его единственным союзником в Дрезденской галерее — маленькая, сухая, с короткой стрижкой и привычкой говорить о живописи так, будто это не искусство, а судебно-медицинская экспертиза. Они познакомились много лет назад, на конференции по технологиям реставрации. Потоцкий тогда выступал с докладом о химическом анализе пигментов на боспорских терракотовых статуэтках. Она подошла после и сказала без обиняков: «Ваша спектрограмма врёт». Он спросил почему. Герда объяснила….
Глядя на нее, он почему-то вспомнил внезапно. Тамань. Примерно четверть века назад. Та женщина из его прошлой жизни сидела у костра, и огонь выхватывал её лицо — загорелое, с выгоревшими на солнце волосами. Она спорила с ним о скифской торевтике, доказывала, что он ошибается в датировке, и он тогда, помнится, уступил — не потому, что был не прав, а потому, что ему нравилось смотреть, как она щурится, когда злится. «Я не умею лгать», — запальчиво сказала она однажды. А он тогда подумал: «Но я умею». И не позвонил…
Вскоре после странного знакомства в Дрездене узнал, что Герда Крюгер — химик по первому образованию, что она защитила диссертацию по спектральному анализу старых лаков и что она терпеть не может музейных политиков, потому что «они врут даже тогда, когда им это невыгодно».
Вчера он позвонил ей и сказал, что ему нужен образец с кракелюра «Венеры». Она помолчала секунд десять, он слышал, как она дышит в трубку, и ответила: «Это невозможно. У нас новый протокол». Он сказал: «Герда, это важно. Я позже смогу тебе объяснить». Она снова помолчала. «Приезжай. Только не в галерею. В Берлине”.
Они встретились в кафе. Вечер был холодный, терраса пустая. Она пришла и сразу села, не заказывая кофе. Положила на стол бумажный конверт.
— Здесь два микроскола. Верхний слой — лак и кракелюр. Нижний — грунт. С обратной стороны подрамника я взяла древесный скол, только не спрашивай, как.
— Не спрашиваю.
— И контрольный образец. Рама конца шестнадцатого века из запасников, она точно современна оригиналу.
— Спасибо.
— Не благодари. — Она посмотрела на него поверх очков. — Скажи, что ты ищешь. И почему именно “Венера”?
— Я пока не уверен. Эта картина, наряду со многими другими произведениями, была долгое время в СССР.. Ты это и сама прекрасно знаешь. Меня интересуют приемы реставрации, которые тогда применялись.
— Ну хорошо. — Она достала из кармана халата сложенный листок. — Тогда я скажу тебе то, что тебя сильно удивит. Как и меня, собственно. Я сделала предварительный анализ ещё до твоего приезда. Извини, не удержалась.
— Ну, конечно. И?
— В красочном слое присутствует стабилизатор на основе диоксида кремния.
— Объясни?
— SiO₂, модифицированный полимерной матрицей. Технология разработана в лабораториях IG Farben в 1942 году. В реставрационную практику внедрена только в начале двухтысячных.
Потоцкий почувствовал - вот оно!
— Но это не всё. — Она развернула листок. — Частицы находятся внутри красочного слоя, не на поверхности. Они проникли в структуру пигмента. Это означает, что их наносили одновременно с краской. То есть, в момент создания картины.
— Ты хочешь сказать, что «Спящая Венера» Джорджоне написана в сорок втором году?
— Я хочу сказать, что та «Спящая Венера», которая висит в Дрезденской галерее, написана не раньше сорок второго года. Но на холсте XVI века. С грунтом XVI века. С пигментами XVI века. И с добавлением вещества, которое появилось только в двадцатом веке.
Потоцкий откинулся на спинку стула.
— Это технологически невозможно.
— Именно это я и подумала. Поэтому я перепроверила трижды.
Дождь усилился. Посетители кафе перебрались внутрь, под тенты, а они остались сидеть на террасе.
— Мне нужен независимый анализ, — сказал он.
— Естественно. — Она положила на стол ещё один конверт. — Здесь адрес. Частная лаборатория в Берлине. Дорого, быстро, анонимно. Скажешь, что от меня. Но я не понимаю, что происходит? Картину подменили в СССР?
