- -
- 100%
- +
Боль начиналась с запястий - всегда с запястий - и расходилась к локтям, как трещины по льду.
Ирэн знала её наизусть. Первая нить входила мягко, почти вкрадчиво - тёплый укол, словно кто-то осторожно прижал раскалённую иглу к тонкой коже и тут же убрал. Вторая была грубее. Третья - как глоток кипятка, от которого перехватывает горло. Дальше считать становилось трудно, потому что нити сливались в сплошной горячий поток, и тело переставало различать, где заканчивается одна боль и начинается другая.
Двенадцать. Вчера их было двенадцать.
Сегодня Элара зажала её запястья крепче обычного. Пальцы жрицы были сухими, прохладными - прикосновение старого пергамента к живой коже. Ирэн лежала на ритуальном камне и смотрела в потолок, где влага оставила разводы, похожие на карту несуществующего побережья. Она изучила эту карту за годы кормлений: вот залив, вот мыс, вот островок, который в прошлом году дал трещину и стал двумя островками. Камень под спиной был ледяным - он всегда был ледяным, даже летом, словно Белая Башня впитывала холод из какого-то подземного источника и бережно несла его наверх, в ритуальные камеры, в спальные ячейки, в коридоры, в кости.
Тринадцать.
Четырнадцать.
Ирэн стиснула зубы. Жжение поднялось к плечам - раскалённые ручьи под кожей, растекающиеся по рукам и дальше, к рёбрам, к позвоночнику, к затылку. Каждая нить была отдельной жилой боли, отдельной струной, натянутой между запястьями и чем-то глубоко внутри - там, где, по словам жриц, находилось ядро. Вместилище. Пустота, предназначенная для заполнения.
Пятнадцать.
Шестнадцать.
Элара не остановилась.
Где-то в стене капала вода - мерный, безразличный звук, который Ирэн слышала каждое утро уже столько лет, что он стал частью тишины. Кап. Кап. Кап. Камера пахла ладаном, воском оплывших свечей и чем-то металлическим - тонким, едва уловимым. Кровью. Не её - или не только её. Камень впитал столько крови за столетия, что запах стал его собственным, как запах мокрой земли принадлежит земле, а не дождю.
Семнадцать.
Ирэн считала не потому, что это помогало терпеть. Терпеть она научилась давно - так давно, что уже не помнила, каково это, когда боль удивляет. Она считала, потому что числа были единственным, что принадлежало ей. Жрицы не знали, что она считает. Они думали, что сосуд просто лежит и принимает. Что сосуд - пуст, покорен, благодарен. Что сосуд не думает.
Сосуд думал.
Восемнадцать. Девятнадцать.
Жрицы называли её «благословлённой». Ирэн подозревала, что в ритуальном языке «благословлённая» и «расходный материал» были синонимами, но у неё не хватало знания древних текстов, чтобы это доказать. Впрочем, доказательства были излишни. Достаточно было посмотреть на собственные руки - на тонкую сеть серебристых шрамов от запястий до локтей, похожую на речную дельту, увиденную с высоты птичьего полёта. Если бы птица была слепой и летела сквозь дым.
Двадцать.
Элара замерла. Её пальцы на мгновение - на одно короткое, почти незаметное мгновение - разжались. Не убрались, нет. Просто ослабили хватку. Будто рука, державшая перо, на секунду забыла, что пишет. Потом пальцы снова сомкнулись, и нити хлынули.
Двадцать один. Двадцать два.
Ирэн закрыла глаза. За веками вспыхивали белые искры - так было всегда, когда нитей становилось слишком много. Её тело гудело, как натянутая тетива, и откуда-то из глубины грудной клетки поднимался звук, который она не слышала ушами, а ощущала рёбрами - низкий, вибрирующий гул, словно внутри неё кто-то ударил в колокол, обёрнутый тканью.
Двадцать три. Двадцать четыре.
Они торопились. Ирэн не знала - куда, но тело знало. Тело знало раньше разума, как животное чувствует землетрясение за минуту до первого толчка. Вчера двенадцать. Сегодня - и она перестала дышать, когда последняя нить вошла, тяжёлая, вязкая, как расплавленный мёд, - двадцать шесть.
Элара убрала руки. Отступила на шаг. Ирэн слышала шорох её серых одежд, тихий стук сандалий по камню - три шага назад, поворот, звук, с которым жрица опускает руки в каменную чашу с солёной водой. Ритуал очищения. После каждого кормления. Элара мыла руки так, словно прикосновение к сосуду было грязью, которую нужно смыть.
