Авторитетный опекун. Присвоение строптивой
- -
- 100%
- +
Теперь девушки, опираясь о топчаны локтями, практически сидят на полу на поперечных шпагатах, совершенно бесстыдно подмахивая бёдрами в такт счёту:
– И три, и четы-ы-ыре…
У меня от ужаса шевелятся волосы на затылке, и сами собою зажмуриваются от стыда глаза.
А у барной стойки, без особого интереса поглядывая на девиц, пьют кофе два мужика бандитского вида, с оружием под правой и левой руками. Здесь же невозмутимо натирает беломраморный пол уборщица, а другая ручным пылесосом собирает пыль с драпировок на стенах.
– Стой-стой-стой, – заметив нас, отвлекается от счёта «хореограф» – Это что? Что это, я вас спрашиваю? – Всплеснув руками, жеманно закатывает глаза: – Ребята, ну я же просил брюнетку! Мне, вашу мать, нужна брюнетка на замену Медее! Вот придёт к нам девятнадцатый, скажет, хочу брюнетку – мне что, свою задницу ему подставлять?
Его не смущает то, что у меня скованы руки и заклеен рот, и меня небрежно, словно куль с мукой, волокут явно против моей воли.
Девушки вокруг бассейна тоже поглядывают на меня без особого интереса, им сейчас гораздо важнее, что выдалась минутка отдохнуть от занятия. И только бандиты у стойки оживляются:
– Залётная или из местных?
– Да хрен её знает, – пыхтит волокущий меня громила. – Младший пока не распорядился на её счёт. Но подвёз лично Глыба. Может, для себя и придержит.
– Это навряд ли. Он, вроде, необъезженных не жалует.
– А ты ему, типа, свечку каждый раз держишь?..
Получив новую, увлекательную тему для разговора, бандиты остаются пить свой кофе, а громила проносит меня сквозь античную залу и выходит в скудно освещённый коридор.
Здесь нет лоска, стены обшарпанные, протёкший потолок пестреет пятнами всех оттенков, форм и размеров. Пахнет сыростью.
Отсюда мы попадаем в полутёмную залу, обитую бордовым бархатом. По центру её подиум, к нему прикручен шест. На подиуме, привалившись к шесту спиной и сложив ноги «по-турецки», залипает в телефоне девушка в стрингах и с голой грудью. При нашем появлении, она поймано вскакивает, но разглядев кто пожаловал, тут же теряет интерес и продолжает лениво листать ленту.
Из этой комнаты мы попадаем в коридор – уже холёный, со свежим кондиционированным воздухом и в целом похожий на жилое крыло в моём пансионате: с комнатами по правую и левую руку.
Всё это я замечаю на автомате, а в голове в это время словно закручивается тугая спираль отчаяния: очевидно, что это подпольный бордель с номерами, и здесь никому нет дела до насильно привезённых пленниц. И, судя по количеству вооружённой охраны, сама я отсюда точно не выберусь!
Всплывает в памяти оценивающий взгляд, которым рассматривал меня похититель, и сердце замирает от ужаса.
– В ноль-семь её, – приказывает кто-то, и через пару мгновений меня небрежно скидывают на кровать в одной из комнат.
Паника, удушье! Суетливо отползаю в дальний угол кровати, сжимаюсь в комок, пытаясь за длинными взлохмаченными волосами укрыться от очередного за сегодняшний день оценивающего взгляда.
А бандит, тот самый, из тонированной BMW, подходит, и хозяйски задрав моё лицо, слегка поворачивает его вправо-влево, разглядывая.
– Глаза свои или линзы?
Я молчу.
– Ладно, разберёмся, – отвечает он сам себе и одним пальцем беспардонно оттягивает вырез сарафана. – Ну тут точно своё. И даже неплохо.
В комнату заглядывает женщина:
– Богдан, ты звал?
– Да, Мариэль, зайди. Глыба с тобой уже связывался?