-
Что-то мне подсказывает, что тут дело гораздо сложнее, - ответил Потоцкий. - Но лучше пока об этом не распространяться.
Она кивнула не слишком уверенно.
Позже, сидя в гостиничном номере на Фридрихштрассе, Потоцкий достал этот конверт и переписал адрес в навигатор. Лаборатория находилась в районе Шарлоттенбург, в двадцати минутах на метро.
Она занимала третий этаж бывшего фабричного здания — кирпич, большие окна, промышленный лифт. На двери скромная табличка: «Analytische Dienstleistungen Dr. Meier». Внутри работал кондиционер. Его встретил мужчина лет сорока: высокий, с залысинами, в белом халате поверх футболки с логотипом какой-то рок-группы. Доктор Майер, хозяин лаборатории, говорил по-английски с сильным немецким акцентом, но техническую терминологию знал безупречно.
— Фрау Крюгер предупредила. Материалы у вас с собой?
Потоцкий отдал контейнер. Майер открыл его, посмотрел на сколы, кивнул.
— Сделаем. Что именно нужно?
— Спектральный анализ пигментов. Газовая хроматография связующего. И радиоуглеродный анализ органических включений в грунте.
— Полный пакет. Это будет стоить….
— Я знаю.
Майер записал данные, выдал квитанцию и сказал, что результаты будут готовы через два дня. Потоцкий хотел возразить, что два дня слишком долго, но промолчал. У него всё равно были другие дела.
Из лаборатории он поехал на вокзал и сел на поезд до Дрездена.
К него было два часа на размышления. Потоцкий сидел у окна, смотрел на пролетавшие мимо поля и перелески и думал о том, что Герда сказала ему на прощание. «Ты понимаешь, что это значит? Если „Венера“ — подделка, кто-то имел доступ к оригинальным материалам XVI века. А такое возможно только в одном месте, в музейных запасниках. Или в лаборатории, которая работала с музейными запасниками».
Потоцкий понимал.
В Дрездене он вышел на Хауптбанхофе, огромном стеклянном вокзале, перестроенном после объединения Германии. Соня ждала его у выхода с платформы. Он увидел её издалека — высокую, в ярко-жёлтом пальто, с рюкзаком на одном плече. Она помахала рукой и пошла навстречу.
— Привет, пап.
— Привет.
Они обнялись коротко, но крепко. От Сони пахло яблочным шампунем и жвачкой. Она отстранилась и оглядела его с ног до головы.
— Ты похудел.
— Много работы. А ты еще выросла.
— И не спишь, похоже. У тебя глаза красные.
— Спасибо за наблюдение.
Они вышли с вокзала и пошли пешком в сторону Альтштадта. Дрезден был непохож на Берлин. Отстроенный заново после войны, с тщательно восстановленными фасадами Цвингера и оперного театра, он казался декорацией, в которую вставили живых людей. Соня рассказывала про школу, про экзамены, про новую подругу из Польши, которая учит её польскому матерному. Потоцкий слушал вполуха, кивал, задавал вопросы и чувствовал, как напряжение последних дней понемногу отпускает.
— Ты голодный? — спросила Соня.
— Есть немного.
— Пошли в «Кафе Европа». Там кормят нормально.
В кафе они сели у окна. Соня взяла пасту, Потоцкий — только кофе. Она посмотрела на него внимательно и сказала:
— Ты же не просто так приехал.
— Не просто так.
— Расскажешь?
— Расскажу. Но не всё.
— Я так и думала. — Она вздохнула, отломила кусочек штруделя, но есть не стала. Потоцкий заметил, что она рисует на салфетке какой-то сложный график.
--- Что это?
--- Расписание моих экзаменов. И твоих самолётов. --- Она не поднимала глаз. --- Я наложила их друг на друга. Угадай, сколько раз они совпали за последнее время?
Потоцкий почувствовал укол, но не понял его природы. Он слишком привык к тому, что Соня --- его союзник, его «взрослый» партнер. Он забыл, что ей девятнадцать.
--- Сонь...
