Шива. Путь домой. книга 1.
- -
- 100%
- +
— Мой Бог — Шива.
— Я не знаю никаких Шив. Знаю, что Бог только один. Он пролил за меня свою кровь. А твой Шив что сделал для тебя? — в его голосе звучала не столько злость, сколько отчаянная потребность убедить, доказать, что его путь — единственно верный.
В этот момент я поняла, что ответ ему не нужен: это был не разговор, а исповедь, облечённая в форму спора. Участвовать в религиозном поединке мне не хотелось, поэтому я просто перевела тему на то, что было действительно важно:
— Вы сможете завтра приехать? Мы обсудим, что нам надо, а вы просчитаете смету.
— Договорились. Завтра я подъеду к вам с человеком, — кивнул он, и в этом кивке было что‑то упрямое, будто он всё ещё надеялся позже вернуться к прерванному разговору.
На следующий день он, как и обещал, приехал — на этот раз с электриком. Мы прошли на кухню, сели за круглый стол, и сначала перемолвились парой слов о ремонте: обсудили доски, утеплитель, примерные объёмы работ. Но вскоре разговор снова свернул на религию.
— Ну вот после смерти ты куда попадёшь? — спросил он, глядя на меня пристально, будто от моего ответа зависело что‑то очень важное.
— Домой, — ответила я, не раздумывая.
— Куда? Куда это домой? В рай или в ад? Вот мой Бог уже пролил кровь за меня. Я попаду в рай. Что бы я тут ни делал, мой Бог искупил за меня все грехи и излил свою кровь, — он говорил быстро, горячо, будто боялся, что если остановится хоть на секунду, то потеряет эту уверенность.
— Я пойду домой. Мне надо только туда. В мир звука и света. Там, где моя божественная форма, — сказала я, стараясь говорить мягко, без вызова.
Руслан крутил головой, рассматривая образы Кришны, Шивы, Ганеши, Махакалы, которые смотрели на нас со стен, будто молчаливые свидетели этого разговора.
— На картинках кто это? Твои боги? — спросил он, кивая на картины с Кришной.
— Это Кришна и его жена Радха.
— Так он нечистый. Твой бог нечестивый. Он спутан с женщиной, — усмехнулся он, а второй парень, электрик, всё это время сидел молча, будто стараясь стать незаметным.
— Радха — богиня. А ты, Руслан, делаешь быстрые выводы. Ты веришь в то, во что веришь. Позволяй и другим верить в то, во что верят они, — сказала я спокойно, но в голосе уже слышалась усталость от этого бесконечного спора.
— Ну просто мой Бог — он бог ревнивый. И он сказал мне, что он истина и только он. Он не разрешает верить в других богов и за это может покарать, — продолжал Руслан, будто не слыша моих слов.
Я много раз пыталась закрыть этот диалог, но он всё продолжал и продолжал спрашивать, твердить свои истины, словно пытаясь пробить невидимую стену между нашими мирами.
— Мой бог помог мне избавиться от наркотиков, теперь я помогаю другим справиться и наладить жизнь. Всё, что у меня есть, — это всё благодаря ему. Ты не тем путём идёшь. Нет твоего бога, — говорил он с такой уверенностью, что становилось почти больно: он не видел в моих убеждениях ничего, кроме заблуждения.
— Пусть будет каждому по его вере. Оставайся со своими убеждениями, я останусь со своими, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается тихая волна сопротивления — не к нему, а к самой необходимости оправдываться за то, во что я верю.
Тут у Мангалики лопнуло терпение. Она сидела в стороне, слушала этот разговор, и теперь её голос прозвучал твёрдо, без злобы, но с такой силой, что даже Руслан на секунду замолчал:
— Я со стороны слушала ваш разговор, и одно стало очевидно: ты неспокоен и не блещешь теплом. Ты, слушая её ответы, не принимаешь её свободы верить в того бога, которого она выбрала себе сама. Ты с мусульманами попробуй так говорить? То, что она терпимо выслушала тебя, — уже это достойно уважения, а не того, чтобы просто навязывать свою религию! — хмыкнула она, и в её словах было столько спокойной силы, что комната будто стала чуть просторнее.
