Авторитетный опекун. Присвоение строптивой
- -
- 100%
- +
Зато сотню раз требовала разговора с похитителем, с этим их Глебом Борисовичем, на что получала лишь один ответ: «Он сам придёт, когда сочтёт нужным»
Прекрасно! Просто превосходно! То есть, сейчас это ему не нужно, так что ли?!
Ладно. Если гора не идёт к Магомету, то Магомет сам пойдёт к ней!
Но это у меня тоже не получается: едва я пытаюсь проникнуть дальше негласно очерченного для меня ореола, будь то дверь на улицу или проход по коридору дальше первых четырёх дверей, как на пути тут же появляется охранник, и с самым непробиваемым видом заявляет:
– Вам туда нельзя.
– Почему?
– Не положено.
– Тогда позовите сюда хозяина! – едва не топаю я ногой.
– Когда ему будет нужно, он сам придёт.
И так до бессонной, полной самых мрачных раздумий ночи, когда я, в довершение всего обнаруживаю, что меня заперли в комнате!
Наутро, вскоре после завтрака, к которому я снова не спустилась в столовую и не притронулась, когда его привезли прямо ко мне в комнату, приходит Мариэль.
Для приличия поговорив сначала про погоду, она начинает вдруг совершенно бесстыдно расспрашивать девственница ли я и был ли у меня хоть какой-то опыт с мужчинами.
– Ну а член-то ты хоть раз видела вживую? – искренне удивляется она, моим односложным «нет», и я, решив, что с меня хватит, резко перевожу тему:
– Что ты знаешь о моём отце? Он что, действительно умер?
По её растерянному лицу понимаю, что ответ «да», и в душе тут же поднимается… гнев. Не боль и не горечь утраты – а именно гнев на всех этих людей, которые так бесцеремонно вмешались в мою жизнь и продолжают вмешиваться прямо сейчас.
– Зачем я здесь, Мариэль? Не отпирайся, ты знаешь, иначе не сидела бы тут со мной! —стараюсь я выглядеть максимально строго, но она вдруг тоже меняется в лице, из «подружки-хохотушки» на глазах превращаясь в стерву:
– Девочка моя, если бы я точно знала зачем ты здесь, я бы хоть понимала, как себя с тобой вести, и не тратила бы время на тупые беседы. Но Глеб уехал, не объяснив даже зачем здесь я, не то, что ты. Поэтому прямо сейчас я просто следую своей интуиции. А так как она никогда меня не подводит, – Мариэль грациозно поднимается из кресла, я с невольным восхищением слежу за ней взглядом, одновременно понимая, что ей всё-таки не тридцать, как мне казалось сначала, а лет тридцать пять, возможно даже под сорок, но эти «сорок» легко дадут фору любой малолетке, – я предпочла бы вообще никогда не видеть тебя… в этом доме!
Весь оставшийся день она больше не показывается. А я, добровольно заточив себя в четырёх стенах комнаты, продолжаю отказываться от еды и общения даже с горничной.
Порядком измотавшись бесконечными мыслями и голодом, с наступлением ночи всё-таки забываюсь беспокойным сном, из которого меня словно выстрелом, выдёргивает вдруг что-то неясное.
Распахиваю глаза – по тёмной стене и потолку скользит луч света, за ним, спустя пару секунд, второй. Бросаюсь к окну и вижу подъезжающие к дому машины. Сердце тут же начинает отчаянно колотиться, словно чувствуя, кто именно приехал.
И такой вдруг страх накатывает! Изнуряющий, тянущий нерв за нервом, мотающий их в клубок неизвестности и беспомощности. Ладони становятся влажными и холодными, во рту наоборот пересыхает.
Смелость и нахрап, с которыми я ещё недавно штурмовала местную охрану, пытаясь просочиться в каждую щель или требуя сейчас же позвать ко мне хозяина исчезают, как и не было.