--- Ничего. --- Она быстро скомкала салфетку. --- Я просто хочу убедиться, что когда ты найдешь, что ищешь, ты не потеряешь что-то ещё. Например, мой выпускной. Ладно. Давай по делу. Я нашла кое-что интересное.
Она достала планшет и открыла папку с отсканированными документами. На экране появился список — длинный, в три колонки: номер, название, примечания.
— Это цифровой архив Аненербе, который выложили в открытый доступ два года назад. Немцы оцифровали часть документов. Но есть нюанс, большая часть всё ещё закрыта. Я попробовала сделать поиск по ключевым словам.
— И?
— «Sonderaktion P» — ничего. «Sonderstab Antike» — туда же. «K.U.T.» — аналогично. А вот «Schatten» — пять совпадений.
Она открыла первый документ. Меморандум, датированный 15 марта 1943 года.
Соня прокрутила страницу ниже, к штампам доступа. «Смотри, — сказала она, ткнув пальцем в экран. — Этот файл запрашивали из читального зала всего трижды. Два раза немецкие исследователи, и один раз — русский. Дмитрий Сергеевич Леденёв, запрос от 2015 года».
Потоцкий почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Леденёв был и здесь. Он запрашивал тот же самый меморандум за много лет до него. И снова ничего не сказал. Ни слова.
- Адресован штандартенфюреру Вольфраму Зиверсу. Подпись — доктор Бруно Гилле.
— Гилле? — сказал Потоцкий. — Искусствовед, специалист по античной скульптуре. Ученик знаменитого филолога-классика.
— Ты о нём слышал?
— Читал его довоенные статьи. Хороший учёный. Очень хороший. — Потоцкий взял планшет и стал читать.
Меморандум был длинным, на четырёх страницах, написанным выверенным бюрократическим языком, но содержание от этого не становилось менее чудовищным. Гилле писал:
«Операция „Schatten“ вступает в завершающую фазу. Лаборатория дала удовлетворительные результаты по искусственному старению мрамора. Технология внедрения матрицы в структуру пигмента опробована на образцах и готова к применению. Считаю возможным продолжить операцию в музейных экспозициях Рейха с ноября 1943 года.
Сакральное значение Крыма подтверждено результатами раскопок. Объект, именуемый в документации „Ахилл“, представляет особую важность. Рекомендую его перемещение в главное хранилище. Оригиналы, ослабленные средиземноморским духом, должны быть изъяты из культурного оборота. Их место займут экспонаты эстетически и расологически исправленные. Это обеспечит правильное формирование архетипа грядущих поколений».
Потоцкий перечитал последнюю фразу еще раз и отложил планшет.
— «Эстетически и расологически исправленные», — повторил он.
— То есть они хотели переписать историю европейского искусства? — сказала Соня. — В буквальном смысле? Это ж бред какой-то.
— Нет, нет, не переписать. тут нечто другое. Похоже, что подменить. Оставить форму, изменить содержание. Даже не изменить — чуть сдвинуть. На миллиметр. Так, чтобы никто не заметил, но через сто лет европеец смотрел бы на Венеру и видел не средиземноморскую богиню, а нордическую матрону.
Соня отодвинула тарелку. Есть ей расхотелось.
— Пап, но этого же не случилось? В смысле, они же не успели? Да, и вообще, как на это за столько лет никто не обратил внимание?
Потоцкий не ответил. Он думал о «Спящей Венере», которая висит в Дрезденской галерее. О частицах диоксида кремния в красочном слое. О том, что знал дед. Конечно, не только он. В этом участвовали сотни специалистов, если не тысячи, а значит, их последователи не “не обратили внимание”, они сознательно скрывали правду.
— Пап?
— Я пока не знаю, — сказал он. — У нас же завтра встреча в архиве? Посмотрим, что ещё есть.
Вечером они сидели в квартире Марины. Бывшая жена Потоцкийа уехала в командировку, и Соня была одна. Квартира была светлой, с высокими потолками и старой лепниной, похоже, еще довоенная постройка, восстановленная после бомбёжек союзников. В гостиной стояло пианино, на котором никто не играл. На стенах — афиши дрезденской оперы. На книжных полках — тома на немецком, английском, русском. Сонина комната была завалена распечатками, эскизами, комиксами. На стене — её собственный рисунок: Кажется, то был Ахилл в современной одежде, с лицом, которое Потоцкий видел на дедовской фотографии.