Тогда тот парень, что был электриком, наконец заговорил:
— Руслан, я читал «Бхагавад‑гиту», это писания Кришны, и там много полезного. Оставь эту тему. Каждый выбирает сам, какой религии следовать.
— Хорошо, — нехотя согласился Руслан и, немного помолчав, обратился ко мне с новым предложением, на первый взгляд безобидным: — Можно я благословлю вас?
— Да, можно, — ответила я. В тот момент я не видела в этом ничего опасного, не чувствовала угрозы — просто жест доброй воли, пусть и окрашенный чужими убеждениями.
В то же мгновение он произнёс слова благословения и ушёл. Когда он благословил нас, я решила посмотреть на их Бога своим третьим глазом — ведь он был одним из моих учителей, и мы с ним были знакомы. Я смогу узнать своего учителя.
Мой третий глаз открылся, и я присмотрелась. И вместо Бога увидела рогатого. Его образ был словно надет, как маскарадный костюм: в некоторых местах ткань «костюма» истончалась, и сквозь неё проглядывал истинный облик — тёмный, рогатый, чужой. Рогатый понял, что я увидела его истинный облик. Мне стало ясно: увиденное мною компрометирует его. Он не хотел, чтобы я кому‑то рассказала о его истинной форме: поверив моим словам, кто‑то мог бы усомниться в нём, а люди и их вера в него были ему очень нужны. На кону стояла его истина, и я была прямой угрозой, возможной разоблачительницей.
Теперь нас ждала череда событий. Он придёт к нам в дом — а разрешение мы ему дали, когда позволили благословить нас. Благословение — это вход. Разрешение открыть двери в ваш дом, в вашу жизнь. И Рогатый его получил.
Вечером на занятиях в школе Кимнаро я рассказала о случившемся ученикам. Их лица становились серьёзными, кто‑то кивал, будто узнавая в моём рассказе что‑то давно знакомое, а кто‑то просто слушал, стараясь не пропустить ни слова.
Занятия закончились, домашние готовились ко сну. Но ближе к полуночи в доме начали происходить странные вещи. То стул вдруг падал без видимой причины, то подушка с дивана медленно сползала и падала на пол. Дверцы кухонной мебели открывались сами собой, медленно, со скрипом, будто кто‑то осторожно их трогал. Мы поначалу не обращали особого внимания: каждый занимался своим делом, списывая всё на усталость, на старые петли, на случайность. Но потом раздался резкий грохот: кто‑то невидимый ударил по тарелкам, стоявшим на полке, и они, звеня, разбивались прямо на месте.
В тот момент я поняла: к нам пришёл Рогатый.
Я зашла в комнату матери и детей и позвала их на кухню. Собравшись в одной комнате, мы запели мантры — Шиве, Кришне, Махакале. Их голоса, пусть и дрожащие от страха, сплетались с моим, создавая невидимую защиту, тонкую стену из звука и веры.
Дети смогли увидеть его: стоящего в коридоре, тёмного, рогатого, с тяжёлой, давящей аурой. Они испугались — и это было естественно. Но даже этот страх я постаралась превратить в урок.
— Дети, чего вы боитесь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, уверенно. — Если стулья начнут двигаться, садитесь на них и катайтесь! — я улыбнулась, пытаясь развеять ужас смехом.
Есита рассмеялась сквозь слёзы, и этот смех был как глоток свежего воздуха.
— В кого вы верите? В него? Потому что он пугает вас? Нет его! Есть только Кришна, Шива, Вишну… — продолжала я, повторяя эти имена, как щит, как заклинание, способное удержать тьму на расстоянии.