Или - и эта мысль пришла к Ирэн однажды ночью, когда бессонница была особенно острой, - словно она мыла руки от того, что делала.
- Встань, - сказала Элара.
Голос жрицы был ровным, сухим, как звук, с которым ломается тонкая ветка. Ни одобрения, ни жалости. Элара никогда не спрашивала, было ли больно. Элара знала, что было больно. Она сама когда-то лежала на этом камне. Давно. В другой жизни, которую она сложила, как письмо, и убрала в ящик, и заперла, и выбросила ключ.
Ирэн села. Мир качнулся - влево, потом вправо, потом замер, но с лёгким креном, как палуба корабля в тихую качку. Она упёрлась ладонями в камень. Шрамы на запястьях горели - свежий жар поверх старого, новые трещины поверх зарубцевавшихся. Босые ступни коснулись пола, и холод прошёл через всё тело, от пяток до зубов, и на секунду перебил жжение, и Ирэн почти благодарно вцепилась в этот холод, как хватаются за поручень в падающем лифте.
Она встала. Одёрнула серое одеяние - простое, без единого шва украшения, ткань грубая, но чистая. Сосуды носили серое. Жрицы - белое. Стража - чёрное. Цветовая иерархия, понятная даже ребёнку: ты - между, ты - ни то ни другое, ты - пространство, предназначенное для заполнения.
- Двадцать шесть, - сказала Ирэн.
Она не собиралась говорить это вслух. Слова вышли сами - тихие, ровные, почти безразличные. Констатация. Элара остановилась у двери. Не обернулась. Но её спина - узкая, прямая, как древко копья, - стала чуть жёстче. Чуть неподвижнее.
- Не считай, - ответила Элара.
Это было первое, что жрица сказала ей за пределами ритуальных формул за три дня. Не считай. Не «это необходимо». Не «так решил Орден». Не «ты должна быть благодарна».
Не считай.
Ирэн наклонила голову - привычный жест, который жрицы принимали за покорность. На самом деле она наклоняла голову, когда слушала. По-настоящему слушала - не слова, а то, что стояло за ними, как тень за человеком в предзакатном свете.
Элара вышла. Дверь закрылась - тяжёлый, глухой звук, от которого вздрогнули свечи. Ирэн осталась одна в ритуальной камере, босая, дрожащая, с двадцатью шестью нитями чужой силы, свёрнутой где-то между рёбрами, и с одной мыслью, которая была только её:
«Не считай» - значит, есть что-то, чего мне лучше не знать.
Она поднесла руку к косе, коснулась тугих переплетений. Волосы были единственным, что ей позволяли - или, вернее, единственным, что она присвоила без разрешения. Заплетать их самой. Выбирать, как туго. Где начинать плетение. Это был не бунт - слишком мелко для бунта. Это было что-то другое. Что-то, для чего у неё не было слова.
Двадцать один год - и единственное решение, которое она приняла сама, касалось собственных волос. Иногда это казалось ей настолько ничтожным, что хотелось смеяться. Иногда - настолько огромным, что хотелось плакать.
Чаще всего она не делала ни того, ни другого.
* * *
Окно было узким - не окно, а бойница, прорезь в камне, сквозь которую мог протиснуться только взгляд. Ирэн прижалась плечом к стене и смотрела.
Серый Исток лежал внизу, как зверь, свернувшийся вокруг Башни. Город из чёрного камня - крыши, стены, мостовые, даже шпили низких храмов - всё было чёрным, словно вырезанным из одного куска застывшей тьмы. Улицы расходились от Башни кольцами: первое кольцо - казармы стражи и жилища младших жрецов; второе - мастерские, лавки, дома тех, кто обслуживал Орден; третье - жилые кварталы, где людям разрешалось быть просто людьми. Четвёртое кольцо Ирэн никогда не видела - оно начиналось за пределами того, что позволяла бойница. Там, говорили, были сады. Деревья. Трава.
Ирэн не знала, как пахнет трава.
Она знала запах ладана, воска, крови, мокрого камня, солёной воды, в которой жрицы мыли руки, и едкого дыма от ритуальных чаш. Она знала запах собственного страха - кисловатый, тонкий, похожий на запах старой меди. Знала, как пахнут другие сосуды - потом, тревогой и чем-то сладковатым, что оставляли нити, просачиваясь сквозь кожу по ночам.