— Надо же, ты помнишь его? — усмехнулся он.
— Не знаю. Приснилось однажды.
Потоцкий ничего не сказал.
Уже ночью, лежа на диване в гостиной, он смотрел в потолок, слушал, как за окном шуршат шины по мокрому асфальту. Думал о Гилле, о меморандуме, о слове «замещение». И о том, что завтра ему предстоит встреча в архиве, где он, возможно, найдёт ответ. Или возникнут новые вопросы.
Телефон звякнул. Письмо от доктора Майера. Он открыл его, будучи почти уверен в содержании..
«Herr Worontsow. Ich habe eine vorläufige Analyse gemacht. Das Ergebnis ist... ungewöhnlich. Bitte kommen Sie morgen früh. Persönlich».
«Результат... необычен. Приходите завтра лично».
Потоцкий закрыл письмо и сел на диване. Сердце стучало ровно, все складывалось. Майер не написал «положительный» или «отрицательный». Он написал «необычный». В устах немецкого химика это слово значило больше, чем любое другое.
Он встал, подошёл к окну. Дрезден спал. Фрауэнкирхе подсвечивалась прожекторами. Чистый, красивый, отстроенный город, который помнил ужасающую войну и забыл её. И где-то там, в галерее старых мастеров, в зале с климат-контролем, висела «Спящая Венера» и ждала, пока он назовёт её настоящим именем.
ГЛАВА 6. «ДОЧЬ»
Утром Потоцкий проснулся в половине седьмого от того, что в кухне гремела посуда. Несколько секунд он лежал, соображая, где находится. Потолок незнакомый — высокий, с лепной розеткой под люстру. Окно выходит на восток, и солнце уже пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы. Запах кофе. Чужой дом. Он лежал, прислушиваясь к звукам. Звенела сковородка, шипело масло, пахло яичницей — нет, блинами. Соня жарила блины. Потоцкий улыбнулся. Она всегда жарила блины, когда хотела сделать приятное. В детстве, когда она жила с ним в Москве, чуть ли не каждое воскресное утро начиналось с запаха блинов. Потом Марина увезла её в Дрезден, и воскресные блины кончились. Может быть, теперь они начинались снова?
Он встал, натянул джинсы и футболку и вышел в кухню. Соня стояла у плиты в пижаме с покемонами и переворачивала блин на сковородке. На столе дымились две чашки, стоял кофейник, тарелка с нарезанным яблоком и открытая банка нутеллы и вареные яйца.
— Ты готовишь, — сказал Потоцкий.
— Я всегда готовлю. Мама не умеет.
— Да уж, - он улыбнулся.
Он сел за стол, налил себе кофе. Кофе был хороший, не растворимый, а сваренный в турке. Соня помнила его предпочтения. Она поставила перед ним тарелку с блином. Блин был неровный, с подпалинами, но пахло вкусно.
— Ты спал всего четыре часа, — сказала она, садясь напротив. — Я слышала, как ты ходил.
— Не спалось.
— Из-за какого-то письма?
— Все-то ты замечаешь.
— У тебя телефон пиликнул ночью. Ты потом ещё час не ложился. В отличие от Шерлока Холмса, у меня элементарная индукция. — Она намазала блин нутеллой и стала есть, откусывая маленькими кусочками.
Потоцкий смотрел на дочь. девятнадцать лет — тот возраст, когда девочка ещё не стала женщиной, но уже перестала быть ребёнком. Внешне она пошла в мать: те же тёмные волосы, та же манера хмурить брови, когда сосредоточена. Но глаза — его. Серые, с лёгкой зеленцой, и взгляд прямой, оценивающий. Такой взгляд бывает у людей, которые привыкли понимать больше, чем говорят.
— Что тебе написали? — спросила она.
— Чтобы я пришёл лично. Там какой-то необычный результат исследования.
— Это плохо?
— Это не хорошо и не плохо. Это значит, что результат нестандартный. Он не хочет сообщать в письме.
— Поедешь утром?
— Да.