– Глеб? – оживляется она. – А он что, в городе?
Богдан недовольно кривится. Кивает на меня:
– Что скажешь?
– Новенькая? – как и все не удивляясь заклеенному рту и наручникам, предполагает она. – Сто раз уже говорила, что пора полностью переходить на тех, которые сами хотят. Их ведь дохрена, Младший. Вот прям дохренища! Можно копаться, выбирая лучшее из лучшего. А этих – мало того, что ломать долго, так ещё и не всегда сразу поймёшь в чём брак всплывёт. – Она недовольно качает головой и приблизившись, рассматривает меня внимательнее. – Ну так, на первый взгляд, ничего, довольно товарный типаж, особенно для арабов. Целка?
– Не знаю, не проверял ещё. Ждём Абрека.
– Господи, этот-то тут зачем? Неужели нельзя своего…
– Глыба хочет, чтобы это был именно Абрек, – перебивает Богдан. – У него своя паранойя, ты же знаешь. Скажи лучше, реально ли успеть подготовить этот цветочек к Арабской ночи?
Они говорят обо мне так, словно меня здесь нет, или я просто мебель. В глубине души меня это возмущает, но сил и смелости огрызнуться конечно же нет.
– Ну-у-у, судя по тому, что я вижу, цветочек выдран прямо из парника, – смеётся Мариэль. – Угадала?
Богдан кивает, она разводит руками:
– Тогда не реально. Будет хорошо, если вообще не загнётся. Поэтому я и гово…
– Надо, чтобы не загнулась, – прибивает Богдан.
– Тогда минимум пару месяцев. А лучше вообще без сроков. Она чья, кстати? Искать будут?
– Это тебя не касается. Твоя задача подготовить её как следует. Начнёшь через три дня.
В комнату заглядывает амбал:
– Богдан Борисович, там Абрек подъехал.
– У-у-у, – театрально обмахивая себя ладошками, закатывает глазки Мариэль. – Я, тогда, пожалуй, побегу.
Вслед за ней выходит Богдан, а через минуту на пороге появляется Абрек.
То, что это именно он, я понимаю сразу: такое огромное, жуткого вида, с лицом, едва не до самых глаз покрытым чёрной бородой существо просто не может зваться другим именем.
Он запирает за собой дверь изнутри и, отойдя в дальний угол комнаты, начинает стягивать с себя футболку.
Глава 3
Пришёл проверять невинность?
Я вскакиваю и с обмотанными скотчем щиколотками мечусь в узком проходе между стеной и кроватью, в панике отыскивая что-нибудь – ну хоть что-нибудь!!! – что можно использовать для самообороны… Но ничего нет. Поблизости только настенный светильник с хрустальными висюльками, но и до него я своими скованными руками вряд ли дотянусь.
А потом в глазах вдруг темнеет, и стены резко уходят наискось и вниз…
В себя прихожу тоже резко, от острого, бьющего прямо по мозгам запаха. Взгляд с трудом фокусируется на мельтешащем передо мной пятне, которое постепенно превращается в медицинскую маску, над которой сверкают жгуче-чёрные внимательные глаза в обрамлении густых чёрных ресниц. Перед моим носом всё ещё плавно скользит аммиачная ватка.
– Нормално? – с заметным акцентом вопрошает лицо, и легонько похлопывает меня по щеке. – Раньше такой бывал с тобой? Обморок раньше падал?
Я молчу, а он, зачем-то поочередно оттянув мне нижние веки и пощупав за ушами и под нижней челюстью, зарывается в своём медицинском чемоданчике. Вынув оттуда стеклянный пузырёк, вытряхивает на ладонь две пилюльки жёлтого цвета.
Я отчаянно мотаю головой – не собираюсь я принимать никаких таблеток! Снова начинаю метаться, пытаясь отползти подальше от чудовища… и только теперь понимаю, что на моём лице больше нет скотча. Руки и ноги тоже свободны.