Но трава - нет. И земля после дождя - нет. И ветер, настоящий ветер, не тот жалкий сквозняк, что забирался в бойницу и умирал на полпути к противоположной стене, а ветер, который треплет волосы и забирается под одежду и пахнет чем-то, чему она не знала названия. Свободой, наверное. Хотя это было слишком громкое слово для того, чего она хотела. Она хотела проще. Она хотела выйти за дверь и не слышать, как за спиной поворачивается засов.
Из бойницы тянуло холодом. Утренний воздух Серого Истока был влажным, тяжёлым - он нёс запах гари от кузниц второго кольца, горячего камня, нагретого подземными источниками, и чего-то горького, травяного, что Ирэн не могла опознать. Может быть, это и была трава. Может быть, она всё это время знала её запах, просто не знала его имени.
Внизу двигались люди. С такой высоты они были маленькими, как фигурки на игровой доске, которую Ирэн однажды видела в руках у стражника - тот играл сам с собой, скучая на ночном посту, и не заметил, что сосуд стоит за углом и смотрит. Фигурки были деревянными, грубо вырезанными, и стражник двигал их с такой нежностью, с какой не касался ничего живого. Ирэн запомнила его руки - большие, с обломанными ногтями, удивительно осторожные. Через неделю его перевели. Или убрали. Здесь не задавали вопросов о тех, кто исчезал.
Сейчас внизу шли торговцы - она угадывала их по тележкам. Женщина тащила корзину, и что-то из корзины свешивалось, и за ней бежал ребёнок, и ребёнок смеялся. Звук долетал сюда тонкой, почти растаявшей нитью - и это было забавно, потому что нити Ирэн знала слишком хорошо, но эта нить была другой. Лёгкой. Ни к чему не привязанной.
Ударил колокол.
Звук прошёл сквозь камень, сквозь кости, сквозь зубы. Часы клятв - четвёртый удар, начало второй стражи. Город внизу не замер, не остановился - люди привыкли к колоколам, как привыкают к собственному сердцебиению. Но Ирэн заметила: женщина с корзиной прижала ребёнка к себе. На секунду. Рефлекс. Потом отпустила, и они пошли дальше.
Четвёртый удар значил, что до вечернего кормления осталось восемь ударов. Ирэн знала распорядок своей жизни не по часам и не по свету - по боли. Утреннее кормление, промежуток, вечернее кормление, ночь. Ночь была лучшей частью - не потому, что боль отступала, а потому, что в темноте никто не наблюдал. Можно было лечь лицом к стене и притвориться, что стена - это чей-то живот. Что за ней - тепло, дыхание, биение чужого сердца. Что ты не одна.
Можно было. Но Ирэн не притворялась. Она лежала в темноте, считала удары собственного пульса и думала о вещах, которые ей не принадлежали. О траве. О ветре. О том, что будет, когда нитей станет достаточно.
Достаточно для чего - этого ей никто не говорил. Но в последние недели жрицы ускорились. Двенадцать нитей стали шестнадцатью, шестнадцать - двадцатью, двадцать - двадцатью шестью. Элара перестала разговаривать. Младшие жрицы смотрели на Ирэн так, как смотрят на вещь, которую скоро придётся отдать: с нервной бережностью и невольной жадностью.
Что-то приближалось. Что-то большое. И Ирэн стояла у бойницы, босая, с руками, горящими от свежего кормления, и смотрела на город, который никогда не был её городом, и думала: если бы я могла выбирать, куда бежать, - я бы выбрала туда, где растёт трава. Любая трава. Даже сорная.
Особенно сорная.
Сорняки - единственные растения, которые никто не сажал. Они появлялись сами. Росли, где хотели. Их вырывали - они возвращались.
Ирэн коснулась косы и отвернулась от окна.
* * *
Она услышала их раньше, чем увидела.
Звук шёл снизу - из главного двора, через два этажа и четыре коридора, но Башня была устроена так, что звуки путешествовали по ней, как вода по трубам: непредсказуемо, настойчиво, появляясь там, где их не ждали. Ирэн стояла на галерее второго яруса - узком каменном балконе, опоясывающем внутренний двор, - и смотрела вниз сквозь колоннаду.
Стража.
Новый отряд - двенадцать человек в чёрном, построенные в два ряда. Они воняли дорогой. Не грязью - именно дорогой: пылью, лошадиным потом, кожей, размокшей и высохшей заново, чем-то копчёным - вяленое мясо, наверное. Запах «снаружи». Ирэн втянула его ноздрями и задержала, как задерживают дыхание под водой - жадно, зная, что это ненадолго.