Соня кивнула и допила кофе.
— Я нашла ещё кое-что вчера. Уже после того, как ты лёг.
— Рассказывай?
Она встала и пошла в свою комнату. Вернулась с планшетом.
— Смотри. Я залезла в раздел Bundesarchiv через университетский доступ. У нас есть подписка на академические базы. Не всё открыто, но кое-что можно вытащить. Я сделала поиск по имени Гилле.
— И?
— Нашла его личное дело. Неполное, отсканированное в низком разрешении. Но есть кое-что интересное.
Она открыла файл. На экране появилась анкета — стандартный формуляр СС, заполненный от руки. Фотография: мужчина лет сорока пяти, с тонкими чертами лица, высоким лбом, острым подбородком. Аккуратная стрижка, очки в тонкой оправе. Больше похож на университетского профессора, чем на офицера. Впрочем, он и был университетским профессором.
— Бруно Гилле, — прочитала Соня. — Родился в 1898 году в Тюбингене. Изучал классическую филологию и археологию в Гейдельберге и Берлине. Докторская диссертация — «Эллинистический портрет и проблема идеального образа». В 1937 году вступил в НСДАП. В 1940-м — в СС. С 1942 года руководитель проектов в структуре Аненербе.
— Интересно. Что ещё?
— Дальше хуже. — Она пролистнула. — В 1943 году он опубликовал статью с разбором книги «Kunst und Rasse». Называется «Die Entgiftung der Antike» — «Обезвреживание античности».
— Обезвреживание? — переспросил Потоцкий.
— Да. Я перевела. Он пишет, что эллинистическое искусство, в отличие от искусства классического периода, — это культурный вирус, который заразил европейскую цивилизацию. Что греческая скульптура навязала Европе ложный идеал красоты — средиземноморский, женственный, декадентский. И что задача нордической расы — исправить это.
— То есть, создать идеальные копии, — медленно произнёс Потоцкий. — Практически неотличимые от оригинала, с микроскопическими изменениями.
— Ты думаешь?.
Потоцкий отодвинул тарелку..
— Тогда это не просто подделка с целью кражи оригиналов, — сказал он. — Это культурная инженерия. Он хотел изменить далекое прошлое, чтобы повлиять на будущее.
Соня закрыла планшет.
— Пап, ты веришь в то, что они успели? Если эти копии существуют, они уже в музеях?
Потоцкий посмотрел на дочь.
— Я думаю, что успели. По крайней мере, частично. «Спящая Венера» — тому подтверждение.
— Но если это правда, то получается, что все, кто смотрит на эти картины и статуи, — они смотрят на ложь?
— На ложь, которая зачастую красивее правды.
— И что ты будешь делать, когда у тебя появятся доказательства?
Потоцкий не ответил. Он пока и сам не мог понять, что делать со всей этой информацией. Ведь нельзя было исключить, что “Спящая Венера” - лишь эксперимент, который хоть и завершился удачно, остался без последствий. Или…. Он встал и пошел одеваться.
Спустя несколько часов он был в лаборатории доктора Майера. Тот встретил его в том же белом халате поверх футболки с логотипом, но теперь без вчерашней расслабленности. Лицо было озабоченным. Он провёл Потоцкийа в кабинет, плотно закрыл дверь и жестом указал на стул.
— Я проработал ночь, — сказал Майер. — То, что я нашёл, не вписывается ни в одну стандартную категорию. Формально — это не подделка.
— А что?
— Смотрите. — Он развернул монитор к Потоцкийу. На экране — спектрограммы, графики, таблицы. — Я провёл четыре теста. Первый — спектральный анализ пигментов. Результат: все пигменты соответствуют венецианской школе начала шестнадцатого века. Ультрамарин из лазурита соответствует афганскому месторождению, которое использовалось до 1530 года. Свинцовые белила — состав характерен для венецианской мастерской. Жёлтый — свинцово-оловянный, второго типа, применялся с 1510-х.
— Пока всё совпадает с оригиналом.
— Да. Второй тест — радиоуглеродный анализ органических включений в грунте. Результат: 1510–1530 годы. Тоже совпадает.
— Но?