Теперь я чувствую себя узником накануне казни и, не зная куда деваться от томительного ожидания неизбежного, внутренне мечусь без остановки… а на деле лишь сжимаюсь калачиком на огромной кровати, накрываюсь одеялом едва ли не с головой.
Одиноко, пусто и страшно. Мамочка, родная, ну почему я тебя почти не помню? Как хотелось бы представить твоё лицо, твои спасительные объятия и любовь… Но я одна. Всегда, всё время, сколько себя помню.
А что, если Богдан не врал, и меня действительно хотят продать каким-то арабам? А за что? Ну что я всем им сделала?
Тепличный цветочек, с которого сорвали защитный колпак и так и оставили на сквозящем ветру – что ждёт меня завтра? Может, наконец пойму, что ничего прекраснее ненавистного пансионата в моей жизни и не было?
Слышу вдруг, как тихо щёлкает замок, и дверь в мою комнату открывается.
Обмираю, до головокружения затаив дыхание, каждой клеткой тела ощущая постороннее присутствие…
А когда наконец рискую слегка разомкнуть ресницы – вздрагиваю от неожиданности, увидев мощный мужской силуэт рядом с кроватью.
Как я умудряюсь не завизжать? От неожиданности, от страха и тяжёлого предчувствия неотвратимости. Тут бы не то, что визжать – впору впасть в истерику! Но я лишь плотнее смыкаю веки и… притворяюсь спящей.
«Бей, беги или замри» в действии. И выбор не особо-то богат, а надежда и вовсе лишь на то, что этот негодяй не настолько уж конченый, чтобы воспользоваться моей беспомощностью.
Улавливаю шевеление, но адским усилием заставляю себя дышать ровно. Слегка разлепляю ресницы… и меня обдаёт ледяной волной – мерзавец расстёгивает манжеты рубашки, затем, неторопливо, одну за другой, пуговицы на груди…
На мгновенье кажется – он знает, что я не сплю. Возникает острый порыв вскочить, но тело не слушается. И даже захоти я сейчас «бить и бежать» – уже не смогу.
Происходящее парализует волю. Я словно вижу кошмарный сон наяву, не имея сил проснуться, и всё что мне остаётся – смотреть его до конца.
А негодяй между тем вытягивает рубашку из-за пояса…
Жмурюсь. Дыхание замирает, почти останавливается – мне даже не надо больше притворяться, что оно сонное, едва слышное. Напрягаюсь всем телом, заставляя себя сбросить дурацкий анабиоз, но ничего не происходит – ни со мной, ни снаружи.
Снова размыкаю ресницы в узкую щёлку. Силуэт стоит надо мною в распахнутой на груди рубашке, руки в карманах, голова чуть на бок. Задумчиво рассматривает меня, словно лев бездыханную антилопу… решая, с какой стороны начать её жрать!
Наконец присаживается на край кровати и осторожно тянет одеяло от моего лица.
Я смыкаю веки, так плотно что перед глазами плывут золотые пятна, но не шевелюсь: если он уже медлит, увидев, как крепко я сплю, то, может, мне повезёт и дальше, и он просто уйдёт?
Ну пожалуйста, Господи, ну пожалуйста…
Между тем, одеяло не сползает с меня полностью, не оголяет беззащитное тело и бёдра под задравшейся до талии сорочкой, а только лишает защитного кокона мою голову и плечи. Но мне всё равно сразу становится так голо!
Снова секунда, другая полного бездействия. Самые долгие секунды в моей жизни, такие страшные и томительные, что аж невольно поджимаются пальцы на ногах, и до боли за ушами стискиваются зубы.
Когда щеки касается вдруг мужская ладонь, я всё-таки не выдерживаю, вздрагиваю от неожиданности, но тут же нахожусь и перевожу свою секундную слабость в якобы сонное движение: вздыхаю глубже, вожусь, устраиваясь на подушке удобнее. И пытаясь натянуть одеяло обратно на голову. Но не получается. Так и остаюсь спящей царевной перед взором непонятно что задумавшего злодея.