А чудовище, высыпав на ладонь ещё штук десять пилюлек, оттягивает маску и показательно закидывает их себе в рот. Слегка пожевав, глотает.
– Простой валерянка, видишь? Чтобы успокоиться. Пэй или уколь дэлать буду!
И возвращает маску на место, скрывая под ней свою страшную абрэчью бороду. Сам он, кстати, тоже уже вполне одетый, просто сменил уличную одежду на тёмно-синюю медицинскую робу.
В комнате нет окон, нет часов. Из-а этого я быстро теряю счёт времени, лишь приблизительно догадываясь о нём по тому, какую еду мне приносят – обеденный суп с отбивной или овсяную кашку с фруктовым салатом, больше подходящую к завтраку.
Туалет здесь же, в номере. Здесь же есть телевизор и небольшой бар с богатым набором алкоголя в миниатюрах, а также приличный запас питьевой воды. Словом – помереть мне не дают, и, надо сказать, вопреки всем моим страхам, даже не обижают.
Правда временами то справа, то слева за стенами случается такой ор, словно там кто-то жарко…
Впрочем, именно это там и происходит, не давая мне забывать, где я нахожусь, и поддерживая нервы в диком тонусе.
А вот Абрек оказывается настоящим волшебным феем: то, как аккуратно он обрабатывает ссадину на моей голени, даже слегка дуя, если я начинаю вдруг шипеть от антисептика – категорически не вяжется с его первобытной внешностью.
И несмотря на царящий вокруг Ад, именно страшно-милый Абрек не даёт мне потерять надежду на то, что всё ещё может сложиться хорошо, раз уж я до сих пор цела.
Каждый раз, когда он приходит чтобы поменять мне пластырь и заботливо спрашивает, как я себя чувствую, я вспоминаю последние слова проклятого похитителя: «В ближайшие три дня ты можешь ничего не бояться», и понимаю, что он не соврал. Как там его… Глеб Борисович?
Нет, я прекрасно понимаю, что он вовсе не благородный флибустьер, и то, что меня пока берегут, скорее всего значит, что планы на мой счёт гораздо больше, чем банальное изнасилование в борделе… Но каждый раз, когда Абрек, осторожно закрывая за собой дверь выходит из комнаты, у меня всё равно остаётся глупое детское ощущение, что он так и стоит потом за порогом, охраняя меня от всяких там Богданов и прочих бандитов. Потому что Глеб Борисович приказал.
В тот день, когда вместо Абрека ко мне заявляется вдруг Богдан – такой торжествующий, что, кажется, в комнате от его морды становится светлее, я сразу понимаю, что трёхдневный срок истёк.
– А ты, смотрю, тут освоилась, – будто бы разглядывая этикетку на полупустой бутылке минералки, но на самом деле косясь на меня, начинает он издалека. – Бар, небось, тоже уже пустой?
Наверное, это шутка, но мне не смешно. Я настороженно провожаю взглядом каждое его движение, а внутри меня уже неконтролируемо ширится паника. Пока не заметная снаружи, но…
– У меня плохие новости, киса. Хотя, кому как, конечно. Для меня, например, очень даже хорошие: благодетель твой не выходит на связь. А срок его вето на тебя истекает буквально через три минуты. А потом знаешь, что будет? – Смотрит на меня, сунув руки в карманы и чуть склонив голову к плечу. Рослый, крепкий, симпатичный, и наверняка не дурак… Но такой моральный ублюдок! – Ты перейдёшь во владение клана. И тут уже только от тебя зависит, киса, будешь ты кайфовать от роскошной жизни элитной куртизанки, или без документов, имени и прошлого отправишься в Эмираты. Там всегда есть покупатели, готовые рассмотреть пару-тройку голубоглазых шкурок вроде тебя. Ты с этими шкурками-подружками скоро познакомишься. В одном грузовом контейнере поедете. Три недели по морю, в тесноте, жаре, адской качке и без свежего воздуха. А когда прибудете на место, вас сгрузят в двойное дно пикапа и повезут через всю пустыню на рынок шкур, туда, где закупаются голубоглазыми рабынями командиры талибов и моджахедов.
