Шива. Путь домой. книга 1.

Глава 5. Заложники Грома

Утром, едва приоткрыв входную дверь, чтобы впустить в дом прохладу нового дня, мы замерли на пороге. Во дворе, прямо посреди участка, стоял чёрный вороной конь — величественный и в то же время пугающе непредсказуемый. Едва заметив нас, он вскинул голову, грозно подкидывая задние ноги, будто бросая вызов самому воздуху вокруг. Земля дрогнула под его копытами, а в этом резком, нервном движении читалась не злоба, а паника — он сам был не рад оказаться в чужом дворе, среди незнакомых людей.

— А‑ааа! — резко вскрикнула я, и мы со старшим сыном, не сговариваясь, метнулись обратно в дом, будто за этой деревянной дверью пряталась невидимая защита.

— Вы чего? — удивлённо спросила Мангалика, которая как раз разливала по чашкам горячий чай; пар поднимался над кружками, смешиваясь с утренним светом, и вся эта бытовая картина казалась теперь какой‑то нелепой, почти абсурдной рядом с тем, что творилось за порогом.

— Там конь во дворе! Как мы к машине подойдём? Он видит нас — и сразу начинает метаться, бегать по двору! Я его боюсь! — выпалила я, прижимая ладони к груди, словно так можно было унять бешено колотящееся сердце.

— Я его тоже боюсь! — тихо, но твёрдо добавил Ник, стоя рядом и вжимая голову в плечи, будто надеялся стать меньше и незаметнее.

— Как‑то никто не подумал об этом обстоятельстве… — пробормотала я, ходя по кухне и невольно задавая вопрос самой себе вслух: — Как теперь Еситу в школу вести? До машины‑то мы, может, и добежим, а вот открыть ворота… Кто это сделает, если он тут носится, как гроза по небу?

Так в тот день средняя дочь не пошла в школу. Мы оказались заложниками собственного плана, пленниками той самой «волшебной газонокосилки», которая теперь казалась не решением, а новой бедой. Добраться до машины у нас с Ником всё же получилось — мы выжидали, когда конь забежит за противоположный угол дома, и в тот самый миг, пока его не было видно, выскочили, пригнувшись, будто под обстрелом. А потом, едва захлопнув дверцы, снова выждали, и, как только он скрылся из виду, рванули обратно к крыльцу и нырнули в дом.

Весь день мы были заперты в собственном доме — но не в тягостном заточении, а в каком‑то странном, почти уютном укрытии. Мы открывали окна, вдыхая дивный горный воздух, напоённый запахом хвои, влажной земли и едва уловимой горечью первых весенних трав. И сквозь рамы наблюдали, как коняшка, понемногу успокоившись, щиплет травку в нашем дворе. Он уже не метался, а бродил медленно, осторожно, будто и сам пытался привыкнуть к этому месту. Его чёрные перья отливали тёмно‑синим в лучах солнца, а каждое движение было одновременно грациозным и неуклюжим — словно он всё ещё не верил, что здесь можно просто есть траву и не ждать опасности.

А вечером, когда небо окрасилось в глубокие фиолетовые и розовые тона, после работы пришёл Лео. Он уверенно подошёл к коню, тихо позвал его каким‑то своим, особым словом, вывел со двора и повёл к сараю. И в этот момент мы впервые за день вышли на улицу — в прохладный мартовский вечер, когда воздух был таким прозрачным, что казалось, можно разглядеть каждую пылинку, плывущую в последних лучах заката.

Мы стояли у порога, чувствуя, как свобода медленно, но верно возвращается в наши дни, и пили горячий чай, смакуя каждый глоток, будто он был приправлен облегчением.

— М‑да… Может, косилку купим, чем вот так сидеть дома? — негромко сказала мама, глядя куда‑то вдаль, туда, где исчезали последние отсветы дня.

— Думаю, купим! — ответила я, глядя на неё и улыбаясь. В этой улыбке было и облегчение, и тихая ирония над нашими утренними страхами, и благодарность за то, что день всё‑таки закончился спокойно.

Но все эти обстоятельства — высокая сухая трава, чёрный конь, который метался по двору, сосед‑хозяин этого коня — всё это сплеталось в одну причудливую нить, будто было создано не случайно, а ради одной интересной истории, которой ещё только предстояло развернуться.

Глава 6. Лео и Гром

Мы были новыми жильцами этой улицы — чужаками, пусть и не враждебными, а просто ещё не вписанными в местный узор жизни. Вокруг было мало домов: в общей сложности, может, восемь, а может, десять дворов по округе. Наш дом стоял на самом верху, и с двух сторон мимо него проходила дорога, по которой все двигались на своих машинах, поднимаясь и спускаясь по серпантину, будто по жилам этого горного края.

