Клан Смерти

Но Селестия не замечала никого. Точнее, виртуозно делала вид. Её взор был прикован к Крейвену, стоявшему по правую руку от трона. Холодный и статичный, как мраморное изваяние, он не повел и бровью. Ни единого жеста, ни тени узнавания — будто перед ним была не невеста, а безликая фрейлина, чье имя стирается из памяти сразу после бала.

Интересно, он уже сообщил ей о расторжении помолвки? Или держит этот кинжал в ножнах, выжидая идеальный момент для удара?

Когда Селестия приблизилась, отец с величественной неторопливостью поднялся с трона и подвел её к Славию. Этот жест был демонстративным: он выставлял её как редкий трофей, как решающий аргумент в политической партии, где каждая фигура — на вес золота.

— Не имел чести быть представленным вам ранее, — произнес Славий, галантно склонившись к её руке. — Но должен признать: вы обворожительны.

Я едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Слова звучали как по учебнику обольщения: отточенные, сухие, лишенные и капли искренности. Но лицо Селестии, безупречно накрашенное и до этого неподвижное, тут же расплылось в притворной, до скрипа зубовного «любезной» улыбке.

Она ненавидела его. Ненавидела вампиров в целом и Славия в частности. Я не раз слышала её ядовитые тирады: она презирала их манеры, их власть и то, что называла «искусственной вечностью». С кузиной Слоун они тоже не ладили, и только сейчас я в полной мере осознала, насколько натянутыми были их отношения. Сигналы всегда были на поверхности, просто я не хотела их замечать.

— Мне лестно слышать столь изысканную похвалу, — пропела она медовым голосом, из которого, впрочем, можно было выжать чистейший яд.

Да, Селестия умела быть великолепной. Она блистала, проплывая по залу, точно звезда по небосводу, и оставляла за собой шлейф из завистливых шепотов и вычурных комплиментов. Но всё её совершенство не могло спасти то, что официально именовалось «помолвкой». Если бы она действительно была дорога Крейвену, если бы между ними уцелело хоть что-то подлинное… он бы не изменял ей.

Он бы не изменял ей со мной.

— На этой славной ноте, — торжественно провозгласил отец, — прошу всех проследовать в Снежный зал. Бал объявляю открытым!

Его голос, чистый и гулкий, как колокольный звон, привел зал в движение. Шелк зашуршал, сапоги застучали по мрамору, а разговоры вспыхнули повсюду, точно искры в сухом хворосте. Гости, предвкушая праздник, потянулись к массивным дверям, из-за которых уже доносились приглушенные звуки музыки. Я попыталась раствориться в толпе, надеясь исчезнуть среди приглашенных, как вдруг заметила властный жест отца. Он поманил меня одним пальцем — неторопливо, но с тем стальным нажимом, который не допускал неповиновения. Мое лицо, уверена, сразу превратилось в маску красноречивого раздражения; отец в ответ лишь сдвинул брови, превращая их в единую грозовую линию.

Пришлось подойти. Не из почтения — просто так было проще. Как и всегда.

— Ты… достойно выглядишь сегодня, — произнес он. Он честно пытался вложить в голос крупицу тепла, но слова звучали фальшиво, как текст, заученный по чужой указке. — В этом платье ты разительно напоминаешь мать.

Я замерла. Раньше он никогда не упоминал её. Ни сравнения, ни случайного воспоминания, ни тени прошлого — лишь глухая пустота.

— Мне всё равно, — отрезала я, обрывая невидимую нить между нами. — Я её даже не знала.

Он напрягся. Его лицо мгновенно ожесточилось, превращаясь в маску, вырубленную из серого гранита.

— Снова дерзишь? — его голос скользнул по коже, как лезвие ледяного ножа. В нем не было отеческого гнева — лишь шипение ядовитой змеи, потревоженной в своей норе.

— Что на этот раз? Снова заставишь пить «Сирлекс»? — процедила я, глядя ему прямо в глаза. Мои слова были тихими, но били наотмашь. Я увидела, как его челюсть сжалась, а веко едва заметно дернулось. Прямое попадание.

— Веди себя подобающе моей дочери, — отчеканил он сухим, тяжелым тоном. — И, возможно, я сменю гнев на милость.

— Перестань заливать в себя эту дрянь, и, может быть, я вспомню, что ты мой отец, — бросила я в ответ. — Тогда, возможно, ты заслужишь каплю уважения.

Он резко вскинул руку — так быстро, что воздух свистнул. Я инстинктивно зажмурилась, сердце болезненно екнуло в груди. Но удара не последовало.

Тишина, воцарившаяся между нами, была оглушительнее любой пощечины.