Глава 9. Безумный дед
Утром следующего дня мы с Мангаликой решили поехать на Цаник — в те самые места, где вдоль речных берегов, пробиваясь сквозь прошлогоднюю листву, только-только проклевывалась черемша. Мне очень хотелось её найти. Для меня это была не просто трава, а живая память о старых рецептах, о тепле дома, о силе, которую можно собрать в горсть зелёных стеблей. Я знала: настоящую пользу несёт только та черемша, что едва показалась из земли — тонкие зелёные побеги, ещё хрупкие, но уже полные терпкого, острого сока. Именно в них — вся кладезь полезных свойств. На рынке продавали совсем другую: листья уже вытягивались на десять, а то и пятнадцать сантиметров, становились грубее, теряли ту самую первозданную остроту. В них не было ни той терпкости, ни той силы, что живёт в первых ростках. Поэтому для меня было важно не купить, а именно собрать — своими руками, в нужном месте, в нужный час.
На поиски черемши в тот день мы отправились на Цаник, в сторону центрального Сочи. Утро выдалось прохладным, воздух был прозрачным, звенящим, будто вымытым ночным дождём. Я вышла из дома к машине и вдруг заметила: переднее колесо спущено. Оно не просто потеряло воздух — оно словно устало держаться, опустилось, прижалось к асфальту, будто намекая: «Не торопись». Это был первый неблагоприятный знак, тихий шёпот мира, предупреждавший, что впереди нас ждут какие-то непредвиденные обстоятельства.
Мангалика, увидев это, остановилась рядом, нахмурилась и тихо сказала:
— У меня какое-то плохое чувство… Может, не поедем на Цаник сегодня?
— Я тоже что-то ощущаю, — призналась я, чувствуя, как внутри шевелится тревога, похожая на холодную тень. — Но я даю своё согласие столкнуться с этими непредвиденными обстоятельствами. Пусть будет то, что будет.
Я завела автомобиль. Со спущенным колесом мы медленно, осторожно докатились до ближайшего соседского дома на нижней улице и обратились к соседу за помощью. Он молча взял насос, накачал колесо — не спеша, будто тоже чувствовал, что торопиться не стоит. Его движения были размеренными, почти ритуальными. Когда шина снова стала круглой и упругой, он посмотрел на нас и тихо сказал:
— Аккуратнее там. Дорога нынче злая.
Мы поблагодарили его и поехали дальше, к СТО, чтобы всё сделать как надо. После ремонта шины мы наконец покатили в сторону Цаника.
Дорога петляла серпантином, цепляясь за склоны, и я всё время размышляла внутри себя, обращаясь к Кришне: «Кришна, я знаю, что-то сегодня должно произойти. Я не знаю, что именно, но ощущаю присутствие тревоги — будто воздух стал тяжелее, а тишина — насторожённее. Что-то вот-вот случится. Кришна, я готова столкнуться со всем, что уготовано мне. Я буду тщательно проживать то, что будет происходить со мной, не отворачиваясь, не прячась».
Путь занимал минут сорок. Когда мы начали спуск на Цаник, солнце уже поднялось выше, но в ущельях ещё держалась утренняя прохлада, оседая на камнях и траве мелкой, почти невидимой росой. Мы доехали до первой смотровой площадки и аккуратно припарковали машину в небольшом закутке, где она не мешала проезду. Вокруг шумел лес, ветер перебирал ветки, и казалось, что сам воздух здесь был другим — более густым, более древним.
В метрах ста от нас пожилой мужчина сел в машину марки «Нива» и, тронувшись, начал подниматься в нашу сторону. Я вышла ему навстречу, подняв руку, чтобы остановить его, и хотела просто спросить: «Мешаем ли мы вам? Могу ли я оставить тут машину?» — вежливо, спокойно, чтобы избежать недоразумений.
Машина с пожилым человеком приблизилась ко мне. Но он, не обращая внимания на то, что я машу ему, будто не видя меня вовсе, припарковался впритык сзади к моей машине, полностью перекрыв нам выезд. Дверь распахнулась, и из салона вышел скрюченный, безумный и беззубый дед — с перекошенным лицом, будто сошедшим с кадра из фильма ужасов. Его фигура казалась неестественно изогнутой, будто годы и злость скрутили его изнутри. Он начал орать, голос его был хриплым, надрывным, полным какой-то горькой, ядовитой силы:
— Вот теперь вы стойте здесь сколько хотите! Ха‑ха! Ставите тут машины! Я пошёл домой! — и, уходя, демонстративно харкнул на землю.