Здесь всё было иначе, не как в холодном душой городе, где приветствие — редкость, а взгляд прохожего — случайность. Тут люди улыбались, все здоровались, интересовались, как мы устроились, откуда приехали, что думаем о здешних местах. Мы ещё не привыкли к такой открытости, к этому почти родственному вниманию, от которого поначалу становилось неловко, будто ты стоишь в чужой кухне без приглашения. Тем не менее каждый день мы выходили за порог — и тут же попадали в этот бесконечный обмен поклонами. Все проезжали мимо нас, и голова только и успевала кланяться в ответ, а губы привычно шептали: «Здравствуйте!»

Я ходила по району нарочито неприметно, словно пряталась в собственной одежде. Голубая куртка, рваная на рукаве, чёрные лосины, сапоги, шапка вишнёвого цвета — и всегда ненакрашенная. Я знала, что такое быть красивой, знала, как это может работать и как может ранить. Знала, как не любят красивых одиноких женщин — не из злобы, а из какой-то инстинктивной настороженности, будто красота — это уже заявление, которое не все готовы услышать. Поэтому я и ходила как чушок, прячась за небрежностью, будто так можно было стать невидимкой и просто спокойно жить.

Сосед‑рыбак, тот самый, кто был хозяином вороного коня Грома, каждое утро поднимался со своей охотничьей собакой с нижней улицы. Он выводил Грома и привязывал его на соседнем участке, будто отдавая дань какому‑то неписаному распорядку дня. Мы здоровались, а потом, бывало, останавливались у моего забора, чтобы перекинуться парой фраз.

Лео всегда казался немного грустным, будто носил в себе целую галерею невысказанных историй. За натянутой улыбкой пряталась глубокая, незажившая рана — а может, и не одна. Одетый в рабочую робу защитного, военного окраса, он всегда пах рыбой и морем, этим особенным запахом соли, ветра и тяжёлого труда, который въедается в ткань, в кожу, в саму походку. Лео стал моим первым знакомым на районе, и в этом было что‑то утешительное: будто, зная его, я понемногу начинала узнавать и эти горы, и эту землю.

Вечерами я ждала его, высматривая в окнах, когда он поднимется к коню. Мне нужны были не только ответы на бытовые вопросы — где почта, где купить то или другое, номер электрика, сантехника, кондиционерщика. Мне хотелось подольше побыть рядом с ним, поймать в его коротких фразах что‑то большее, чем просто слова. Каждый раз, когда он появлялся, я будто собирала по крупицам его мир: как он говорит, как смотрит, как прячет усталость за привычным «всё нормально».

Лео работал на море, на «шестьдесят шестой» марке машины: поднимал катера, тянул сети, вылавливал рыбу. Потом они сортировали улов и сами же продавали его на местном рынке. Излишками он стал делиться с нами. То принесёт форели, то барабули, то какой‑нибудь редкой мелкой рыбы, которую я раньше и не видела. И вот однажды вечером он позвонил на мой телефон и срочно попросил выйти во двор.

Было темно. В нашем дворе ещё не провели освещение, и ночь лежала на земле плотным покрывалом, скрадывая очертания забора, кустов, тропинки. Я шла по слякоти, чавкая грязью, и единственным ориентиром был его налобный фонарь — яркое жёлтое пятно, плывущее в темноте, будто маленький заблудившийся светлячок.

— На! Попробуйте! Это деликатес! — протянул он мне трёхлитровый баллон, внутри которого что‑то тёмно‑коричневое, густое, почти живое, перекатывалось при каждом движении.

— Что это? Как готовить это? — спросила я, чувствуя, как любопытство борется с лёгкой тревогой.

— Это печень ската. В интернете посмотри, там есть рецепты, — улыбнулся он, и в свете фонаря его глаза казались особенно яркими, жёлтыми, как у волка, будто в них отражался сам ночной свет.

— Хорошо, спасибо, — сказала я, прижимая банку к себе, как что‑то ценное, и помчалась домой, чтобы показать домашним эту диковинку.

