«Вагнер». «Проект К»: через ад к свободе

– За что вы отбывали наказание, если не секрет?

– Не секрет. Убийца. Мало того, что убийца, ещё и бандит.

– За какое преступление осудили?

– Разбои, грабежи, убийства, создание организованного сообщества. Срок большой. Отсидел чуть меньше половины.

– Двадцать лет, больше?

– На год меньше.

– Можете рассказать о прошлой жизни? Получается, что вы там провели почти десять лет?

– Без малого девять.

– Девять лет в местах заключения. До этого у вас была семья, дети? Как вообще жили?

– У меня и сейчас есть семья и дети.

В этот момент Сталина вызывают по рации. Он уходит, и я ловлю его холодный проницательный взгляд. После его откровений про убийства и грабежи находиться рядом становится как-то неуютно. Минут через пять Сталин возвращается.

– Пойдемте, покажу наше хозяйство. Вот здесь парни отдыхают. Дальше склад БК.

Идём по сети пещер. В голове не укладывается, что всё это сделано руками людей. Электрические светильники, работающие от генераторов, выхватывают из тьмы лишь часть этой циклопической постройки. Доходим до гигантского помещения, наверху в скале прорублено окно, через которое падает косой луч солнца. Похоже на парадный зал из «Игры престолов», разве что железного трона не хватает.

Сталин в катакомбах Иванграда. Кадр из д/ф «Зона искупления». Автор – Андрей Ященко, режиссер – Владислав Рытков. Производство – RT

– Вы в тюрьме провели девять лет, и сейчас рядом с вами ребята, которые тоже там были. Почему люди вообще идут на преступления?

– Знаете, было бы неверно не учитывать различные обстоятельства, которые толкают людей на такие поступки. Под каждым действием можно найти свои причины. Другой вопрос, понимает ли человек, почему так произошло… В заряде для мин есть стартовый порох – здесь то же самое. Стартовый порох присутствует повсюду. А дальше начинаются действия, которые ты перестаешь контролировать. Если один раз получилось, ты начинаешь следовать этому пути, который кажется тебе ненаказуем.

– Вы раскаиваетесь?

– Да, я в первую очередь раскаиваюсь перед своей семьей и перед семьями потерпевших. Всё происходило в общем-то без крови, но именно в тот момент, когда пролилась кровь невинного человека, за это я раскаиваюсь. Остальные события, скажем так, не приносили физического вреда людям и поэтому для меня они не имеют столь серьезного значения. Есть определённый сленг, и в нём это называется «мокрое». Я жалею о «мокром», очень жалею. А об остальных поступках? В таком случае надо отменять как минимум Робин Гуда.

– В какой момент пришло сожаление?

– Оно пришло сразу. Но выйти уже нельзя. Это такой момент. Особенно если ты не один. Если ты один, ты можешь принять решение сам, но в группе всё иначе. Неважно, кто ты – организатор или просто участник. Взаимоотношения в группе накладывают обязательства и страх перед законом на всех.

Экскурсия по подземелью продолжается около получаса. Сталин успевает показать баню, склады с боеприпасами, оружейку и места, где отдыхают штурмовые группы. Всё выглядит как неприступная крепость или бункер, способный выдержать ядерный удар. Разветвленная сеть пещер уходит так глубоко под землю, что противник не может достать там бойцов никакими «Хаймерсами».

– Почему вы решили пойти на фронт? Честно, без пафоса.

– Во-первых, потому что меня бы, наверное, не поняли дома. У меня старший сын призывного возраста, 19 лет пацану. Однозначно не хотел бы, чтобы он оказался здесь, раньше меня. А так бы и случилось, конфликт разрастается… Во-вторых, есть молодые ребята, которые идут сюда, не всегда понимая, что их ждёт. Я взял на себя определённую роль и, честно говоря, выполнил её. Как минимум удалось сохранить жизнь определённому числу ребят. Да и вместе быть хотелось, наверное. Может, это кого-то удивит, но на зоне дружба есть.

Отряды из числа заключенных комплектовались по территориальному признаку. Сидел ты в республике Марий Эл, значит будешь воевать с теми, с кем провел не один год. Командиров групп выбирали сами «проектанты», тоже из числа своих бывших соседей по тюремному бараку. Это сокращало время боевого слаживания.

Иванградская крепость – в прошлом гипсовые шахты. Важная позиция для штурма Артёмовска, находящаяся на господствующей высоте. ВСУ думали, что места неприступны, но штурмовые группы ЧВК «Вагнер» так дерзко атаковали с нескольких сторон, что бойцы противника запаниковали. Некоторые даже не стреляли, решив, что попали в окружение, и сбежали. В интернете ходили слухи о том, что эти пещеры тянутся чуть ли не до Артемовска, и что ВСУ взорвали туннели при отходе. Когда я спросил об этом парней, они только посмеялись.