Стража Башни менялась каждые три месяца. Это Ирэн знала не из книг - книг ей не полагалось - а из наблюдений. Новые лица, новые шаги, новый ритм дыхания за дверью её ячейки по ночам. Первую неделю новая стража ходила тяжело - оружие лязгало, сапоги грохотали, голоса звенели эхом. Потом Башня их приручала. К концу первого месяца они двигались тихо. К концу третьего - почти беззвучно. Башня съедала звуки, как съедала всё: свет, тепло, время, имена.
Двенадцать чёрных фигур стояли ровно. Один из жрецов - Ирэн узнала его по жёлтой полосе на рукаве, младший церемониймейстер - произносил формулу принятия. Голос отражался от стен, дробился, слова невозможно было разобрать, но Ирэн знала их наизусть: «...вверяю вам стены и то, что внутри... ваши клинки - продолжение воли Ордена... ваши глаза - его глаза...»
Она скользнула взглядом по строю. Привычка - бессмысленная, но неистребимая. Она всегда рассматривала людей, потому что людей в её жизни было мало и каждый новый был событием. Солдаты были разными: широкий, узкий, бородатый, безбородый, один с повязкой на левой руке - старая рана, плохо зажившая. Стандартный набор. Ничего, что задержало бы взгляд.
Кроме одного.
Он стоял в конце второго ряда - или не в конце, а чуть в стороне, на полшага дальше от остальных, как если бы строй был разговором, а он - паузой в нём. Высокий. Жилистый. Тело, собранное не для парада, а для движения - Ирэн не смогла бы объяснить, откуда знала это, но знала, как знают, что чайник горячий, ещё до того, как коснутся ручки. Что-то в развороте плеч, в том, как он стоял - не «стоял на месте», а «стоял, готовый перестать стоять».
Жрец говорил. Солдаты слушали, опустив головы - кто ниже, кто выше, но все вниз. Этот - нет. Он смотрел прямо перед собой. Не дерзко, не вызывающе - просто прямо. Как человек, которому не нужно опускать взгляд, чтобы показать уважение. Или как человек, который давно перестал уважать то, перед чем стоит, и прячет это единственным доступным способом: неподвижностью.
Жрец закончил формулу. Солдаты поклонились - одним движением, вымуштрованным и синхронным. Тот, в конце строя, тоже поклонился. Но его поклон был короче. На долю секунды - на ту долю, которую никто не заметит, если не считать каждое мгновение, как считает Ирэн. Его затылок мелькнул и исчез - короткие тёмные волосы, обрезанные неровно, не цирюльником, а чем-то быстрым и безразличным к результату.
Он выпрямился. Повернул голову.
И посмотрел вверх.
Ирэн отшатнулась - или попыталась, но тело не двинулось. Тело замерло, как замирало всегда, когда она злилась или когда ей было страшно, - полная, абсолютная неподвижность, словно если не шевелиться, то тебя не увидят. Детская логика. Глупая. Бесполезная. Он уже видел.
Секунда.
Его глаза были тёмными - не цвет, нет, цвет на таком расстоянии разглядеть невозможно, но ощущение. Тёмный взгляд. Не враждебный. Не любопытный. Не тот взгляд, которым стража обычно смотрела на сосудов - скользящий, стеклянный, как взгляд на мебель. Он смотрел на неё так, словно она была чем-то, что нужно запомнить. Не понять - запомнить. Как запоминают расположение выходов в незнакомом здании.
Две секунды.
Никто никогда не смотрел на неё так. Жрицы смотрели сквозь неё. Стража - мимо. Маэрон - внутрь, но то было другое, то было как рука, забравшаяся в карман. Этот человек смотрел на неё - на поверхность, на контур, на ту часть Ирэн, которая существовала в пространстве и занимала место. Как на человека.
Три секунды.
Он отвернулся. Строй двинулся - шаги, лязг, скрип кожаных ремней, - и двенадцать чёрных фигур потекли через арку, в казармы, в утробу Башни. Ирэн осталась стоять, вцепившись пальцами в каменный парапет, и обнаружила, что считает пульс.
Сто двенадцать. Сто тринадцать. Сто четырнадцать.
Она заставила себя отпустить камень. Пальцы не хотели разжиматься - суставы побелели, и на парапете остались влажные следы от ладоней. Она убрала руки, спрятала их в складках одеяния - привычный жест, автоматический, выученный до того, как она осознала, что учит его. Прятать руки. Прятать шрамы. Прятать всё, что может рассказать о ней больше, чем позволено.