— А вот третий тест — газовая хроматография связующего. Я нашёл в красочном слое следы полиэфирной смолы, модифицированной алкидным лаком.
— IG Farben, 1942, — сказал Потоцкий.
Майер посмотрел на него с удивлением.
— Вы уже знаете. Да. Именно так. Вещество синтезировано в Людвигсхафене в сентябре 1942 года. Промышленного применения не получило, но в лабораторных журналах сохранились записи о существовании опытной партии.
— Вы уверены, что вещество проникло в слой не позже?
— Абсолютно. — Майер кликнул по графику. — Вот спектрограмма поперечного среза. Видите? Смола распределена равномерно по всей толщине слоя. Она полимеризовалась одновременно с высыханием красок. Это невозможно при реставрации — реставрационный состав проникает в кракелюр, а не в тело красочного слоя. Здесь он внутри.
Потоцкий молчал.
— Четвёртый тест — дендрохронология, — продолжал Майер. — Я проанализировал древесный скол с подрамника, который вы передали. Дуб. Спилен в Карпатах между 1938 и 1940 годами.
— А оригинальный подрамник, по данным Дрезденской галереи, итальянский тополь, 1510-е.
— Именно. Кто-то заменил подрамник. Сам дуб достаточно старый, но не настолько. Ошибка в четыреста тридцать лет.
Потоцкий сидел, глядя на графики. Всё сходилось. Картина была создана в 1942–1943 годах неизвестным мастером, или группой мастеров, которые имели доступ к подлинным материалам XVI века. Холст аутентичен. Пигменты аутентичны. Грунт аутентичен. Даже кракелюр был искусственно состарен. Но две детали выдали их с головой: полиэфирная смола из лаборатории IG Farben и карпатский дуб вместо итальянского тополя.
— Кто мог это сделать? — спросил он вслух.
— Технически? — Майер пожал плечами. — Гениальный реставратор. Или художник, обученный реставрационным техникам. Но это не один человек. Это команда. Химик, который синтезировал смолу. Специалист по старению, который создал кракелюр. Живописец, который работал в манере Джорджоне. Искусствовед, который консультировал по деталям.
— Искусствовед, — повторил Потоцкий. — Гилле.
— Не знаю, кто такой Гилле, — сказал Майер. — Но тот, кто это сделал, знал о живописи больше, чем большинство музейных экспертов.
Потоцкий встал и прошёлся по кабинету. Остановился у окна. За окном был серый берлинский двор — мусорные баки, припаркованные велосипеды, голые ветки платана.
— Доктор Майер, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы же понимаете, что это значит?
— Понимаю. Если одно полотно подделано, то могут быть и другие. Много других.
— Вы можете дать мне письменное заключение?
— Да. Но я бы хотел провести дополнительные тесты. У меня есть доступ к оборудованию в техническом университете — электронная микроскопия, рентгеноструктурный анализ. Если вы не торопитесь.
— Тороплюсь. Но ждать готов.
Майер кивнул.
— Сделаю всё, что смогу.
-
И пока это совершенно не стоит ни с кем обсуждать.
После обеда Потоцкий встретился с Соней у входа в Bundesarchiv. Здание архива находилось в Лихтерфельде, на юго-западе Берлина, в бывших казармах, перестроенных под хранилище документов. Длинные коридоры, лампы дневного света, запах старой бумаги и систем кондиционирования. На проходной у Потоцкийа проверили паспорт, выдали гостевой пропуск и попросили оставить рюкзак в камере хранения.
Фрау доктор Бергер ждала их в читальном зале на втором этаже. Это была женщина лет шестидесяти, с короткой стрижкой, в строгом сером костюме и без единого украшения. Говорила она по-английски с лёгким саксонским акцентом, медленно и чётко, как будто диктовала.
— Герр Потоцкий. Ваша дочь написала мне очень любопытное письмо. Она упомянула, что вы исследуете историю перемещенных ценностей в Крыму.
— Совершенно верно.
— Это сложная тема. — Она поправила очки. — Большая часть документов по этой теме была уничтожена при отступлении. То, что сохранилось, — разрозненные фрагменты. Но я подготовила несколько папок, которые могут вас заинтересовать.