Его ладонь жжёт щёку и от этого жара по телу словно разбегаются огненные змейки, ползут всюду, щекочут, вызывая волны дурацких мурашек. Только бы негодяй их не заметил, иначе поймёт, что мой сон – лишь притворство. Только бы не заметил!
А ладонь, осторожно огладив щёку, зарывается пальцами в волосы, осторожно отводит их от лица, освобождая от спутанных прядей шею, плечи, ключицы…
Мурашки, кажется, превращаются в гигантские пупыри, даже волоски на руках становятся дыбом – я чувствую это! И вместе с тем предательски сжимаются соски. Дыхание, несмотря на все усилия, начинает срываться, и мне снова приходится сделать вид, что беспокойно вожусь во сне, со вздохом пытаясь натянуть на себя одеяло.
И снова не получается. Зато после очередной мучительной паузы, во время которой опять ничего не происходит, я вдруг чувствую, как продавливается под чужой тяжестью кровать возле меня, и шеи за ухом вдруг касается… нос!
На этот раз я не вздрагиваю, удерживаюсь. Но это неожиданное прикосновение так щекотно, что хочется поёжиться. …И так неожиданно приятно, что где-то в солнечном сплетении словно вспыхивает вдруг огонёк, ширится внутри груди, растекается приятным теплом по телу…
Сильнее поджимаю пальцы на ногах и стискиваю кулачки под одеялом, возвращая себя в реальность. Да, Господи, ну что за ерунда со мной происходит?
А нос, между тем, зарывшись в волосы, протяжно втягивает воздух и горячо выдыхает его куда-то мне в шею.
От шеи вниз по позвоночнику устремляется электрический разряд, опоясывает горячей томной слабостью низ живота, пробуждает странную негу под коленками и на внутренней стороне бёдер.
Мне и страшно, и неожиданно приятно. Но я всё же отдаю себе отчёт в происходящем, и не собираюсь терпеть это всё до бесконечности. И если этот гад позволит себе хоть каплю больше…
Но гад отстраняется. Пружинит, освобождаясь от чужого веса кровать. Секунда, другая, третья… Холодная пустота обволакивает мою шею, и я с позором признаюсь себе, что, в отличие от тёплой щекотки мужского дыхания, эта пустота скорее неприятна.
– Это я…
Слышу я спокойный приглушенный голос. Слегка разлепляю ресницы и вижу мощный силуэт у окна. Поза расслабленная, из-за пояса брюк расхлябанно свисает не до конца выправленная рубашка. Одна рука возле уха.
– Пришли мне девочку. Да, прямо сейчас. – Усмехается. Голос опускается до низкого бархатного рокота: – Полчаса назад я ещё не хотел. Да, двойной ночной тариф, само собой. Подбери блондинку, натуральную. Только посвежее, без силикона и татуировок. Да. Именно. – Силуэт отпускает приподнятый тюль и, не оборачиваясь на меня, направляется к выходу. – Жду двадцать минут, не больше, за каждую сэкономленную плачу вдвойне. – Снова усмехается, но на этот раз холодно: – Нет, Мариэль, ты сама точно не подойдёшь.
Глава 5
Он уходит, а я ещё долго не могу прийти в себя. Прислушиваюсь к каждому шороху и сквозь мучительную борьбу со сном то и дело вздрагиваю, снова и снова видя в комнате высокого широкоплечего призрака, застывшего над моей кроватью.
А потом открываю глаза… и с удивлением обнаруживаю яркое утреннее солнце за окном. Я что, умудрилась заснуть несмотря на опасность?
А впрочем, было ли это всё на самом деле? Скорее мне приснился сон – и подъезжающие к дому машины, и визит похитителя с этими его возмутительными домогательствами. Иначе бы я точно не отделалась так легко.
– Доброе утро, Лина! – появляется в комнате горничная. В одной руке она держит одёжный чехол на плечиках, а второй прижимает к груди цветы. – Глеб Борисович вернулся, поэтому сегодня вам обязательно нужно спуститься к завтраку. Вот в этом платье.