Ох, и намучилась я с этим деликатесом. Сколько ни старалась, приготовить из печени ската что‑то по‑настоящему вкусное у меня так и не вышло. У неё был очень сильный, въедливый запах — такой, будто в нём смешалась сама глубина моря и что‑то давно забытое, почти запретное. И этот запах ни при какой обработке никуда не девался: он пропитывал кухню, оседал на стенах, цеплялся за одежду. Дом провонял им насквозь, и дети, проходя мимо, морщились и старались дышать через раз, а уж о том, чтобы попробовать, — и речи не шло. Они с опаской поглядывали на кастрюлю, будто ожидали, что оттуда вот‑вот вылезет что‑то незнакомое и живое. В общем, из этого ничего у меня не вышло, но даже эта неудача почему‑то не казалась провалом. Скорее, ещё одной маленькой историей, которая теперь принадлежала нашему дому.

Мне было любопытно попробовать новые, неизвестные виды рыб, о которых рассказывал Лео. Но ещё больше меня тянуло к тому, что пряталось у него внутри. То, что он так старательно скрывал глубоко в себе, я хотела узнать. Не вытрясти, не выпросить, а просто однажды увидеть, как он сам чуть приоткроет эту дверь и позволит заглянуть внутрь.

Каждый день я время от времени поглядывала в окно, высматривая, пришёл он или нет. Смотрела, поставил ли он коня, ведёт ли его из сарая, кормит ли, поправляет ли упряжь. Наблюдала, как он двигается рядом с Громом — спокойно, уверенно, будто между ними есть какой‑то свой, молчаливый договор.

Гром был конём с характером. Стоило ему выйти из сарая — и он тут же срывался в галоп, нёсся по улице, подпрыгивал, будто хотел достать копытами до неба. Мы всей семьёй прилипали к окну, заворожённые этой вспышкой энергии, этим чистым, необузданным движением. Даже мамка увлеклась этой картиной: стояла рядом, щурилась, улыбалась и тихонько говорила: «Ну и красавец же, господи…»

Нам нравилось в течение дня смотреть на вороного, игривого коня: как он падает на спину и чешет её о землю, будто сбрасывает с себя что‑то лишнее; как настороженно косит глазом на других лошадей, которые гуляли по району; как вдруг замирает, прислушиваясь к ветру, будто слышит в нём чей‑то далёкий зов. Природа этого района, жизнь Грома и Лео постепенно становились частью нашей жизни — не фоном, а чем‑то важным, почти родным, тем, что помогало нам чувствовать: мы здесь не чужие.

Глава 7. Шивалингам

Наш дом стоял на горе — словно на краю мира, отгороженный от суеты расстоянием и высотой. Чтобы попасть в город, нужно было спуститься вниз метров на восемьсот. И стоило преодолеть этот путь, как ты оказывался в самой гуще человеческой жизни: шумные рынки, аптеки, магазины, гул голосов, запахи жарящегося шашлыка, смешанные с автомобильными выхлопами. Пешком вниз идти было легко — но подниматься обратно с тяжёлыми пакетами, набитыми продуктами, оказалось совсем непросто. В первые дни мы, запыхавшись, останавливались через каждые двадцать шагов, хватая воздух ртом, будто он вдруг стал густым и тяжёлым. Со временем дыхание выровнялось, ноги привыкли, и подъём уже не казался испытанием — он стал частью ритма нашей новой жизни.

Но, честно говоря, в город я не стремилась. Меня куда больше умиляли виды из окна и со двора: крутые склоны, тёмные леса, уходящие вдаль, и туман, который по утрам переваливал через хребет, медленно приближался к окнам и застилал всё вокруг своей густой белой пеленой. Мы стояли у стекла, всматривались в эту молочную завесу, пытаясь разглядеть очертания соседних домов, и чувствовали себя будто на острове, отрезанном от остального мира.

Город лежал внизу, как на ладони: видны были все улицы, все машины, ползущие по дорогам, и даже пешеходы. А если взять бинокль, можно было разглядеть, как дочка идёт в школу или возвращается из неё — маленькая фигурка среди других, но для нас самая важная. Ночью Луна поднималась из‑за хребта, неторопливо переваливала за бугор, а потом её сменяло солнце. Ранним утром, выходя на улицу, можно было собрать в ладони росу — холодную, прозрачную, пахнущую травой и свежестью, — и напиться прямо с ладоней. Трава лежала мокрая, будто после дождя, хотя дождя не было: это просто земля отдавала ночной холод в виде росы. Холодный вечерний воздух сменял жарко палящий день, а зелень, дикий лес вокруг со своими обитателями — всё это теперь стало нашей жизнью.

И мы назвали это место Кайлас. Не всерьёз, конечно, а с лёгкой улыбкой, как будто играя в свою маленькую легенду. Нам нравилось думать, что мы живём на Кайласе — там, где обитель Шивы. Шутили, что вся эта местность — подобие священной горы, не хватает только Шивалингама, не хватает самого Шивы. И однажды эта шутка перестала быть просто шуткой.