Я вновь обратилась к нему, стараясь сохранить голос ровным, хотя внутри всё дрожало от несправедливости:
— Я вышла к вам навстречу, махнула рукой, хотела остановить вас, спросить, не мешаю ли я вам! — в моём голосе звучало не столько возмущение, сколько удивление — как можно не заметить протянутую руку, не услышать тихий вопрос?
Он остановился, резко развернулся и снова пошёл в нашу сторону — теперь уже нарочно, будто наслаждаясь тем, как мы сжимаемся от его криков. Он корчился, дёргался, выкрикивал гадости, сыпал оскорблениями в мой адрес и в адрес Мангалики. Слова его были острыми, но не они ранили меня сильнее всего. Меня задевало другое: на простую вежливость, на попытку договориться, на человеческое «можно ли?», он отвечал такой грубой, неприкрытой злобой, будто сама доброта была для него оскорблением.
С глаз у меня полились слёзы — не от страха, а от этой несправедливости, от того, как легко можно растоптать простое человеческое тепло. И тогда, всей своей душой, я крикнула ему, и голос мой разнёсся по ущелью, отражаясь от скал, становясь громче, чем я сама:
— Я проклинаю тебя! Чтобы твои колени отказали, чтобы ни один врач не смог вылечить тебя! За то, что ты оскорбил женщин, за это я проклинаю тебя!
В этот момент из дома вышла его жена. Она подошла к нам, качая головой, и заговорила спокойно, будто пыталась погасить разгоревшийся огонь:
— Девушка, ну что вы кричите? Зачем вы тут оставляете свои машины? Мы тут живём, а вы приезжаете и ставите машины…
— Я остановила машину в лесу! Далеко от вашего дома! Я остановила твоего мужа, чтобы спросить, могу ли я оставить машину тут. Я была вежлива. И что? Что я получила на вежливость? Что? — голос мой дрожал, но я не опускала глаз.
Она продолжала, будто не слыша моих слов:
— Девушка, ну что вы кричите? Успокойтесь!
— Нет! Пусть все ваши соседи знают о том, что случилось рядом с вашим домом. Пусть все слышат, что на вежливость сегодня две женщины получили столько оскорблений! — я кричала на весь Цаник, и в этом крике была не только боль, но и потребность быть услышанной, быть признанной в своём праве на уважение.
Дед не угомонился. Он завёл свою машину и начал медленно, нарочно надвигаться на наш автомобиль, грозя столкнуть его с обрыва, перед которым мы остановились. Его «Нива» ползла вперёд, бампер к бамперу, и этот медленный, расчётливый напор был страшнее любого крика.
— Я скину вас сейчас в обрыв! — орал он, и в его глазах горело что-то дикое, неукротимое.
Его жена подбежала и встала между машинами, пытаясь остановить этот безумие, но дед продолжал давить, сдавливая между бамперами её ноги. В этот момент, понимая, что ситуация выходит из-под контроля, я достала телефон и позвонила в полицию. Одновременно с этим я шептала про себя, просила помощи у Шивы и Кришны, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Дед услышал, как я говорю с диспетчером, как мне отвечают, что патруль срочно выезжает, и вдруг будто сдулся. Он быстро отошёл, спрятался, а потом и вовсе исчез. Осталась рядом с нами только его жена.
Уже через семь‑десять минут приехали ППС и ГАИ. Дед вышел из кустов, и лицо его вмиг стало другим — мягким, почти ангельским, будто он и не кричал минуту назад, не грозил сбросить нас с обрыва.
— Красавица! Ну что ты наговариваешь на дедушку? — обратился он ко мне, растягивая губы в улыбке, которая не касалась глаз.
Я глянула на него холодно, без страха, и напомнила:
— Когда я стала красавицей у тебя? Машина твоя почему мою подпёрла?