Молча наблюдаю за тем, как она ставит охапку белых, свежих настолько, что на лепестках всё ещё блестят капли росы, пионов, в вазу.
Огромное, но невесомое облако, от которого по комнате тут же плывёт тонкий аромат игривой нежности и чистоты. Мой любимый аромат. Он настолько «мой», что я даже всегда стараюсь подбирать косметику и парфюмы с пионовой ноткой.
Вернее старалась. Раньше. Пока этот чёртов «опекун», или как там его правильнее называть – мерзавец? – не разрушил мою и без того немудрёную жизнь до основания.
Глупое любование букетом мгновенно уступает место злости: заявился он, значит, да? Счёл наконец возможным. И сразу приказывать, мол, явиться пред их светлые очи – обязательно, да не абы в чём. Господин нашёлся!
А вот не пойду! И даже из постели вставать не буду. До тех пор, пока сам сюда не явится!
Но он не является. А Катерина впервые за всё время не приносит пропущенный завтрак прямо ко мне в комнату. И хотя я и раньше ничего не ела – именно сегодня голод почему-то разыгрывается особенно дико, до тошноты и пугающих завываний в животе. Мучительно. Но я упрямо терплю.
Ближе к полудню горничная приносит другой одёжный чехол:
– К обеду наденьте вот это. – Повесив его на спинку кресла, сразу уходит, но у порога останавливается: – Но вы, конечно, снова не пойдёте, да?
Я молчу. А Катерина, выглянув за дверь, осторожно закрывает её и переходит на шёпот:
– А хотите, я вам тайком чего-нибудь принесу? Мясные закуски или трюфельный крем-суп? Или, может, десерт хотите? Никто даже не узнает, клянусь!
Я всё так же молчу, она вздыхает:
– Ну и зря. Только себе же хуже сделаете, а Глебу Борисовичу всё равно ничего не докажете. Уж поверьте моему опыту.
Ближе к вечеру солнечная погода резко сменяется тучами и дождём. Шквалистый ветер гнёт деревья в саду, ударяет в окно, принося мелкие листочки, которые тут же смываются мощными потоками воды.
Погодка прямо под моё тоскливое настроение. Лучше не придумать. Кажется, даже пионы начинают пахнуть ещё тоньше, нежнее. Как будто только что из-под дождя. Хочется уткнуться в них носом и дышать, дышать, дышать…
От голода и непогоды мне становится зябко. А от безвылазного лежания в постели уже болят бока. Мучит жажда, да и зубки почистить очень даже хочется. Но я терплю.
Потому что если этому идиоту всё равно, держать взаперти живую пленницу или её труп – то мне тем более плевать на его планы!
Ужин я игнорирую так же стойко, как и обед, хотя в животе завывает уже так, что даже Катерина, притащившая очередной одёжный чехол, опять не выдерживает:
– Ну хотите, я хотя бы булочку вам принесу? Лина, ну нельзя же так!
– Скажите вашему Глебу Борисовичу, что если он так хочет меня видеть, то пусть придёт сюда сам. Я к нему идти не собираюсь! – отрезаю я и, отвернувшись к стене, накрываюсь одеялом с головой.
Однако не успеваю насладиться дурацким триумфом, как меня словно обдаёт тем самым холодным ливнем за окном: а, что, если он и правда придёт? Вот прямо сюда, в эти четыре стены? Например, среди ночи? Но не ограничится, как во сне, молчаливым разглядыванием моей кровати и дыханием в шею?
Вскакиваю. Суетливо, с тревогой отмечая, как подкруживается от голода голова, умываюсь и собираю волосы в косу.
Ладно, я приду, как велели их высочество. Но не потому, что сдалась. Просто узнать, что у него в башке, это и в моих интересах тоже!