Говоря, он периодически поглядывает на часы, и из-за этого у меня внутри словно тикает обратный отсчёт. Дыхания не хватает, перед глазами снова вспыхивают редкие блестящие мушки.
– Но можешь и бизнес-классом полететь, киса. В золоте и мехах, с личным стюардом в услужении, который тебе не только шампусик всю дорогу подливать будет, но и задницу подтирать, если захочешь. А по прилёту тебя встретит личный лимузин богатейшего арабского шейха, и отвезёт в прекрасную восточную сказку: в роскошь, страстные ночи и статус любимой женщины наследного принца. Выбирай, киса, что тебе больше нравится: быть дешёвой шлюхой или дорогой куртизанкой. Ломаться или работать на нас. Кстати, вето Глыбы истекло две минуты назад. Доро пожаловать в индустрию секса, киса!
И, словно мгновенно утратив ко мне интерес, он разворачивается к выходу и командует в рацию:
– Девку из ноль-семь на осмотр. Если целка – доставить к Мариэль, если дырявая – сразу к шкурам. Как раз тридцать первый просил на вечер что-нибудь свеженькое для друзей…
Конец фразы я слышу уже из-за захлопнувшейся двери. Но так и продолжаю обморожено сидеть, забившись в угол кровати.
Из ступора меня выводит появление двух громил. И вот тут-то меня и срывает!
Будто ножом размахивая перед собой пластиковой бутылочкой минералки, я скачу по кровати, уворачиваясь от протянутых ко мне рук, и без остановки ору. Правда не долго.
Меня всё-таки хватают за ногу и заваливают на матрац, а оттуда, заткнув рот тканевой салфеткой с обеденного подноса, перекидывают на плечо одного из громил. Второй ловко перетягивает мои щиколотки собственным, выдернутым из штанов ремнём.
– Какая дикая сучка, – усмехается один из них. – Хотел бы я объездить её по-взрослому.
– Ну погоди, сейчас Леон посмотрит, и может, сразу нам и отдаст, – отвечает второй. – Младший сказал, если дырявая – сразу к шкурам. Тут главное, член ей в рот не совать, откусит нахрен.
Они ржут, я в полуобмороке. Так и выдвигаемся в коридор.
Но не успеваем пройти и до середины, как из-за угла навстречу нам выруливает знакомая чудовищная громада Абрека. А рядом с ним второй, тоже смутно знакомый. Как его там… Сигма!
Глава 4
Божечки, могла ли я когда-нибудь представить, что однажды буду так радоваться появлению бандитов по свою душу?
А вот сейчас глупо торжествую, наблюдая, как гнутся под незримым авторитетом Сигмы и Абрека двое громил, огрызаясь и грозясь расправой, но всё-таки отдавая меня им.
И даже то, что Абрек тупо перекидывает меня на своё плечо и прёт дальше не умаляет моей глупой радости.
– Стоять! – окликает нас голос из-за спины.
Я неловко оборачиваюсь и вижу Богдана в окружении крепких парней.
– Сгрузили девчонку обратно, быстро! – Он держится свободно, даже руки из карманов не вынимает, а вот его люди щерятся в нашу сторону дулами пистолетов.
Сигма примирительно вскидывает ладони, вставая между бандой и держащим меня Абреком. Словно прикрывая собой.
– Богдан Борисович, вы же знаете, мы пацаны подневольные. Нам Глеб Борисович велел, мы работаем. А если какие вопросы – то это не к нам, к нему.
– Это вы там, у Глыбы, пацаны подневольные, а здесь, у меня, вы вообще никто! – зло цедит тот в ответ. – Тёлку, сказал, сгрузили, и свалили отсюда, пока я добрый!