Дед уже не мог держать своего демона внутри. Он снова вспыхнул, начал кричать, сыпать матом, уверять, что это я его оскорбляла, что я прикинулась жертвой. Внутри меня вспыхнуло пламя возмущения, и я крикнула:
— Поклянись, что я обзывала тебя! Поклянись!
Полицейские подбежали ко мне, стараясь успокоить, но я стояла твёрдо. Дед, услышав мои слова, вдруг испугался — будто понял, что зашёл слишком далеко, что теперь придётся отвечать не только словами. Он спрятался за своей машиной, сжавшись, словно пытаясь стать меньше.
Тут же подошла его жена и, глядя мне прямо в глаза, спросила:
— Наказала нас? Рада, что наказала нас?
Я ответила ей спокойно, без злорадства:
— А чем вы тут занимаетесь? Вы разве не наказывали нас?
Она моментально отошла от меня, будто обожглась о мои слова.
Полицейские слушали выкрики деда, его сбивчивые оправдания, его громкие заявления:
— Я инвалид! Я десантник! У меня восемьсот пятьдесят прыжков! Я воевал в Афганистане!
Но в их голосах не было сочувствия, только строгий, спокойный вопрос:
— И что? Кто дал тебе право вести себя подобным образом? Кто?
Дед утих. Мою машину аккуратно отогнали, освободив выезд, и нас отпустили. Проезжая мимо деда, его жены и полицейских, я смотрела на них, как они остаются в этой истории — каждый со своим грузом, со своей правдой, со своей болью. Наша история закончилась, а их ещё продолжалась.
Я ехала обратно домой, чувствуя себя опустошённой, будто из меня вынули что-то важное, но одновременно и очищенной — как после сильного ветра, который срывает сухие листья, обнажая живое дерево. Ночью я обратилась к Шиве, и голос мой был тихим, но твёрдым:
— Успевай помочь мне. Не опоздай, как вышло с Сати!
Я не желала им зла и не сожалела о своём проклятии старого безумного деда. Наоборот, я начинала осознавать, что такое проклятие и благословение — не просто слова, а силы, которые можно изучать, понимать, проживать. И когда дед, в ответ на моё проклятие, выкрикнул:
— Я проклинаю тебя четыре раза! Будь проклята четыре раза!
— он сам того не понял, как благословил меня. В его словах прозвучало ограничение: меня можно проклясть только четыре раза. И эти четыре раза уже есть! Его проклятие стало моим благословением — быть проклятой четыре раза и не более.
Сейчас мне становилось понятным, почему ранее в медитации я видела, как третий глаз Шивы открылся на моём Шивалингаме. Шива уже тогда знал об этой опасности. Дед вёл себя так не просто. Рогатый использовал его, надел на него свою ярость, как маскарадный костюм, и заставил стать орудием. Но теперь я видела этот костюм насквозь — и знала, что следующая битва будет не на дороге, а в тишине моего двора, у чёрного камня с тремя белыми полосами и красной точкой, которая умеет загораться.
Глава 10. Страх природы происходящего
Воздух в Лооустоуне был настолько чистым, что я высыпалась так, как не высыпалась никогда прежде. Казалось, сама тишина здешнего утра проникала под кожу, смывая городскую усталость. Раннее пробуждение происходило само собой — без будильников и тревожных мыслей, будто тело наконец-то вспомнило, как нужно жить в такт с солнцем. День словно стал больше: в нём хватало места и на дела в огороде, и на хлопоты по дому, и на тихие минуты наблюдения за миром. И, конечно, мы продолжали следить за Громом и его хозяином. Их взаимоотношения были столь любопытными, что невольно притягивали взгляд: любовь друг к другу была так очевидна, так искренна, что смотреть на их чувства было почти как наблюдать за чем-то священным — простым, но невероятно красивым.