Три секунды. Ирэн не понимала, почему эти три секунды ощущались длиннее, чем двадцать шесть нитей утреннего кормления. Боль имела время. Боль начиналась и заканчивалась. Три секунды чужого взгляда не начались и не закончились - они продолжались, как тянется звук после того, как колокол умолк.
Она тряхнула головой. Глупости. Стражник посмотрел на движение - она стояла у балкона, она шевельнулась, он среагировал. Рефлекс. Привычка солдата: зафиксировать, оценить, забыть. Ничего больше.
Ирэн развернулась и пошла по галерее к своей ячейке. Ноги были ледяными - босые ступни на каменном полу, сквозняк из бойниц, привычный холод, привычная дрожь. Она шла тихо, как ходила всегда - невидимо, неслышно, серая тень в серых стенах.
На полпути она остановилась. Коснулась косы. Подержала переплетённые волосы между пальцами - тугие, ровные, каждая прядь на своём месте.
Его волосы были обрезаны грубо. Неровно. Словно он резал их сам.
Она не знала, почему эта деталь застряла в ней, как заноза. Не знала - и не стала выяснять. Двадцать один год в Белой Башне научили её одному: не все вопросы нужно задавать вслух. Некоторые лучше спрятать. Как руки. Как шрамы. Как счёт.
Сто восемьдесят семь. Сто восемьдесят восемь.
Она пошла дальше.
* * *
Покои Верховного Жреца пахли чаем.
Это была первая мысль Ирэн, когда стражники - не новые, старые, ещё из прошлого отряда - привели её к массивной двери из белого дерева и отступили. Дверь была открыта. Из-за неё тянулся запах, который не принадлежал Башне: что-то травяное, тёплое, с лёгкой горечью и сладостью одновременно. Так, наверное, пахнет утро за пределами этих стен. Или так пахнет ловушка, когда ловец не торопится.
- Входи, Ирэн.
Голос Маэрона был таким же, как запах чая: мягким, обволакивающим, ни к чему не обязывающим. Приглашение, а не приказ. Всегда - приглашение. Маэрон никогда не приказывал. В этом была его сила и его жестокость: он оставлял иллюзию выбора, зная, что выбора нет. Дверь открыта. Стража за спиной. Пожалуйста, входи. Ты ведь хочешь войти. Ты ведь благодарна.
Ирэн вошла.
Покои были большими - не по меркам Башни, а по меркам Ирэн, чья ячейка вмещала лежанку, каменную полку и расстояние в три шага от стены до стены. Здесь было пространство. Настоящее, незанятое пространство - между креслами, между полками с книгами, между столом и окном. Окно было широким. Не бойница - окно. С прозрачным стеклом, через которое свет входил целиком, не обрезанный камнем, не процеженный сквозь щель. Свет лежал на полу золотыми прямоугольниками, и Ирэн с трудом удержалась, чтобы не шагнуть в один из них. Встать в свете. Почувствовать тепло на коже. Она не помнила, когда последний раз чувствовала тепло, которое не было болью.
Маэрон сидел за столом. Высокий, аскетичный, с лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не его неподвижность - черты были правильными, но застывшими, словно вырезанными из чего-то, что когда-то было живым и перестало. Седые волосы до плеч - единственное, что двигалось, когда он поворачивал голову. Глаза - светлые до прозрачности, почти белые, как зимнее небо за минуту до того, как пойдёт снег.
Перед ним стояли две чаши. Ирэн отметила это сразу: две. Одна для него. Одна для неё. Забота. Внимание. Мягкие когти.
- Сядь, пожалуйста, - сказал Маэрон и указал на кресло напротив.
Ирэн села. Кресло было мягким - настолько мягким после каменной лежанки, что тело не сразу поняло, что с ним происходит. Мышцы, привыкшие к жёсткости, не могли расслабиться и вместо этого напряглись сильнее, как если бы мягкость была угрозой. И, в каком-то смысле, была. Комфорт в этой комнате существовал для того, чтобы ты забыла, где находишься. Ирэн не забывала.
- Чай? - спросил Маэрон.
- Благодарю, Верховный.
Он налил. Движения его рук были точными и неторопливыми - руки человека, который никуда не спешит, потому что мир подождёт. Ирэн смотрела на чашу, а не на него. Чаша была белой, с тонким серебряным ободом. Пар поднимался, завивался, исчезал. Она обхватила чашу ладонями - тепло вошло в пальцы, в шрамы, и на секунду боль от утреннего кормления отступила, как зверь, которого спугнули.