Сигма, повержено уронив руки, опускает голову. У меня в душе тоже всё мгновенно рушится, и на смену глупой радости приходит отчаяние, нарастающее с каждой долей секунды, пока Сигма медленно разворачивается к Абреку.
Вот сейчас он продублирует приказ, и мой страшный заботливый великан, так же покорно спасовав перед чёртовым Богданом, вернёт меня ему, и тогда…
– Вот долбоёб, – закатив глаза, одними губами шепчет Сигма, повернувшись к нам с великаном. На лице его нет ни капли смирения или испуга. Наоборот – жгучий азарт в глазах и затаённая ухмылочка.
– М? – скорее гулом по всему телу, чем вслух, уточняет Абрек.
– Угу, – так же беззвучно отвечает Сигма… и эти два, мягко говоря, не маленьких дяденьки, вдруг пускаются наутёк, словно шпана, наворовавшая яблок в соседском саду.
– Стоять! – несётся нам вслед. Тут же раздаётся выстрел, и новый крик: – Не стрелять! Ёб вашу мать, кому ствол в жопу засунуть?!
Но погоня всё равно оборачивается дракой на кулаках с охраной, стерегущей выход.
Абреку всё-таки приходится сгрузить меня в уголок, и я вижу, как его страшные ручищи, ещё вчера заботливо наклеивавшие пластырь мне на царапину, теперь с противным хрустом вминают нос одного противника в череп, а другому просто словно веточку ломают плечо.
Это отрезвляет лучше всяких пощёчин и холодного душа.
Все эти люди, и те, кто убегает, и догоняющие – по-прежнему бандиты с руками по локоть в крови, чьи хозяева не поделили живой товар – «голубоглазую шкурку». Меня. И нет здесь своих и чужих, хороших и плохих. Потому что и те, и другие – одинаково мерзкие уголовники.
На улицу, отбив, наконец, от преследования, меня выволакивают едва ли не с залихвацким победным гиканьем, а в машину сгружают и вовсе с громогласным гоготом. От которого у меня, вместо радости свободы, только ещё больше сжимается сердце – похоже, Богдан-то как раз был не самым страшным злом, которое со мной приключилось, раз уж его так, в общем-то беспроблемно, «сделал» Глеб.
Кстати, они оба Борисовичи. Совпадение?
Машина другая, не громоздкий внедорожник Глыбы, но водитель тот же. С визгом покрышек рванув с места и едва успев проскользнуть в неумолимо закрывающуюся брешь откатных ворот, он втапливает педаль в пол, и мы, всё набирая скорость, мчим прочь от притона.
Я стиснута на заднем сиденье между Абреком и Сигмой. Они всё ещё на адреналине, а я… Господи, как я устала!
У меня больше нет сил бояться, сопротивляться и даже просто истерить. Я лишь хочу, чтобы всё это поскорее закончилось.
Даже если ради этого придётся вернуться в пансионат, туда, где прошло всё моё детство и юность, и где хотя и одиноко, но спокойно и безопасно.
…Потому что с золотой доченьки очень большого человека сдувают пылинки, лишь бы папа не перекрыл финансирование или не отправил дочурку в пансионат к конкурентам. Я это понимаю, да. Без отца – я никто и никому не нужна.
Но какая разница, если в этом элитном заточении я всё же дистанционно получаю высшее образование на базе МГИМО, занимаюсь музыкой, танцами и живописью. Углубленно изучаю иностранные языки и давно уже читаю мировую классику в оригинале.
И возможно я всего лишь старомодная девица с консервативным воспитанием, потому что наивно верю в добро, в любовь и сильных мужчин, защищающих честь дамы, а мой идеал – большая семья, в которой многодетность не считается архаизмом… Но я ведь никого и не трогаю! Не учу жизни, не читаю нотаций.