А в знак протеста и несломленной воли я игнорирую навязанный дресс-код и, даже не заглядывая в принесённые Катериной одёжные чехлы, просто надеваю домашние брюки с туникой, в которых ходила предыдущие дни.
Ещё только спускаясь по широкой лестнице, с каждым шагом всё больше замедляюсь: передо мной большая гостиная, лаконичная, современная, но уютная. И совершенно безлюдная.
Может, столовая где-то в другом месте? Только у кого спросить? Звать на весь этаж Катерину не хочу, бегать с этажа на этаж, как потерявшаяся первоклашка тоже не собираюсь.
Осторожно прохаживаюсь по гостиной, заглядываю в одну из ведущих из неё дверей и обнаруживаю столовую – вот и большой стол, и барный островок, а там, за простенком, кухня. Но снова ни единой души и ни намёка на ужин.
Мгновенно вскипаю, чувствуя себя обманутой дурочкой. Это что, шутка такая, типа смешная, да? Приказать спуститься, но самому не явиться. Хорошо, хоть не стала переодеваться в нужную одежду!
В гневных мыслях разворачиваюсь, чтобы немедленно уйти… и врезаюсь в стоящего прямо за моей спиной охранника. Взвизгиваю, отскакиваю. Прижимаю руки к груди, пытаясь продышаться от резкого испуга. Как он умудрился так бесшумно подойти?!
– Глеб Борисович ждёт вас, – ведёт рукой охранник. – Я провожу.
Так хочется ругаться матом в эту бездушную спину в форменном чёрном… но я не умею матом – это раз. И снова не нахожу смелости перечить – это два.
Поэтому послушно иду следом, даже не сразу заметив, что направляемся-то мы в то самое крыло, куда, со слов Мариэль, без особого приглашения «хозяина» мне ходу нет.
Попадаем в тот самый холл с панорамной стеной, за которой сейчас ливень поливает одинокий черный столик на пустой террасе. Я невольно заглядываюсь на рябую от дождя реку и буйный ветреный лес над нею – как же всё-таки красиво!
И как же тонко эта красота подчёркивается нарочито лаконичным интерьером, который теперь вовсе не кажется мне бездушным. Он просто словно… невидимый. Он как бы есть – дорогой, стильный, функциональный, но его как бы и нет. А на первом месте, за огромной стеклянной стеной – живая природа, её необузданное буйство и власть.
Минуем холл, заходим в малоприметную, прочти слившуюся с каменной стеной дверь. Несколько ступенек вниз, узкий коридор с панорамной стеной с одной стороны и одной закрытой дверью с другой. Снова несколько ступеней вниз, и снова дверь, но не сбоку, а прямо перед нами.
И едва охранник открывает её, жестом пропуская меня вперёд, как на меня тут же обрушивается шквал свежего, пахнущего дождливым лесом ветра. Я невольно щурюсь от водяной пыли и, обхватив себя руками, шагаю в проём. И замираю.
Передо мной терраса, если её вообще можно так назвать, потому что практически всю её площадь, не считая укромного, спрятанного за стеклянной стеной от ветра и дождя пятачка, где стоит сервированный на двоих столик и неширокого парапета по всей левой стене занимает… бассейн!
Передний борт его полностью прозрачный, и от двери мне кажется, что вода бесконечным водопадом вытекает прямо в лес.
Ветер беспрепятственно гуляет по всей террасе, хлопает навесным тентом над головой, гонит волну по лазурной воде, приносит густую дождевую пыль и сочный, пахнущий грозовой хвоей озон.
Я плотнее обхватываю себя руками, ёжусь. Зябко. И мокро. Не для домашнего костюмчика из тонкого трикотажа погодка, точно.
У самого дна бассейна замечаю разбитый рябью волн силуэт человека – он скользит вдоль переднего стеклянного борта, как будто любуется лесной панорамой из-под воды. Но вот, словно почуяв моё присутствие, он мощно взмахивает руками и выныривает.
Стряхнув с лица воду, окидывает меня насмешливым взглядом и плывёт к парапету у левой стены. Игнорируя ступени, упирается в него ладонями и одним ловким прыжком выталкивает себя из воды.
Высокий, мощный и мускулистый. Идеальный, как древнегреческий бог. Невольно залипаю на ручейках, весело стекающих по его лицу, плечам, гуди, животу… Но спохватываюсь, и резко отвожу взгляд. Дыхание перехватывает, на щёки густо наползает жар.
А Глыба, как ни в чём не бывало разворачивается лицом к лесу и раскрывает руки, с наслаждением поставляя тело холодному мокрому ветру и дождю. И всё бы ничего… если бы сам он при этом не был полностью голым!
Стою, обхватив себя руками, не смея поднять глаза от пола, а взгляд, так и тянется, словно примагниченный…
Изредка срываюсь, подглядываю исподлобья, ещё больше вспыхивая от вида этих крепких поджатых ягодиц, мускулистых ног, широченных плеч и раскинутых словно крылья сильных рук, и что-то такое непонятное происходит во мне самой – словно ёжусь я вовсе не от холодного мокрого ветра.
Так, засмотревшись, и пропускаю момент, когда Глеб решает наконец повернуться ко мне. И в тот миг, когда вместо крепких ягодиц вижу вдруг тёмный треугольник курчавого лобка с беззастенчиво белеющим на его фоне членом…
Я даже пячусь, хотя и не осознаю этого, просто чувствую вдруг спиной стену.
Взгляд снова в пол, но, – Боже, да что со мной происходит? – как же тяжело не поднять его снова, словно это мерно покачивающееся в такт неторопливым шагам хозяйство, обладает гипнотической силой.
Нет, я не ханжа, какая-нибудь, и не Маугли. Больше того – изучала анатомию по школьной программе, а приезжая в гости к отцу, однажды обнаружила в истории поискового запроса своего телефона подборку порнороликов… Просто общая домашняя сеть – моя и отца. Ну, возможно, Олег тоже имел к ней доступ. Во всяком случае, мне проще думать, что это именно помощник «наследил», а не отец…
Не суть. Я лишь хочу сказать, что не впервые вижу мужской член. И даже знаю, что им делают. И что делают с ним – тоже. И может, именно от этого мне сейчас так… жарко?
– Замёрзла что ли? – словно из тумана слышу спокойный, с ноткой насмешки голос.
– Вовсе нет! – упрямо вскидываю голову, нахожу взглядом переносицу извращенца и пялюсь в неё неотрывно, боясь даже моргать. А для пущей убедительности, разжимаю руки, демонстративно свободно засовывая их в карманы своих лёгких трикотажных брючек. – Мне вообще нравится, когда прохладно.
Глеб сдёргивает с поручня полотенце, мощно и резко растирается и отбрасывает его прямо на пол. Проходя мимо меня, загадочно дёргает бровью:
– Мне тоже нравится, когда тебе… прохладно.
И до меня доходит! Снова обхватываю себя руками, пряча ещё не мокрый, но уже влажно облепивший грудь тонкий белый свитшот, из-под которого предательски просвечивают ореолы окаменевших острых сосков.
– Вы ведёте себя возмутительно! – беспомощно бросаю вслед негодяю.
Он подхватывает со спинки стула чёрный махровый халат и, надевая его, снова бесстыдно разворачивается ко мне всей своей наготой.
– В самом деле? – окидывает меня взглядом, едва уловимо кивает кому-то у меня за спиной. – И что же конкретно тебя так во мне возмущает?
На плечи мне вдруг опускается такой же точно махровый халат – огромный, тяжелый. Мужской. Такой сухой и тёплый!
И я решаю не ломаться. Подхватываю полы, плотно запахиваю на груди, подпоясываюсь. Но в груди по-прежнему клокочет праведный гнев.
– А вы не догадываетесь, да? Вы продержали меня три дня в каком-то притоне, и из-за вас я пропустила прощание с отцом!