— Я не стану злиться на тебя… сегодня, — наконец тихо произнес он. — Не делай себе хуже. Иди на бал. Найди Слоун. Её поведение… переходит всякие границы.

Я вымученно улыбнулась — той самой заученной улыбкой, которую носят придворные актрисы, изображая смирение. Позволив себе напоследок демонстративно закатить глаза, я развернулась на каблуках. Синий шлейф платья взметнулся за мной, когда я направилась к выходу, покидая этот зал, пропитанный ложью и застарелой горечью.

Слоун мчалась по коридорам, точно ураган, поднявший вихрь из гнева и застарелой боли. Подол платья бился о ноги, как крылья раненой птицы, а каблуки выбивали чечетку в такт бешеному пульсу. Она не просто бежала к своим покоям — она искала в них последнее убежище, единственную крепость, где могла наконец сорвать осточертевшую маску командира и просто… сломаться.

Слезы жгли веки, но она не давала им пролиться. Ее ранило не известие о том, что отец решил уйти за грань — он всегда обожал театральные жесты и пафосные финалы. Нет. Кинжалом в сердце стали его слова: требование бросить всё и вернуться. И Славий — верный наследник, золотой мальчик — поддержал его с той легкостью, будто века разлуки были лишь затянувшейся прогулкой. Будто она всё та же послушная дочь, которую можно приманить свистом, и она приползет на брюхе.

«Дом». Это слово полоснуло по коже, как ржавое лезвие. Лживое, претенциозное слово. Для Слоун это место никогда не было домом — оно было склепом. И дело не в мрачных легендах о вампирах, нет. Настоящий склеп — это пространство, где живые чувства замурованы под плитами этикета, где само дыхание кажется неуместным, а случайная улыбка — предательством родовых традиций.

В том доме не умели любить. Там не знали теплых слов и не прощали слабостей. Всё было пронизано вековым молчанием и натянутыми струнами недосказанности. Казалось, всё живое в этих стенах вымерло еще до её рождения.

Слоун росла в тени этой могильной тишины. Её детство утонуло в слезах и бесконечном стуке в запертую дверь — ту самую, за которой скрывалась мать. Она жила там, но не для дочери. За все годы юности Слоун так и не узнала, что такое материнские объятия. Ни разу. Ни единого «люблю», ни одного мимолетного касания волос. Мать избегала её, словно близость собственного ребенка могла осквернить её ледяное совершенство. Словно Слоун была досадной ошибкой мироздания.

Сначала она плакала. Потом молила. Потом исступленно колотила в дверь, срывая ногти о дубовые панели. А потом… замолчала. Сначала снаружи, а затем и глубоко внутри. И теперь, спустя столетие, эта внутренняя тишина обрела плотность камня. Она переродилась в черную, монолитную ненависть. Не истеричную, не кровоточащую обидой — нет. Холодную, осознанную и ровную, как само дыхание вампира.

Она ненавидела её. Не как капризный подросток, а как существо, которое больше не способно нуждаться. Ей больше не нужны были слезы. Не нужны были просьбы. Она не приняла бы ни одного ласкового слова, даже если бы его предложили из жалости или запоздалого чувства долга.

Она влетела в покои и захлопнула дверь с такой силой, что по стенам прошла дрожь, а с потолка сорвался вихрь серой пыли.

Нет, она не вернется. Ни ради прихоти отца, ни ради амбиций брата, ни ради призраков поломанного детства.

Она больше не та испуганная девочка из мраморного склепа. Теперь она — командир Рыцарей Ночи. Сама себе опора, сама себе закон и сама себе кровь.

Мысли, точно голодные вороны, вновь слетелись к воспоминаниям о доме — месте, которое она по привычке называла так с привкусом желчи на губах и ожогом в груди. Каждый раз, когда память касалась фигуры отца, внутри вспыхивал сухой хворост ярости. Не было боли острее той, что нанес человек, обязанный её защищать.

Слоун не знала, кто из родителей искалечил её сильнее. Мать — со своим ледяным безразличием и взглядом, скользившим мимо, точно по пустому месту? Или отец, который ценил власть выше родства, а контроль — выше тепла?

Он видел в ней не дочь, а инвестицию. Инструмент. Разменную монету. Когда ей исполнилось шестнадцать, замок наполнился «почетными гостями» — древними, влиятельными и пугающе амбициозными вампирами. Их взгляды задерживались на юной Слоун слишком долго, а в голосе отца всё чаще сквозили негласные приказы: «улыбнись», «не смей перечить», «будь достойным украшением дома».