– Заходили с первых пещер. Каждую долбили. Когда вошли, просто офигели. Сначала было непонятно, почему они их вообще оставили, потому что взять их штурмом практически нереально.

С вершины горы, где скрываются катакомбы, открывается отличный вид на Артемовск. Весь хребет изрыт окопами. На гребне оборудованы снайперские и пулемётные точки, чуть дальше – ПТУРисты наводят ракеты на позиции ВСУ.

– Бой наверху был тяжёлый. Не люблю сюда без каски вылезать. Снайпер работает с той стороны, с пятиэтажки. В последние разы мы две группы потеряли, – произносит Сталин, глядя на Артемовск.

Подхожу к смотровой точке. Снизу – Иванград, впереди – Артемовск, как на ладони. Рядом не смолкает стрелкотня, артиллерия долбит с обеих сторон. Пытаюсь высунуться из окопа, чтобы лучше рассмотреть город.

На март 2023-го «Бахмутская мясорубка» – так журналисты прозвали эту битву – стала самым медийным сражением современности. По заявлениям руководителя ЧВК «Вагнер», расход боеприпасов здесь в два раза превышал сталинградский. Высовываюсь из окопа, в голове мелькает мысль: ты своими глазами видишь историческое событие. Хочется запомнить все, прочувствовать момент. Но поднять голову настолько страшно, что ноги не слушаются и не дают выпрямиться в окопе. Тут приходит другая мысль: высунешься, тебя снайпер снимет, и вручат тебе мебель за самую тупую смерть. От философских мыслей отвлекает Сталин:

– Всё, что есть тяжёлого, от автоматов до «Солнцепёков», всё кроет. Много иностранного прилетает к нам. Даже некоторые снаряды вообще не понимаем, что это такое.

По рации сообщают: разведка обнаружила скопление противника. Сталин командует расчету миномёта приготовиться к работе. Диктует координаты. Выстрел… Мина ложится рядом. Дальше корректура с дрона. Ещё выстрел… ещё и ещё…

– Погасите эту точку, – кричит Сталин. – Пулемётчики, давайте!

Молодой парнишка пытается выстрелить, но оружие отказывает. Спусковой механизм заедает. Боец торопится, перезаряжает, но снова осечка. От мысли, что сейчас по нам прилетит ответка, становится не по себе. Лишь с третьей попытки пулемёт оживает, изрыгая плотную очередью в сторону города.

– Вниз! Обратно в пещеру, не хватало, чтобы вас тут забаранили! – кричит Сталин.

Быстро спускаюсь со склона, протискиваясь в один из узких входов. На импровизированной кухне, сложенной из пары кирпичей, стоит чайник. Только что закипел. Парни предлагают чайку выпить. «Сталин», закончив командовать, спускается к нам. Я решаю продолжить разговор.

– Насколько это второй шанс?

– Это не второй, это единственный шанс. Если не понимаете разницу, объясню. Это чистый лист. Совсем другое дело. Второй шанс можно получить, выйдя по УДО[19], а это – чистый лист! Многие, кто сидит в зонах, поверьте, получают даже творческие навыки, о которых обычный человек на воле и не подозревает. Они осваивают профессиональные навыки, которые могут пригодиться на воле, но им шанса не дают! Многие люди здесь свою трусость переломили, понимаете? Есть вещи, которые здесь происходят, обычным сознанием не воспринимаемые. Пример: полежать под минометным огнем, когда нельзя вскочить и побежать. Это надо себя заставить! Надо взять себя, извиняюсь, крепко-накрепко за яйца. Потому что других шансов и вариантов нет. И ведут они здесь себя по-другому. Сознание работает через 2–3 месяца, если ты жив и здоров, работает совсем по-другому.

Слухов и мифов о порядках в ЧВК всегда было предостаточно. Интернет долго обсуждал историю с перебежчиком из числа «кашников». Он попал в плен и начал раздавать интервью украинским СМИ. Заявлял, что это был его хитрый план: оказаться на фронте, перейти на сторону ВСУ и убивать русских… Спустя неделю по соцсетям разлетелось другое видео, где этот же человек, с примотанной к кирпичной кладке головой, обречённо говорит:

– Я Нужин Евгений Анатольевич, 1967 года рождения. Отправился на фронт, чтобы перейти на сторону Украины воевать против русских. 4 сентября осуществил свой план перехода на сторону Украины. 11 ноября 22 года находился на улице Киева, где получил удар по голове, в результате чего потерял сознание, очнулся в этом подвале, где мне сообщили, что меня будут судить.