Я определилась с местом, где будет стоять Шивалингам. Оно само просилось об этом: небольшая ровная площадка чуть в стороне от дома, откуда открывался вид на долину, а ветер, гулявший по склону, будто очищал пространство вокруг. Мы приступили к строительству. Месили местную глину, замешивали её с сухой травой — она придавала смеси цепкость, не давала ей рассыпаться. Работали сквозь весенний холод и сильный ветер, который забирался под куртки, щипал щёки и пытался сбить с ритма.

В ходе работы стали замечать удивительные вещи. Вода, в которой мы замачивали глину, была очень холодной — такой, что от одного взгляда на неё пальцы начинали ныть. Но стоило опустить руки в эту воду, как она вдруг становилась тёплой. Сначала мы думали, что это обман чувств, игра уставшего тела. Но потом стали экспериментировать: я и дочка Есита вновь и вновь наливали более холодную воду, почти ледяную, и каждый раз, опуская руки, ощущали, что она тёплая. Это было странно, необъяснимо, но совершенно реально.

Однажды, проводя ладонью по сырой глине, я вдруг почувствовала, что касаюсь не просто материала, а чего‑то живого. В голове мелькнула мысль: «Я касаюсь своего мужа». Она пришла так внезапно, что я замерла, осеклась, задумалась, пытаясь поймать ускользающий смысл. Потом встряхнула головой, отогнала эту мысль и продолжила лепить, замешивать, придавать форму.

Ползала на коленях, задавая очертания Шивалингаму, а сын снимал нас на видео. Он комментировал запись, не скрывая скепсиса:

— По факту сейчас мы видим размазню! — сказал он, водя камерой по неровной массе глины.

— Ты видишь размазню, а я — основание Шивалингама, — ответила я, не отрываясь от работы. — Так и в жизни: одни в говне видят говно, а другие — удобрение.

— Хм! Мама, ты всегда знаешь, как одной фразой закинуть меня на лопатки. Я запомню это твоё учение! — рассмеялся он, и в этом смехе было и признание, и уважение, и что‑то ещё, тёплое, семейное.

Вся семья старалась, каждый приложил руку к строительству Шивалингама: кто‑то месил глину, кто‑то приносил воду, кто‑то держал ткань, чтобы защитить ещё сырую поверхность от ветра. Но одного дня не хватило. Нужно было подождать, пока он подсохнет, чтобы нанести гидроизоляцию. Да и форма ещё не была доведена до конца.

После дневного труда ночью я проснулась от пения мантр — они звучали прямо в моей голове, громко, отчётливо, будто кто‑то включил невидимую запись на полную громкость. Я была уже полностью пробудившейся, но музыка не прекращалась. Лунный свет заливал комнату, и на стене лежала тень — огромная, чёткая, похожая на силуэт Шивалингама. Я хотела сфотографировать её, но мой телефон не поддерживал функцию ночной съёмки. Тогда я пошла в соседнюю комнату, разбудила мамку, привела её в свою спальню и, показывая на тень, спросила:

— Что ты видишь?

— Тень Шивалингама, — спокойно ответила она, будто в этом не было ничего странного.

— Я не могу уснуть. В моей голове звучат мантры, и я не могу заставить их замолчать. Что это всё значит? Я ещё ничего не знаю о Шиве. Совсем недавно Кришна велел мне идти с Шивой до конца, сказав, что так лучше для моего духовного роста. Для тени нужен предмет… Как появилась эта тень, если Шивалингама ещё нет? Отчего она? — спрашивала я, и голос мой дрожал от смеси тревоги и любопытства.

Мангалика только пожала плечами. Мантры продолжали звучать, не давая мне сомкнуть глаз, и я просто сидела и созерцала рассвет, позволяя ему медленно стирать тени со стен.

Пока Шивалингам сох, мы не могли продолжить работу над формой. Ждали, да и, честно говоря, было лень. На улице по‑прежнему было слишком холодно, и я перестала торопиться. Так прошла первая неделя, и мы больше не притрагивались к нему.

А потом, на рассвете, я вновь проснулась — точнее, меня кто‑то разбудил. В тишине комнаты прозвучали слова: «Достигни Шивы!» Голос был не совсем женский и не совсем мужской — он будто принадлежал самому пространству. Я открыла глаза, чувствуя, как внутри поднимается волна понимания: кто‑то настойчиво подталкивал меня к тому, чтобы завершить Шивалингам. Но я всё равно не приступила к работе.