Он жаждал, чтобы кто-то из них соблазнился. Мечтал о клейме могущественного рода на её коже. Он грезил о выгодном союзе, который станет неизбежным, стоит ей забеременеть. Отец подкладывал её под них — вежливо, изысканно, через званые ужины и прогулки «под присмотром», но суть оставалась гнилой до самого основания.

Она не вышла замуж. Никто не пожелал взять её в жены — возможно, потому что за покорной улыбкой Слоун всегда метались искры первобытной ярости. В шелесте её платьев слышался вызов, а в осанке чувствовалась сталь, которую невозможно приручить, не сломав.

И всё же… в восемнадцать она забеременела. Не по любви. Не по наивности. Это не было согласием — скорее актом высшего отчаяния и усталости. Секундной слабостью существа, у которого больше не осталось сил сопротивляться насилию, облеченному в форму «этикета».

Для отца это стало триумфом. Он расхаживал по замку, точно павлин, разглагольствуя о великом наследии и нерушимых договоренностях. Он уже планировал торжество, созывал гостей, упиваясь грядущим величием.

А Слоун… Слоун выла в одиночестве. В мертвой тишине того самого дома, где стены привыкли не слышать ни её криков, ни её боли.

Дверь в спальню приоткрылась с предательским скрипом, разрезая тяжелую тишину комнаты. Слоун закатила глаза, едва сдерживая яростный вздох. В этом проклятом замке, похоже, никто не слышал о границах и элементарном стуке; даже сами стены здесь беспардонно вторгались в личное пространство. Она уже набрала в грудь воздуха, чтобы огрызнуться, но, подняв взгляд, осеклась.

В проеме стоял Каллум.

На его обычно ироничном лице сейчас читалась неуместная, почти болезненная мягкость. Сочувствие? Жалость? Это бесило её сильнее всего. Ей не нужна была поддержка. Ни от него, ни от кого-либо еще в этом мире.

Он шагнул внутрь осторожно, будто пробираясь по тонкому льду. Замер, прочистил горло, явно собираясь с духом.

— Ты слишком быстро ушла... — произнес он тихо, с тенью невольного укора, и неловко взъерошил каштановые волосы — жест, который должен был смягчить неловкость, но лишь подчеркнул её.

— Уходи, Каллум, — выдохнула она, не оборачиваясь. Голос звучал надтреснуто и сухо.

Он сделал вид, что не услышал — или действительно не захотел услышать.

— Мне жаль, что твой отец принял такое решение, — продолжил он. Его голос был обволакивающим, как тяжелый шерстяной плед: он должен был дарить уют, но вызывал лишь нестерпимый зуд.

Внутри Слоун что-то взорвалось. В груди вскипел горький ком, а в горле стало тесно от невыпущенного крика. Она метнулась к столу, схватила изящный серебряный нож для писем и, не колеблясь, швырнула его в сторону двери. Металл с глухим «тюк» вонзился в дерево в паре дюймов от плеча Каллума.

Комната погрузилась в звенящее оцепенение.

— Я сказала: вон отсюда! — выкрикнула она, и в этом крике против воли дрогнули слезы.

Каллум вздрогнул. Его глаза округлились — не от страха, а от шока. Он никогда не видел её такой: сорвавшейся, обнаженной, пугающе живой.

— Ты что творишь? — почти шепотом спросил он. — Я пришел поддержать тебя.

— Поддержать? — Слоун горько расхохоталась, и в этом смехе сквозило чистое безумие. — Зачем, Каллум? Чтобы в собственных глазах выглядеть героем-спасителем?

— Нет! — с нажимом отрезал он. — Потому что мы… мы близки.

Она замерла. На мгновение в её зрачках отразилась почти физическая боль, но в следующую секунду её вытеснил лед.

— То, что мы спим вместе, — прошептала она, и каждое слово упало между ними как отточенное лезвие, — не делает нас близкими. Никогда не делало.

Слова ударили его наотмашь. Каллум отшатнулся, будто получил реальную пощечину. Её глаза — обычно острые и колючие, как иней — теперь казались выжженными изнутри. Там не осталось ничего, кроме запредельной усталости.

— Как знаешь, — бросил он резко, скрывая за гневом обиду. Он еще задержался на пороге, словно давая ей последний шанс остановить его, но Слоун застыла изваянием.

Дверь захлопнулась с сухим, окончательным звуком — точно финальный аккорд в траурной симфонии.

И только тогда она позволила себе рухнуть на колени. Руки крупно дрожали. Слезы потекли по щекам — беззвучно, горячо, медленно. Это не была истерика. Это было великое очищение — излом многовековой боли, годами замурованной за сарказмом и боевыми шрамами. В этот момент Слоун действительно осталась одна. Не просто в комнате — во всей Вселенной.