Миг и кувалда разносит его голову… Соцсети взорвались: правда это или нет? Казнь или постановка? Но, глядя в глаза бойцов, лично у меня сомнений не было.

– Что с ним стало?

– Обнулили… Возможно, скажу лишнее, но это касается моей жизни… Я счастлив, что к этому приложил руку лично. Я с этим ублюдком сидел. И, видимо, теперь какой-то определённый контингент людей – в обществе, в жизни, на зоне – будет понимать, кто я. Не знаю даже, как лучше сказать – по позывному или по имени…

– Да как хотите!

– Зовут его Евгений. Погремуха по зоне – «Самара». Фамилия – Нужин. Сидел я вместе с ним на СУСе[20], в строгих условиях содержания. Чтобы было понятно: я на зоне был кольщиком[21]. Что касается Нужина, вы сами всё видели! Я, конечно, не мог себе представить, что он перейдёт на сторону противника, но какого-то гадкого поступка от него стоило ждать, я был уверен. Благодарю Господа, что не попал с ним в одно подразделение. Мне за это не стыдно.

Я сижу на ящике от мин и слушаю рассуждения Сталина о казни перебежчика. Для мирной жизни это за гранью понимания. Но здесь, в этой пещере-крепости, его слова звучат как справедливый приговор предателю.

– Я помню этот день. Больше того скажу: помню эту позицию, помню событие, всё помню… Счастлив, что люди конторы сделали своё дело и мне теперь не стыдно, блин, что я приехал с этим человеком.

– Даже внутри… вашего сообщества он враг? Это поступок, который выше всех пониманий, всех представлений?

– Вы знаете, о месте, где мы сейчас общаемся, ходят слухи даже внутри, скажем так, «спецконтингента». У меня здесь работают парни, они просто умирают от работы, реально… Не в том смысле, что они готовы в гроб лечь, они вкалывают двадцать четыре на семь. Они делают всё! Я понимаю, что не могу отправить их на «передок» с группой. Если человек один раз отступил без команды командира, он отступит во второй раз. А это потеря личного состава, небоеспособное звено. Я не могу его пустить. Я понимаю, что такой человек там не нужен – он просто подведёт группу, будут потери. Но эти люди здесь буквально «умирают» от работы. Не знаю, знает ли руководство компании, но у этих людей здесь другой статус. Мы их здесь называем по-другому. Не в смысле «статус», а именно наименование в наших кругах. За такое даже убивают. Но здесь мы их по-другому называем… Можно, вслух я не буду говорить, просто не хочу материться. И поверьте, для нас это очень важно!

Плакат «Приказ 227 никто не отменял» висел не только в особом отделе, но и у многих командиров. Тех, кто отказывался идти вперёд, называли «пятисотые». Судьба их была незавидна.

– До Иванграда хотите прогуляться? – спрашивает Сталин.

– Конечно!

– Вас проводят.

Снова надеваю броню и каску. Сопровождающий выводит из пещеры, идём вдоль склона. С этой стороны противник нас заметить не может.

– Там открытка. Бежим метров 15–20. Дальше относительно безопасно, но иногда укропский снайпер работает, – предупреждает сопровождающий.

Он стартует от склона к хозпостройкам. Я за ним. Кросс в бронежилете – дико неприятное занятие, отнимающее много сил. Неудобно, всё давит, дурацкая каска мотыляется. Но страх помогает, на адреналине можно пробежать спокойно пару сотен метров. Останавливаемся на улице – эта зона сейчас не простреливается.

– Мы тут заходили. Бой был тяжелый. Укропы везде огневые точки сделали, подвалы забетонировали, превратили в доты. Каждый дом пришлось зачищать.

Идём вдоль частной застройки. После штурма и зачистки Иванграда уцелело лишь несколько домов, да и то условно. В основном – испещрённые осколками остовы стен.

– Вон точка АГС, сейчас отработаем по противнику.

Снова нужно перебегать открытое пространство – позиция находилась на другой стороне улицы. Я то и дело за что-то цеплялся, оглядывался и видел: под ногами, на уровне груди, головы и выше – мотки проволоки.

– Что это?

– Это от ПТУРов[22].

– Сколько же их тут использовали?

– Много…

Казалось, примерно половина улицы покрыта паутиной. Сотни, тысячи выстрелов… Только подумал об этом, над головой со свистом пролетела очередная ракета. Наша. Из Иванграда по позициям ВСУ в Артёмовске.