Спустя ещё неделю я вышла на улицу, посмотрела на недостроенный Шивалингам, вздрогнула от холода и вернулась домой со словами:

— Неа! Там слишком холодно. Продолжим делать, когда будет потеплее.

Кто‑то торопился, подавал мне знаки, но я их игнорировала. И вот, на третью неделю простоя, мне приснился мой покойный дед, отец матери. Во сне я стояла на кухне и, выглядывая в окно, увидела его. Перед домом возвышался огромный недостроенный Шивалингам, а дед, одетый в старую фуфайку, копал рвы вокруг него, стараясь закончить как можно скорее. Он откидывал землю лопатой, время от времени останавливался, вытирал потный лоб рукавом и снова брался за работу. Сердце сжалось от жалости, и я крикнула:

— Дедушка, пошли есть. Хватит уже. Ты так много сделал!

— Надо закончить Шивалингам! — резко ответил он, не поднимая головы, и продолжил копать, будто от этого зависело что‑то очень важное.

Проснувшись, я долго лежала, обдумывая этот сон. Он не отпускал, тянул за собой какой‑то скрытый смысл, который я пока не могла ухватить. Наконец, села на кровати и сказала:

— Мамк, мне снился дед.

— Какой? — спросила она, поправляя платок.

— Твой отец. Он делал Шивалингам и торопился его завершить. Это меня напрягает.

— Тогда, значит, и нам надо поторопиться, — спокойно сказала она. — Никто не знает, для чего мы вообще его делаем. Но если дед торопится, значит, есть причина.

В тот же день мы снова взялись за дело и придали Шивалингаму основную форму. И вновь стали ждать, когда он подсохнет. Когда глина окончательно затвердела, мы нанесли на него несколько слоёв гидроизоляции, чтобы защитить от дождей и ветра. Потом покрасили в чёрный цвет, начертили три белые линии и поставили красную точку, символизирующую третий глаз.

Теперь у нас был свой Кайлас, был Шива в форме Шивалингама — и были мы: я, Мангалика — моя мать, Ник — старший сын, Есита — средняя дочь и младшая Модага. И в этом маленьком, но таком важном ритуале чувствовалось что‑то большее, чем просто строительство: будто мы не просто лепили камень из глины, а создавали пространство, где можно было услышать тихий голос мира.

Глава 8. Рогатый

Шли обычные дни в Лооустоуне — размеренные, наполненные привычными делами, в которых постепенно растворялась городская суета. Шивалингам был полностью завершён: он стоял на отведённом ему месте — чёрный, строгий, с тремя белыми полосами и красной точкой, словно застывшим взглядом, устремлённым в бесконечность. Вечерами я, как обычно, преподавала в интернете китайскую медицину, а потом медитировала вместе с группой. И в одной из таких медитаций случилось нечто странное: я смотрела на свой Шивалингам, и вдруг красная точка на нём вспыхнула, загорелась изнутри, и из неё вырвался тонкий красный луч. Третий глаз Шивы открылся.

Я вышла из медитации и, стараясь скрыть лёгкое замешательство за улыбкой, сказала группе:

— Странно… Сейчас в медитации я видела, что глаз Шивы на моём Шивалингаме открылся. Шива что, испепелить меня хочет? — и рассмеялась, будто это была просто забавная фантазия. Но в груди всё равно шевельнулось что‑то тревожное — будто мир на секунду приоткрыл завесу, показав то, что обычно скрыто.

На следующий день к нашему двору подъехала машина, из которой вышли двое мужчин. Я сидела рядом с Шивалингамом и тихо пела мантры, чувствуя, как ритм слов выравнивает дыхание и успокаивает мысли. Один из мужчин, остановив машину, вышел и обратился ко мне:

— Девушка, здравствуйте! Вам рабочие не нужны? Мы люди верующие, ребята есть у нас без работы, мы могли бы вам помочь.

Я тут же встала и подошла к забору со стороны двора, чувствуя, что помощь нам действительно нужна.

— Да, нам нужна помощь. Мы хотим дом обшить снизу. Сможете?

— Конечно, сможем. Мы люди верующие. Вот одной женщине помогли за очень дёшево: она одна, и ребята всё ей сделали в полцены. А вы, случаем, не знаете, здесь дом снять или купить можно поблизости? — он немного замялся, будто подбирая слова, и добавил: — Я вообще бывший наркоман, мой Бог спас меня. Вам тоже рекомендую примкнуть к нему: он единственный и самый настоящий Бог.

Когда он наконец сделал паузу, дав мне возможность вставить хоть слово, я молча показала рукой на Шивалингам и спокойно сказала: