Право на чудовище

Кольцо

Когда судья спросила, есть ли у защиты дополнения, Адриан Роу перестал тереть переносицу.

За пять месяцев Селин успела изучить это движение. Он делал так перед неудобным вопросом, перед возвращением в камеру, перед каждым разговором о матери. В первом интервью журналисты назвали жест следствием многолетнего заключения. Селин не знала, что именно означает этот жест. В её работе полезнее было замечать, чем объяснять.

— Одно дополнение, — сказала она. — Защита просит вновь продемонстрировать снимок сто сорок семь.

Прокурор посмотрел на часы. В зале становилось душно; под потолком работал один вентилятор из четырёх. За спиной Селин кашлянула женщина. Она кашляла весь день, стараясь делать это в сгиб локтя, будто боялась помешать отмене приговора человеку, убившему её дочь.

Жюль подключил ноутбук. На экране возникла увеличенная фотография серебряного кольца.

Восемнадцать лет назад кольцо Евы Зандер нашли под половицей мастерской Роу. Обвинение назвало его личным трофеем. Роу отрицал, что видел его до предъявления следователем. Присяжные рассматривали фотографию восемь минут.

Селин положила на кафедру прозрачную папку.

— Мы располагаем не только заключением о составе клея. Здесь оригинальная квитанция ювелирной мастерской и негатив, предоставленный семьёй. За четыре дня до приобщения кольца к делу оно находилось у матери погибшей.

Женщина за её спиной резко вдохнула.

— Я дала его полицейскому, — сказала она. — Он просил уточнить размер.

Судья велела секретарю внести реплику в протокол. Прокурор поднялся, но не сразу нашёл нужный лист.

Селин не обернулась. Нельзя было оборачиваться: тогда она увидела бы лицо матери, и её собственный голос изменился бы. Это ничего не добавило бы к содержанию квитанции.

— На фотографии, сделанной при первоначальном осмотре мастерской, половица закреплена двумя шурупами. На фотографии обнаружения — тремя. Экспертиза подтвердила: третье отверстие просверлено позднее. В журнале посещений за соответствующий день заменён лист. Именно эти обстоятельства защита просит оценить вместе, а не по отдельности.

Судья сняла очки.

— Мы оценим их в совокупности, госпожа Вей.

Это не было обещанием победы. Впрочем, прокурор больше не смотрел на часы.

Селин вернулась на место. Роу наклонился к ней через перегородку.

— Вы очень аккуратно это сделали.

— Не разговаривайте, пока заседание не окончено.

Он послушался. Перед ним лежал карандаш, выданный для заметок. Роу повернул его параллельно краю стола, потом подвинул на толщину ногтя.

Через два часа суд огласил решение.

Приговор отменили. Суд не установил невиновность Адриана Роу и не объявил случившееся с Евой Зандер, Марой Дитц и Ниной Рот выдумкой. Он установил, что обвинение использовало сфабрикованные вещественные доказательства, а оставшиеся материалы не позволяют сохранять прежний приговор. Дальнейшая проверка оставалась возможной при получении новых допустимых доказательств. Продолжать содержание под стражей на основании отменённого решения было нельзя.

В теленовостях это сократят до слова «оправдан».

Селин слышала в постановлении каждую оговорку. В зале, судя по поднявшемуся шуму, почти никто не слышал.

Мать Евы встала раньше остальных. Она не закричала. Собрала сумку, поправила воротник и направилась к выходу. На уровне стола защиты остановилась.

— Кольцо мне вернут?

— После решения о вещественных доказательствах, — ответила Селин и сразу возненавидела свою фразу.

Женщина кивнула, словно уточнила время работы аптеки.

Роу проводил её взглядом.

У выхода Лив пыталась пробиться сквозь операторов. Оранжевый шарф намок под дождём и потемнел на плечах. Увидев Селин, она убрала диктофон в карман.

— Как человек — поздравляю, — сказала Лив. — Как журналист — хочу пять минут.

— Сегодня без меня.

— Поэтому я и выключила запись.

Лив показала экран. На нём не было движущейся звуковой дорожки. Селин давно знала подругу и всё равно посмотрела.

Служащая суда попросила освободить проход. Жюль бережно прижимал к груди ноутбук, будто только что вынес ребёнка из воды. Чуть поодаль стояла Рут Бергер, координатор фонда, оплатившего экспертизы. Она не пыталась попасть в кадр. Держала три бумажных стаканчика с кофе и протягивала один Селин.

— Ты забыла поесть.

— Спасибо.

Рут посмотрела мимо неё на дверь, за которой ещё оформляли освобождение Роу.

— Теперь нужно будет следить, чтобы он не остался один.

— Этим займётся служба адаптации.

— Конечно, — согласилась Рут.

Селин обожглась крышкой стаканчика. Кофе был без сахара: Рут запоминала такие вещи. Она запоминала, кому в фонде нужен особый стул, чей ребёнок не переносит орехи, какой эксперт не отвечает после шести.

На лестнице Лив задержала Селин за локоть.

— Я напишу точно. Что доказали подлог, а не отсутствие убийств.

— Спасибо.

— Ты уверена, что он понимает разницу?

Селин посмотрела на дверь суда.

— Мне достаточно, что её понимает суд.

Произнеся это, она услышала, как хорошо фраза прозвучала бы в интервью, и пожалела, что сказала её подруге.

В машине Жюль открыл пакет с булочками. Одну купили ещё утром. Теперь она смялась, мак прилип к бумаге.

— Мы ведь действительно всё сделали правильно? — спросил он.

Селин пристегнулась.

— Да.

— Тогда почему такое ощущение?

Она не стала выяснять, какое именно.

На другой стороне площади мать Евы пыталась раскрыть зонт. Спица застряла в ткани. Люди обходили её, спеша к камерам, у которых должен был появиться освобождённый.

Селин вышла из машины и перешла дорогу. Вместе они высвободили спицу. Под зонтом пахло холодной шерстью.

— Я не благодарить вас пришла, — сказала женщина.

— Я знаю.

— Вы тоже не обязаны.

Она забрала зонт и ушла. Селин вернулась к машине мокрая. Жюль молча положил бумажный пакет ей на колени.

Роу вышел из суда, когда они отъезжали от площади. Он остановился у верхней ступени, поднял лицо к дождю и дал операторам время снять это движение.

Цветы

Роу пришёл в половине девятого вечера. Селин ещё разбирала бумаги, Жюль был в копировальной. На улице гудел фургон, вывозивший оборудование из кафе этажом ниже.

Секретарь ушла домой час назад. Домофон не работал со среды, поэтому клиент просто поднялся по лестнице.

У него были белые хризантемы в коричневой бумаге. В магазинном чеке, приклеенном к обёртке, отпечаталось: семь штук.

— Я не знал, какие вы любите.

— Можно было позвонить.

— У меня пока только временная карточка. Я не очень с ней разобрался.

Селин показала на стул. Роу снял пальто, сложил его подкладкой внутрь и положил рядом. В тюрьме его одежда всегда казалась ему велика. На свободе он выглядел шире, чем она помнила.

— Как прошёл вечер?

— Меня накормили. Потом долго рассказывали, где покупать проездной. Всё очень изменилось.

Селин поставила цветы в графин. Воды оставалось на два пальца. Подумала, что следовало бы сходить за свежей, но отложила это до конца разговора.

— Фонд поможет с жильём. С документами тоже.

— Госпожа Бергер замечательная женщина.

— Да.

Роу осмотрел книжный шкаф. На секунду задержался на стекле дверцы, где отражался коридор.

— Я хотел поблагодарить вас лично. Без журналистов.

— Вы уже благодарили.

— Не совсем за то.

Селин закрыла папку.

В копировальной коротко загудел аппарат. Роу дождался тишины.

— Вы правильно доказали, что Келлер подбросил кольцо. Это было важно.

— Именно поэтому мы добивались пересмотра.

— Да. Только из этого ведь не следует, что я их не убивал.

Селин не пошевелилась. В графине распрямлялся прижатый стебель. Хризантема медленно поднялась над остальными.

— Что вы сейчас сказали?

— Думаю, вы прекрасно услышали.

— Тогда повторите.

Он улыбнулся без прежней застенчивости.

— Я убил Еву Зандер. Мару Дитц. Нину Рот. Вы защищали мои права, а не моё доброе имя. Поэтому я вам благодарен.

В коридоре зашуршала бумага. Жюль шёл к своему столу, неся копии. Селин подняла ладонь, и помощник остановился в дверях.

— Оставь нас.

Он увидел её лицо и не стал задавать вопросов.

— Вы понимаете, какие последствия могут иметь ваши слова? — спросила она, когда шаги стихли.

— Для меня или для вас?

— Для всех.

— Поэтому я пришёл к адвокату. Здесь можно говорить честно.

Признаваясь, он не выглядел ни облегчённым, ни возбуждённым. Селин вспомнила людей, которых выслушивала после аварий, краж и пьяных драк. Они путались, оправдывались, хватались за детали. Этот человек проверял устройство комнаты.

— Почему вы говорите мне об этом сейчас?

— Чтобы у нас не возникло недоразумений. Сегодня вы сказали журналисту, что справедливость восторжествовала.

— Я этого не говорила.

— Значит, это сказал он. Смысл сохранился.

— Нет.

— Хорошо. Вы любите точность.

Роу положил руки на колени. Под ногтем большого пальца темнела полоска. Не кровь — графит или грязь; Селин мысленно остановила себя прежде, чем успела придумать доказательство.

— Вы собираетесь причинить кому-нибудь вред?

— Я только что вышел. Мне нужно купить зубную щётку.

— Ответьте.

— Вы спрашиваете как мой адвокат?

— Я спрашиваю, есть ли сейчас человек, которому угрожает опасность.

Впервые он отвёл глаза.

— Людям постоянно угрожает опасность, госпожа Вей. Особенно когда другие принимают за них решения.

Она пододвинула к себе блокнот, записала время и точную формулировку.

— Я не буду помогать вам скрывать преступление или готовить новое. Если речь идёт о непосредственной угрозе жизни, я предприму необходимые действия.

— Я ничего такого не просил.

— Наш разговор окончен.

Роу встал. У двери остановился, будто вспомнил незначительную хозяйственную мелочь.

— В старой описи было три чашки.

Селин не ответила.

— Вы читали её внимательнее всех. Это заметно. Но чашек было четыре.

— В какой описи?

Он уже надевал пальто.

— Теперь вы захотите посмотреть ещё раз.

Селин вышла за ним в коридор. Жюль стоял у окна, держа телефон. Она сказала ему не спускаться. Роу услышал и показал пустые ладони.

Дверь закрылась. Внизу хлопнула ещё одна.

— Что случилось? — спросил Жюль.

Она взяла у него телефон, отдала обратно. Руки действовали раньше мысли. Её собственный аппарат лежал на столе.

— Найди дежурного следователя. Я сама поговорю.

— Он угрожал тебе?

— Запиши, когда он вошёл и вышел. Только то, что ты видел сам.

Пока Жюль искал номер, Селин закрыла жалюзи. В нижней планке сломалось крепление, она висела косо. Роу мог видеть это с улицы. Любой мог.

Дежурный дважды переспросил её фамилию. На третьем повторении она поняла, что говорит слишком тихо.

Через двадцать минут к подъезду подъехал патруль. Полицейский прошёл по кабинету, спросил, не трогал ли посетитель мебель. Селин указала на стул и графин. Цветы забрали вместе с обёрткой.

— Нам оформлять угрозу? — спросил он.

— Зафиксируйте сообщение. Оценку даст следователь.

— Понятно. А он ведь сегодня вышел? Я видел вас по телевизору.

Селин открыла ему дверь.

После ухода патрульных Жюль принёс чай. Они не пили. В кабинете пахло хризантемами и разогретым пластиком копировального аппарата.

— Селин, что он сказал?

Она посмотрела на пустой мокрый круг от графина.

— Что Келлер подбросил кольцо.

— Мы это и так знаем.

— Именно.

Она дождалась соединения с дежурным прокурором. Прежде чем говорить о содержании разговора, потребовала зафиксировать обращение за срочным решением по вопросу профессиональной тайны и возможной угрозы людям. Мужчина на другом конце линии перестал зевать, когда услышал фамилию Роу.

В этот момент Селин ещё не знала, что её звонка ждали.

Наблюдение

Маркус Вальд встретил её в помещении без окон. На столе стоял принтер; рядом лежала пачка бумаги, распечатанная с двух сторон. Селин узнала своё заявление по верхней строке.

Вальд не предложил кофе.

— Почему вы записали время до минуты?

— Потому что могла посмотреть на часы.

— Вы обычно так делаете?

— Обычно мои клиенты не приходят сообщать, что убили трёх женщин.

Он прикрыл дверь. До этого в коридоре кто-то раскладывал металлические стулья. Теперь стало слышно, как гудит лампа.

Вальд был примерно на десять лет старше Селин. Коротко стриженные волосы, небритый подбородок; на рукаве тёмного свитера белела кошачья шерсть.

— Прокурор рассмотрит вопрос о пределах раскрытия, — сказал он. — Ваше сообщение зарегистрировано. Но я хотел бы сначала обсудить то, что уже известно следствию независимо от вас.

Он разложил три фотографии.

Алина Фальк. Беата Мор. Софи Линд.

Селин узнала последнюю. Летом её лицо висело на остановке возле суда. К осени листовку заклеили рекламой страхования.

— Все пропали после его ареста, — сказала она.

— Намного позже.

— Значит, не он.

— Лично — нет.

Вальд подвинул снимок ткани. Серая тесьма, пришитая к внутреннему шву. На другом снимке виднелась нижняя часть двери со светлой полосой у пола.

— Это получили при осмотре вещей Алины. Сумку нашли на берегу. Не трогайте фотографию за середину, на обороте пометки.

— Вы подозреваете сообщника.

Он кивнул.

— Основания?

— Подробности, не попадавшие в прессу. Способ крепления дверной накладки. Материал тесьмы. Совпадения недостаточно для обвинения. Достаточно, чтобы не проигнорировать.

Селин смотрела на его руки. Правая лежала на папке. Левая большим пальцем разглаживала смятый угол.

— Когда вы узнали, что приговор отменят?

— У нас нет доступа к совещательной комнате суда.

— Когда вы поняли, что оснований удерживать его больше не будет?

Вальд убрал левую руку под стол.

— После экспертизы кольца.

— Шесть недель назад.

— Да.

— И что сделали?

— Проверили контакты. Подготовили наблюдение. Получили разрешения.

— Где он сейчас?

— В предоставленной ему квартире.

— Вы знали, что он приходил ко мне?

— Мы знаем, куда он заходил.

Селин отодвинула стул.

— Вы могли предупредить меня.

— Он имел право встретиться со своим защитником.

— Я говорю не о запрете. О предупреждении.

Вальд потёр лицо ладонью.

— Мы рассчитывали, что на свободе он восстановит контакт с человеком, который держит этих женщин. Если хотя бы одна жива, это может быть единственная возможность.

— Сколько времени вы готовы смотреть?

— Пока есть основания полагать, что мы можем установить место.

— До следующего похищения?

— Я не говорил этого.

— Но такой вариант вы обсуждали.

Вальд молчал. В коридоре уронили стул. Кто-то выругался, тут же понизив голос.

Селин взяла фотографии за края и сложила ровной стопкой.

— Вы знали, что Келлер сфабриковал дело?

— Я не участвовал в расследовании две тысячи восьмого.

— Это не ответ.

— Я знал то же, что вы представили суду.

— И не вмешивались, потому что освобождение было вам выгодно.

Он поднял взгляд.

— Я не мог исправить подложное доказательство тем, что продолжил бы на него ссылаться. Если вы ожидаете от меня признания в том, что мы тайно организовали ваше дело, такого признания не будет. Кольцо нашёл ваш эксперт. Квитанцию дала мать. Мы не могли и не должны были помешать отмене.

Селин снова села. Это была важная разница. Она всё ещё злилась достаточно сильно, чтобы хотелось её не замечать.

— Кто разрешил наблюдение без предупреждения потенциальных целей?

— Руководство сочло, что утечка заставит сообщника переместить пленниц.

— Вы уже называете их пленницами.

— Я стараюсь не называть их телами.

Он сказал это без нажима. На столе оставалась фотография Софи: девушка щурилась на солнце, в руке держала бумажную тарелку с тортом. Краем кадра срезало чужой локоть.

— Я хочу письменное подтверждение, что моё сообщение принято, — сказала Селин. — И контакт человека, который вправе решить вопрос о раскрытии угрозы. Я не стану передавать вам защищённые сведения неофициально. И не позволю прятать моё обращение внутри оперативной папки.

— Вам дадут номер регистрации.

— Ещё одно. Вы не будете использовать меня для передачи ему сообщений.

— Мы этого не просили.

— Я хочу сказать это до того, как вы попросите.

Вальд подошёл к двери и позвал сотрудницу. Пока она печатала подтверждение, Селин перечитала имена женщин. Беата Мор, тридцать один год, лаборант. Алина Фальк, двадцать четыре, администратор спортивного клуба. Софи Линд, двадцать семь, сотрудница социальной службы.

— Он реставратор, — сказала она. — К этим профессиям он отношения не имеет.

— Он восемнадцать лет получал письма.

— Вы их проверили?

— Часть сохранилась. Часть выдана ему при освобождении. Большая часть разрешённых контактов — обычные люди, верившие в судебную ошибку.

Селин вспомнила стопки поздравительных открыток в фонде. Рут перевязывала их мягкой серой лентой, чтобы не повредить бумагу.

— Нам нужен перечень, — сказала она.

— Это материалы следствия.

— Я говорю о переписке, которую мой клиент добровольно передал защите. Возможно, часть есть у нас.

Вальд впервые посмотрел на неё без усталой настороженности.

— Посмотрите. Подлинники не перекладывайте. Если найдёте существенное, действуйте через прокурора.

У двери он задержал её.

— Госпожа Вей. Я понимаю, как это выглядит.

— Пока нет, — ответила она. — Вы ещё не сидели напротив него без перегородки.

На улице уже светало. Селин позвонила Жюлю и велела сегодня не приходить одному. Потом набрала Лив. Та ответила сонным голосом, сразу спросила, где она.

Селин назвала адрес полицейского управления.

— Я приеду, — сказала Лив.

И только после этого Селин впервые за ночь смогла расплакаться.

Алина

Август 2024

В последний обычный день Алина дважды вернулась домой. Сначала за пропуском, потом за папкой, которую положила у двери специально, чтобы не забыть.

Соседка курила на лестнице и заметила:

— Третий раз уже не возвращайся. Опоздаешь.

Алина рассмеялась. Никакого дурного предчувствия у неё не было. Она думала, как объяснить на новой встрече, что не обвиняет людей заранее, а всего лишь хочет понять странные накладные.

Спортивный клуб, где она работала, участвовал в благотворительной программе. Списанное, но исправное оборудование передавали подопечным социальных учреждений. Алина помогала оформлять выдачу. Через несколько месяцев обнаружила, что в документах значатся вещи, которых в клубе никогда не было. Когда спросила, ей ответили: техническая путаница, благодарим за внимательность, наш координатор всё покажет.

Координатор представилась Марией. Назначила встречу в помещении со входом со двора. Время удобное, после смены. Предложила заодно обсудить подработку: нужен человек, который умеет разбирать бумаги.

Алина сказала матери, что задержится. Та попросила купить хлеб. Она записала в телефон, затем стёрла: невозможно ведь забыть одну простую вещь.

У входа стоял белый фургон. Мужчина перетаскивал коробки и раздражённо отодвинул одну ногой, освобождая ей проход. На коробке было напечатано название лечебницы.

Внутри пахло растворимым кофе. Женщина протянула руку, улыбнулась, извинилась за временный беспорядок.

— Я Мария. Садитесь. Вы очень вовремя.

Алина села, положила папку на колени. Ей предложили чай. Она отказалась: вечером и так плохо спала. Женщина не настаивала, принесла воду в закрытой бутылке.

Она показала копии накладных. Женщина просмотрела их быстро, несколько раз уточнила, у кого ещё есть документы.

— У бухгалтера, наверное. Я получила из общей папки.

— Вы кому-нибудь писали?

— Вам.

— Правильно сделали. Иногда люди сначала поднимают шум, потом выясняется, что ошибка совсем в другом месте.

Алина кивнула. Ей хотелось, чтобы всё действительно объяснилось ошибкой. На новой подработке можно было бы оплачивать курсы и не просить мать помочь с квартирой.