Негодяй замирает на мгновенье, на лице появляется неподдельное удивление.
– Оу… Прощание с отцом… А я уж подумал тебе яйца мои не понравились. – И как ни в чём не бывало ведёт рукой, приглашая к столику: – Присаживайся, не стесняйся. Катя сказала, что ты на строгой диете, но я всё-таки хочу угостить тебя ужином. Что ты будешь, морепродукты, дичь, овощное соте с трюфелями и козьим сыром? Или, может, вина для начала?
– Вы не ответили на вопрос! – едва не топаю я ногой. От его вальяжной наглости и спокойствия у меня аж дыхание перехватывает. А тут ещё этот по-прежнему распахнутый халат…
– А ты разве что-то спросила?
Рычу, сжимая кулаки.
– На каком основании вы меня здесь держите? И по какому праву не дали мне проститься с отцом?
Он неторопливо наливает вино в бокал, слегка взбалтывает, пригубляет. Удовлетворённо дёрнув бровью, подливает ещё себе и наполняет второй бокал для меня.
– Честно сказать, Лина, не думаю, что ты хотела с ним прощаться, поэтому и не стал лишний раз окунать тебя во всё это дерьмо.
– Дерьмо? Не хотела? Да с какой стати вы решаете за меня?
Тёмный взгляд в одну секунду становится серьёзным.
– Я видел твою реакцию на известие о его смерти. Ты была шокирована, возможно испугана новой встречей со мной, но скорбь… Нет, Лина, скорби не было. Ты скорее растерялась, потому что все твои планы, связанные с папашей, внезапно пошли по одному месту. Разве я не прав?
Он смотрит настолько внимательно и пытливо, что у меня появляется ощущение ползущих под кожей мурашек. И… Он прав.
Я действительно растерялась в тот миг, поэтому и сорвалась на дурацкий истеричный хохот. Но это действительно не была боль утраты.
Как может болеть то, что уже больше десяти лет тебе совершенно чужое? Хотя, в отношении отца, оно было чужим и до смерти мамы. Просто человек, который традиционно называется папой.
И к которому меня научили относиться с должным уважением, послушанием и благодарностью за мою сытую жизнь, а позже – и за жизнь в элитном пансионате. Всё.
– Вы можете думать, что хотите, мне без разницы! – упрямо поджимаю я губы. – Но вы всё равно не имеете права решать за меня!
– А если бы я сразу сказал, что в том гробу нет твоего папаши? Ты бы всё равно захотела посмотреть, как его закапывают?
Вскидываю на него взгляд. Не верю своим ушам.
– Что значит «нет»?
– Ну, вернее, тело-то, конечно, было, но не папулино. И значит это, что его так называемая гибель, а он, если ты не знала, разбился в вертолёте, не более, чем пыль в глаза. Нет, массовка, включая пилота, помощника Олега и неустановленного беднягу, сыгравшего роль твоего папаши, действительно погибла, но вот сам он благополучно свалил. Этот наитупейший приём, к которому прибегают только конченные дегенераты, готовые расписаться в своей полной несостоятельности, называется инсценировкой собственной смерти. Примитивный способ трусливо убежать от проблем вместо того, чтобы нормально их порешать. Не знала о таком?
– Откуда… С чего вы это всё взяли?
– Взял, Лина, – кивает Глеб, делая новый глоток вина, – взял. Больше того скажу – именно от меня твой папаша и слился, хотя я давал ему время решить вопрос иначе. Авторитетно. По-мужски. Он мог бы пожертвовать своей должностью и большей частью награбленного за годы госслужбы, но при этом избавить от проблем тебя, однако не счёл необходимым. Кстати, на тебя у него тоже были грандиозные планы, но он распрощался даже с ними, ради ещё более, – кавычки пальцами, – гениального плана. И теперь сидит где-нибудь, как ссаная крыса в подполе, и считает себя умнее всех, потому что ему даже в голову не приходит, что его гениальная схема уже у меня в кармане.