Я вообще хочу лишь чтобы отец наконец выпустил меня из пансионата на волю. И пусть с ним мы по-прежнему будем видеться лишь пару раз в год – но я буду жить среди обычных людей. Буду пробовать, ошибаться, влюбляться, строить отношения и заводить собственную семью…
Ну и что, Господи, что из моих наивных мечтаний навело тебя на мысль закинуть меня в это Адово пекло, где я сейчас?
– Ай вэй! – сокрушённо крякает вдруг Абрек, и чуть склонившись, отчего становится ещё теснее, снимает висящий на честном слове пластырь с моей ноги. Осторожно ведёт пальцем вдоль ссадины. – Не стращна. Засох уже.
Тут же словно впервые видит ремень, стягивающий мои щиколотки, расстёгивает, отбрасывает. Вынимает изо рта кляп… и замечает вдруг слёзы на моих щеках. Смотрит пару мгновений в растерянности, и огромным шершавым пальцем подтирает солёные капли.
– Зачем плачишь, э? Уже всё-о-о!
В этом простом жесте столько нехитрой заботы, что я начинаю рыдать в голос. Машинально отворачиваюсь от Абрека, но лишь упираюсь взглядом в Сигму. Да что такое-то!
– Может, тебе воды? – предлагает он, пытаясь всунуть мне в руку оперативно протянутую водителем бутылочку. – На возьми! – настойчиво уговаривает, когда я снова пытаюсь увернуться то от него, то от Абрека. – Да попей, говорю, легче станет!
– Э-э-э! – раздражённо отпихивает его руку Абрек и просто притягивает меня к себе, утыкая носом в мощное плечо. – Он же дэвочка! Пусть поплачит, эсли хочит!
И я больше не верчусь. Мочу слезами его футболку и с огромным чувством вины за собственное слабоволие отмечаю, что действительно становится легче.
Пока меня не привозят наконец к высоченному каменному забору посреди соснового бора. Вот только и сам по себе забор уже в следующий миг оказывается полной ерундой!
Со внешнего периметра машина ныряет в открывшийся подземный заезд, и заметно спускаясь всё ниже, едет по выложенному серым камнем тоннелю.
– Сколько тут бываю, а каждый раз не по себе, – нарушает повисшее молчание Сигма. – Даже в голове не укладывается, что там, – указывает глазами наверх, – целый лес.
– Нэ-э-э, – дёргает щекой Абрек, – там уже рэчка сэчас.
– Речка после правого поворота на Юго-восток, а мы ещё только на прямой.
– Какой прамой? Тры минута…
– А может, вы заткнётесь оба? – предупреждающе рычит водитель. – Растренделись, подружки-болтушки, ёпт.
Я же просто молчу, глядя в точку перед собой. Куда, зачем, что дальше – я не знаю, но почему-то снова начинаю надеяться, что во всём этом есть усилия моего отца.
Договорился, решил вопрос, повлиял на ситуацию. Возможно, это вообще последний виток моих неприятностей, а дальше всё будет хорошо.
Улетим с ним на каникулы в Эмираты, как он и планировал. Я впервые в жизни увижу не просто другой город, но и другую страну. Отвлекусь. Забуду все эти ужасы с притонами и похищениями. Начну новую свободную жизнь.
Наконец выезжаем из тоннеля в довольно просторный подземный паркинг с десятком машин. Абрек с водителем остаются здесь, а мы с Сигмой поднимаемся в лифте и выходим в стеклянно-гранитный холл.
Здесь высоченный потолок, много света и свежего воздуха, стильный минимализм в дорогих природных материалах и живые растения в огромных вазонах – целые комнатные деревья, некоторые из которых ещё и в цвету! Неожиданно и впечатляюще.
При этом кажется, что вокруг ни единой живой души, и только наши с Сигмой шаги отражаются от стен гулким эхом.
Снова лифт, уже другой. Поднимаемся. Обстановка становится мягче за счёт скрытого, льющего словно бы отовсюду тёплого света и вкраплений текстиля в интерьере, но всё равно слишком много камня, стекла и хрома.