Женщина принесла лист согласования. Предложила написать, что расхождения проверены и претензий к передаче имущества нет.

— Но мы ещё не проверили, — сказала Алина.

— Я вам показываю пояснение.

— Оно не про эти номера.

Улыбка исчезла не сразу. Сначала женщина просто перестала смотреть в лицо.

— Вы бухгалтер?

— Нет.

— Тогда, возможно, не всё понимаете в движении имущества.

Алина почувствовала знакомый стыд человека, которого поправляют более уверенным голосом. Хотела извиниться. Вместо этого ещё раз сверила номера.

— Вот эти три позиции вообще не наши. Может, просто прикрепили чужой файл.

Женщина позвала мужчину из коридора. Он вошёл, вытер ладони о брюки.

— Нам нужно ещё немного времени, — сказала она.

Алина посмотрела на часы. До автобуса оставалось двадцать минут.

— Тогда я могу прийти завтра.

— Зачем завтра? Решим сейчас.

Она встала. Мужчина тоже сделал шаг — не к столу, а к двери. Только тогда Алина поняла, что в комнате нет окна.

— Извините. Мне нужно позвонить.

— Конечно, — сказала женщина. — Но сначала отдайте телефон. У нас документы третьих лиц, съёмка запрещена.

Алина не отдала.

Всё случившееся дальше плохо укладывалось бы в привычную фразу о том, что она не успела понять опасность. Поняла. Сказала «не трогайте». Попыталась оттолкнуть мужчину. Ударила папкой по его лицу. Выбежала до коридора и увидела открытую внешнюю дверь.

До неё оставалось несколько шагов. На улице кто-то разговаривал по телефону.

Алина закричала.

Мужчина схватил её сзади, потащил обратно. Папка раскрылась, листы рассыпались по полу. Женщина подошла к наружной двери и сказала невидимому собеседнику:

— Всё в порядке. У нас человек плохо себя чувствует.

Никто не вошёл.

В подсобке Алина несколько минут билась в дверь, потом перестала: захотела услышать, что они делают. Собирали бумагу. Переговаривались. Женщина сказала: «Сначала узнаем, кому она отправила».

У Алины болело плечо. Телефон унесли, но в кармане оставалась маленькая бумажная квитанция за фотографии. Она вытащила её, развернула. На обороте карандашом записала номер матери — без слов, почерк дрожал. Потом передумала: если найдут, поймут, кому звонить с её телефона.

Смяла бумагу и спрятала во рту. Позднее выплюнула за трубу, когда принесли воду.

Вечером мать позвонила трижды. На четвёртый звонок пришло сообщение: «Встреча затянулась. Не жди».

Она удивилась, что дочь не поставила привычный смешной значок. Решила, взрослеет. Убрала хлеб в пакет и оставила на кухне включённый свет.

У остановки

Лив привезла запасные носки. Селин сначала решила, что ослышалась.

— Ты вчера промокла, — объяснила подруга. — Можешь считать это журналистской наблюдательностью.

Они сидели в круглосуточной пекарне напротив управления. За стеклом просыпался Брайден: грузовик с молоком перекрыл автобусную полосу, мужчина в яркой куртке сердито фотографировал его номер.

Лив не задавала вопросов, пока Селин ела. Потом положила на стол закрытый блокнот.

— Что я могу услышать как подруга?

Селин рассказала о цветах, о вопросах следователя, о фотографиях трёх пропавших. Само признание пересказывать не стала. По вопросу о защищённых сведениях она ждала официального ответа.

— Я уже слышала о Беате Мор, — сказала Лив. — Её брат писал в редакцию. Он утверждал, что сестра уехала не добровольно. В полиции ему объясняли, что взрослый человек вправе отключить телефон.

— Она исчезла в феврале прошлого года.

— Он и тогда писал. Мой редактор предложил подождать.

Лив постучала ногтем по крышке блокнота.

— Я тоже предложила.

Пока она искала старое письмо, Селин переобулась под столом. Носки оказались детскими, с маленькими лимонами; у Лив племянница жила через двор. Этот нелепый узор удерживал её от нового приступа дрожи.

Телефон показал сообщение Рут: «Ты дома? Жюль сказал, что вы не спали. Я заберу папки, чтобы у вас было меньше людей».