Однажды Лео оставил на ночь коня на поле. Ночь выдалась сырой, туманной, пропитанной холодной влагой, которая оседала на траву тяжёлыми каплями. Гром промок, замёрз, и когда утром они встретились, в этом мгновении было столько невысказанного, столько тихой боли и прощения, что у меня защемило сердце. Лео шёл к Грому, а конь, склонив обиженно голову, двигался навстречу своему хозяину. Они остановились друг перед другом, упёрлись лбами — и зависли в этом мгновении, будто вели безмолвный разговор, понятный только им двоим. В этом соприкосновении лбов было больше слов, чем в любых признаниях. Потом Лео повёл коня в стойло. Они шли медленно, поднимаясь в гору к сараю, и Гром шёл рядом, не на привязи, словно верный сторожевой пёс, будто сам понимал: сейчас главное — быть рядом.
Этот конь притягивал к себе внимание. Возможно, я бы никогда не заметила его хозяина, если бы не Гром: именно этот красивый вороной конь привлёк меня своей грацией, своей породой и гордым нравом. В каждом его движении чувствовалась сила, сдержанная и благородная, как у древнего воина, привыкшего к долгим переходам и ветрам. Иногда, в спешке, боясь опоздать на работу, Лео не успевал выпустить Грома на пастбище. Тогда я предложила свою помощь. Мне хотелось помочь ему с конём, потому что мне нравился этот вороной красавец — его блестящие бока, отливающие синевой, его умные, внимательные глаза, в которых читалась целая история. Лео дал своё согласие, но где-то глубоко, наверное, понимал, что я с ним всё равно не справлюсь: Гром был не тем конём, которого можно было просто взять и повести, как послушного щенка.
Утром я металась от окна к окну: коня на привычном месте не было.
— Ага. Значит, мне надо идти выпускать его, — пробормотала я себе под нос, стараясь вложить в эти слова уверенность, которой на самом деле не чувствовала.
Я вышла из дома, стараясь держаться прямо и уверенно. В руке была морковка — как учил меня Лео, говоря, что Гром очень любит морковь, а от яблок его пучит. «Не хозяина пучит, а коня», — с улыбкой уточнял он, и в этом замечании было столько будничной заботы, что оно почему-то врезалось в память.
Чем ближе я подходила к конюшне, тем сильнее сжималось сердце, а ноги становились будто чужими — ватными, непослушными. Мои домочадцы наблюдали из дома: окна были распахнуты, головы высунулись наружу, и в их взглядах читалось и восхищение, и тревога, и даже какой-то азарт.
— Тебе не страшно?! — крикнула Мангалика, приподнявшись на цыпочки, будто хотела разглядеть каждую деталь моего лица.
— Нет! — ответила я твёрдо, хотя внутри всё дрожало. И всё же я продолжала идти уверенным шагом к сараю — шагом, который должен был убедить не только их, но и меня саму.
Позже я узнала, что мои сфотографировали меня из‑за забора нашего двора: на снимке я шла вперёд, прямая, с высоко поднятой головой, а в руке сжимала морковку, как талисман. На фоне старого сарая, под серым утренним небом, это выглядело почти героически — и в то же время до смешного трогательно.
Дверь конюшни скрипнула, открываясь, и на меня вышел высокий вороной конь. Он был огромным, мощным, и в его силуэте было что‑то первобытное, древнее — будто из легенд, где кони были не просто животными, а духами ветра. Я попятилась назад, но постаралась говорить важным, почти уверенным голосом:
— Гром! Гром! — слова прозвучали чуть громче, чем нужно, будто я пыталась заглушить собственный страх.
Конь смотрел на меня с каким‑то брезгливым любопытством, двигаясь опасливо, будто тоже не понимал, что делать с этой странной женщиной, которая пришла к нему с морковкой. Мы боялись друг друга — в этом не было ничего постыдного, просто два существа, встретившиеся на границе своих миров.
Я поманила его морковкой. Каждый его шаг в мою сторону, каждая тянущаяся к лакомству голова заставляли мои ноги вибрировать от напряжения, будто через них пропускали слабый ток. Наконец он дотянулся губами до морковки и откусил её прямо с моих рук. В этот момент я подошла к нему с карабином и пристегнула к верёвке, чтобы вести на поле. Отняв у меня остаток морковки, Гром будто признал во мне союзника — или, по крайней мере, того, кто знает правила этой игры.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.