– Вон Опытное. Там сейчас разведвзвод штурмует. Завтра туда поедете, если получится…

Артёмовск в дыму и огне. Грохотала арта: бух-бух-бух. Бои за город не прекращались. В этот момент там оставались сотни, если не тысячи гражданских. В подвалах, без воды, еды. Живя в леденящем страхе погибнуть в любой момент.

– А ваши взгляды, представления поменялись, когда в зоне боевых действий оказались? – спросил я Сталина после возвращения из Иванграда.

– Мирняк, который я выводил, всё поменял. Мирняк, который я передавал на штаб, который слышал в эфире!

– Что поменялось?

– У меня было непонимание, как относятся к текущим событиям люди, которые живут на данной территории, понимаете? Я сам родом из мест, в которые прилетало, с того села, в которое прилетало. Честно? Я себе представить не мог то, что сейчас происходит в Иванграде… Люди быт какой-то настраивали, у них дети, собаки… У них все! У них жизнь. И далеко из них не все уроды! Далеко не все! А тут, раз – и жизнь поломана! Из-за чего? Вот мне кто-то может объяснить, из-за чего? Я-то точно знаю!

– И из-за чего?

– Просто потому, что кто-то жаждет власти, а кто-то хочет её удержать, понимаете? И не понимает, что власть должна работать только на одно – на интересы народа. Всё, больше ничего! Ведь эту власть даёт народ!

– Как вы думаете, за что стоит отдать жизнь?

– За слово своё. За семью. Спросите «За Родину?» – за землю свою, да. Вот, пожалуй, три главные вещи.

– А ради чего стоит жить?

– Ради семьи. Ради своей земли. Ради своего слова. Все просто. Ключик и там, и тут – один.

– Вы верующий человек?

– Нет. Я был верующим. Я разочаровался… Давайте не будем трогать эту тему.

– Хорошо. Просто есть расхожая фраза: «Атеистов в окопах нет».

– Я не атеист. Я верил в Господа. Но я не верю, скажем так… Я не могу имени Господа назвать. Я не отношу себя ни к одной религии. Я понимаю, что Всевышний есть. Это умозаключение пришло ко мне после потери двух детей. Поэтому я хотел бы исключить эту тему.

– А Родина есть?

– Конечно.

– Что вы подразумеваете под этим?

– Родина там, где моя семья. Родина там, где могилы моих близких. Родина – это история.

– Чем займётесь, если вернётесь?

– Сначала поеду на могилы к детям. Потом… Не знаю, как семья воспримет… Скорее всего, поеду на второй контракт…

– Зачем возвращаться, если самое ценное – свобода, у вас будет?

– Вы спросили за больное… Долгов слишком много. Да и другие причины есть… Но не хотел бы о них говорить. Я не могу знать всех событий, которые происходят, поймите правильно. Здесь каждый отвечает за свой участок. И я не знаю, вернусь ли домой.

– Что вы можете сказать людям, которые осуждают призыв заключённых на фронт?

– Для начала этим людям стоит выучить одну банальную пословицу. Наверное, знаете какую я скажу? «От сумы да тюрьмы не зарекаются». Пусть прочитают Фёдорова, по-моему, «Каменный пояс», почитают «Графа Монте-Кристо». Что еще предложить?

– Если говорить не про каких-то абстрактных людей, а про тех, кто пострадал от действий преступников. Вам лично важно прощение или одобрение?

– Я вам больше того скажу, я очень настойчивый человек, обязательно найду такую возможность, чтобы… Не знаю, хватит ли у меня для этого времени, но я найду способ, чтобы помогать семье погибшего.

Из Иванграда мы возвращались так же, как и прибыли – на БМП. Глубокая ночь. В этот раз я занял место впереди, под пулемётной башней. Дышать выхлопными газами, как в прошлый раз, не хотелось. Ехали без света, чтобы не выдать себя противнику. Спускались с горы. Механик резко затормозил, и я едва не слетел с брони. Один из бойцов включил фонарик и посветил вперёд – впереди была пропасть. Мы чудом не сорвались в обрыв. Но я так вымотался, что этот факт меня совершенно не тронул.

Развалившись на броне, я рассматривал небо. Слева пылал Артёмовск, где-то вдалеке мерцали огни посёлков. Над головой простиралось бесконечное звёздное небо, казалось, оно нависло над нами. Миллиарды мерцающих огней.

Возвращаясь из ада, я думал о том, насколько мы все песчинки в этом мире, как бессмысленно всё наше существование в масштабах вечности. Размышления прервал ветер. Он пронизывал до костей, и переднее место уже не казалось таким уж удачным. Я замёрз так, что начали стучать зубы. Но сказать об этом парням было неловко: рядом обсуждали ранения… По сравнению с их проблемами мои казались сущим пустяком.