- Элара говорит, что сегодня было двадцать шесть, - сказал Маэрон.
Ирэн не шевельнулась. Сердце толкнулось в рёбра - раз, другой, третий - и она начала считать. Двести тридцать один. Двести тридцать два.
- Да, Верховный.
- Как ты себя чувствуешь?
Вопрос прозвучал так, как звучат вопросы врача, который уже знает диагноз, но хочет услышать симптомы от самого больного - не для информации, а для формы. Для протокола заботы.
- Хорошо, Верховный.
Маэрон посмотрел на неё. Его почти белые глаза были спокойными - не холодными, нет, а именно спокойными, как поверхность озера, под которым неизвестная глубина. Он улыбнулся - едва заметно, одними уголками губ.
- Ты можешь не лгать мне, Ирэн. Двадцать шесть - это больно. Я знаю, что это больно.
Он говорил это так, словно боль была чем-то, что они делили. Общим опытом. Нитью - другой нитью, невидимой, - которая связывала его с ней. Ирэн аккуратно поставила чашу на стол. С осторожностью. С той осторожностью, с какой обычно ставят вещи, которые очень хочется разбить.
- Я справляюсь, Верховный.
- Я знаю, что справляешься. - Маэрон откинулся в кресле. Его голос стал чуть ниже - не громче, не жёстче, а именно ниже, как опускается рука на плечо: мягко, тепло, и ты не сразу понимаешь, что она тебя держит. - Ты справляешься лучше, чем кто бы то ни было. Ирэн, ты знаешь, сколько нитей ты несёшь сейчас?
Она знала. Она считала каждую. Но не призналась бы в этом, даже если бы ей рассекли кожу от запястья до локтя - снова.
- Нет, Верховный.
- Четыре тысячи триста семнадцать.
Число повисло в воздухе. Ирэн услышала его не ушами - позвоночником. Что-то внутри неё, в том месте, которое жрицы называли ядром, а она называла пустотой, качнулось, как маятник, задетый чужой рукой.
Четыре тысячи триста семнадцать. Она не знала общего числа. Она считала только ежедневные кормления - сколько входит за раз. Общий счёт вёлся где-то в журналах Элары, в колонках чисел, написанных ровным, безэмоциональным почерком жрицы, фиксирующей объём жидкости, залитой в ёмкость.
- Последний сосуд, достигший такого уровня, жил сто двенадцать лет назад, - продолжил Маэрон. Его голос стал ещё мягче, почти нежным, и Ирэн захотелось отодвинуться, как отодвигаются от огня, который горит слишком ровно, чтобы быть безопасным. - Он нёс три тысячи. Ты - на тысячу больше. И ты цела. Ты здорова. Ты - чудо, Ирэн.
Чудо. Ирэн слышала это слово раньше. Жрицы шептали его за её спиной - благоговейно, как шепчут имена святых. Чудо. Подарок. Избранная. Слова, которые звучали как комплименты, но ощущались как ценники.
Двести девяносто восемь. Двести девяносто девять. Триста.
- Ты знаешь, для чего мы готовим тебя? - спросил Маэрон.
Ирэн наклонила голову. Послушный жест. Жест сосуда, который слушает.
- Для Великого ритуала, Верховный.
- Для Пепельной Клятвы, - уточнил Маэрон, и в его голосе что-то дрогнуло - не страх, не сомнение, а что-то похожее на трепет. Трепет человека, стоящего перед картиной, которую он рисовал всю жизнь и наконец видит завершённой. - Высший ритуал. Последний раз его проводили при Первом Жреце. Знаешь, что он сделал?
- Нет, Верховный.
Она знала. Обрывки. Шёпоты. Слова, подслушанные в коридорах, между ударами колокола, между кормлениями, в те минуты, когда жрицы думали, что сосуд спит. Пепельная Клятва требовала двух сосудов. Двух - и того, что между ними. Подробностей Ирэн не знала. Но знала, что ни один из тех двух сосудов не пережил ритуал.
Маэрон встал. Обошёл стол и остановился рядом с ней - не напротив, а чуть сбоку, как встают, когда хотят быть ближе, но не хотят, чтобы это выглядело как угроза. Его рука легла ей на плечо. Лёгкая. Тёплая. Отеческая.
У Ирэн не было отца. Она не знала, как ощущается отцовская рука на плече. Но она знала, как ощущается рука, которая может сжаться в любой момент, и знала, что между первым и вторым часто нет разницы.