И если это помещение жилое – на мой вкус оно неуютное. Ну либо душа, живущая здесь – такая же холодная и каменная.
– Ну наконец-то! – тянет вдруг женский голос. – Вас только за смертью посылать!
Я оборачиваюсь, а там, идеальная от кончиков волос до идеально сидящего на идеальном теле платья, нас встречает красавица Мариэль из притона!
Сердце, словно ужаленное электрическим разрядом, вздрагивает и начинает биться так часто, что становится трудно дышать – вот уж кого-кого, а эту дамочку отец точно не стал бы приглашать на передачу выкупа за меня!
Взгляд запоздало мечется в поисках возможных путей к спасению, и натыкается на полностью панорамную стену с видом на реку под вековыми соснами.
Сразу за стеклом терраса, на ней чёрный столик и плетёное кресло. На столике кофейная чашечка на блюдце. А рядом, одетый лишь в серые домашние брюки и распахнутый на груди чёрный шёлковый халат – проклятый похититель, собственной персоной! Лицо его обращено к лесу, поза расслабленная, хозяйская. Разговаривает по телефону.
Я словно спотыкаюсь на полушаге… и начинаю пятиться, пока не упираюсь спиной в Сигму. В это же мгновение Глыба оборачивается и замечает нас. Окидывает спокойным взглядом… и как ни в чём не бывало снова отворачивается к лесу, продолжая разговор.
Мариэль хлопает в ладоши:
– Всё, показались, теперь ты, рыбка, идёшь за мной! И сразу запомни, в это крыло без приглашения Глеба Борисовича больше ни ногой! Никогда и ни за что, ясно? Твоя комната выходит на двор с другой стороны особняка и, честно сказать, мне там даже больше нравится, как-то уютнее, что ли. К тому же там и народу побольше, не так тебе скучно будет в этом кощеевом царстве!
Она беззаботно стрекочет, смеётся, а слушаю её возбуждённую болтовню, и свинцовая тяжесть ложится на плечи: что значит «твоя комната»?
– Ну, вот как-то так! – с гордостью, как будто показывает собственные владения, Мариэль заводит меня в комнату. – Нравится?
– Извините, я уже почти всё! – заметно ускоряется при нашем появлении женщина средних лет, судя по форме – горничная.
Она на ходу ловко поправляет молочно-прозрачные фалды тюля на окне, придавая им идеально-завершённый вид, двигает пару флакончиков на туалетном столике и наконец, толкая перед собой каталку со средствами для уборки, равняется с нами.
– Здравствуйте Лина! Меня зовут Катя, я ваша горничная. Если что-то понадобится, там, над тумбочкой есть кнопка вызова, но вообще можете просто крикнуть, я всегда…
– Кати́, давай с этим позже? – перебивает её Мариэль, красноречиво полуоборачиваясь к выходу и едва не подпихивая горничную под спину. – Скажи лучше Гале, пусть чай нам сделает. Или ты будешь кофе?
Я не сразу понимаю, что вопрос адресован мне. А поняв, хмурюсь: не нравится мне происходящее! Не вижу я тут даже малейших предпосылок к своей свободе!
– Что-то ты не очень-то рада, как я посмотрю? – плюхается на кровать Мариэль, едва только горничная уходит. – Любая нормальная девица на твоём месте уже кончила бы от восторга – вместо борделя попасть в дом самого Лыбина! А ты кислая, как будто в трауре.
Осекается. Помолчав, встаёт.
– Ладно. В общем, ты тут осмотрись немного и спускайся вниз, в гостиную. Я попрошу Галю сделать тебе какао с маршмелоу. Нам девочкам во время стресса обязательно нужно сладенькое. Ну… Ну, короче, ты это…
И так и не найдя что ещё сказать, просто сбежала.
Ни за каким какао я, естественно, не пошла. Не спустилась и на ужин, куда меня пригласила Катя. А когда она прикатила еду прямо в комнату – я не прикоснулась и к ней.