Разведи меня со Смертью

Ани Еганян

Разведи меня со Смертью

Ромэнтези

Глава 1

Муж, которого следовало отпустить

Когда муж Веры превратился в шкаф, я как раз искала под кроватью брачный договор. Поэтому увидела только ножки. Две человеческие, четыре деревянные и одну, которую очень надеялась не опознать.

— Я предупреждала: не трогать амулет, — сказала я.

Вера стояла у окна в венчальном платье, перешитом в домашнее. За три года брака платье износилось, а обещание быть счастливой — нет. Оно тянулось от её горла к медальону на груди мужа и не позволяло произнести ни одного недовольного слова.

— Он любит проверять, — ответила она с мучительной улыбкой.

Из шкафа послышалось возмущённое мычание.

Я выбралась из-под кровати. В волосах застряла пыль, рукав порвался, зато подлинник был у меня. На пергаменте имелось восемь подписей родственников и ни одной подписи Веры. Вместо неё стоял отпечаток детской ладони.

— Сколько тебе было при обручении?

— Шесть.

Шкаф замычал громче. Над дверью дрогнули охранные руны. Дом принадлежал господину Греву; вещи должны были вставать на его защиту. Но мебель, по счастью, не умела решать, следует ли защищать хозяина от самого себя.

Я извлекла из сумки маленький нож, катушку красной нити и яблоко. Яблоко было моим обедом. Положила его обратно.

— Вера, ты хочешь прекратить этот союз?

Она открыла рот. Медальон вспыхнул, вытягивая из её губ улыбку. Слёзы покатились по щекам, но уголки рта всё равно поднимались.

Я повернула договор к свету. Нить на её горле завязали сквозь клятву отца: «Дочь моя желает этого брака». Желания самой дочери никто не спросил. Я положила пальцы на печать и сказала:

— Установлено представительство без права передачи воли. Свидетельствуйте.

На подоконнике сидела кошка. Она лениво посмотрела на меня.

— Не ты, — уточнила я. — Нелла!

Моя секретарь высунула голову из коридора. Она держала тапок господина Грева и изучала подошву с живым интересом.

— У него три тайника. Два с деньгами. Третий, видимо, с совестью: пустой.

— Нам нужно свидетельство.

Нелла подошла к Вере, назвала своё полное имя и взяла её за руку. Я поддела ножом красный шов на пергаменте. Такие швы старались не замечать: они отделяли произнесённое от вписанного позднее.

Медальон потянул Веру к шкафу. Она ударилась коленом о стул. Нелла удержала её, но белая нить уже врезалась ей в ладонь.

— Скажи хоть слово, — попросила я Веру. — Не то, которое он разрешает. Любое своё.

Она смотрела на меня с ужасом. Шкаф содрогнулся, выбросил из дверцы рукав халата и начал возвращать себе человеческое устройство. Время заканчивалось.

— Ты терпеть не можешь что? — спросила Нелла.

Вера сжала пальцы.

— Кори…

Клятва дёрнула ей голову.

— Корицу! — выкрикнула она.

Я перерезала шов.

Нить лопнула. Вера упала на колени, прижав ладони ко рту. Грев окончательно стал человеком — голым, кроме одного носка и собственного возмущения.

— Вы разрушили мой брак!

Я обернулась.

— Вы сами подписали право супруги на защиту от подлога. Четвёртая страница. Между условиями о наследстве и наказанием за прелюбодеяние. Понимаю, трудно было заметить такую мелочь.

Он бросился к Вере. Нелла ударила его тапком. Я направила на него конец разрезанного шва.

— Ещё шаг — и ваша собственная клятва защищать жену будет истолкована буквально. Стулья в этом доме тяжёлые.

Он остановился.

Мы вывели Веру через кухню. Она несла маленький узел и не переставала трогать рот. На лестнице попросила подождать, вернулась и взяла кошку. Та возражала, пока не выяснилось, что её несут к улице, а не к купальне.

У ворот нас ожидал стражник. Я приготовилась объяснять, почему клиент снова временно лишился формы, однако он лишь передал конверт.

— В конторе вас ждут, госпожа Венн.

— Кто?

— Мужчина.

Нелла закатила глаза.

— Избавишься от одного — уже другой.

Вера вдруг рассмеялась. Звук вышел хриплым, непривычным. Я решила, что это лучший гонорар за день, и всё равно велела Нелле записать расходы на порванный рукав.

Глава 2

Самый дорогой развод

Мужчина сидел в моём кресле и держал на коленях шляпу. От его сапог натекла лужа. Наш конторский пёс Тмин, которого мы кормили за охрану и храп, спрятался под Неллиным столом.

Посетитель поднялся. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, подстриженными по-военному. На скуле шёл старый шрам. В нём не было красивой бесполезности придворных мужчин; он выглядел человеком, рядом с которым лучше заранее спросить, куда выходить при пожаре.

— Одри Венн?

— Если вам нужен развод — да. Если возврат денег — она уехала.

Он посмотрел на моё разорванное платье.

— Неудачный день?

— Для одного мужа. Для меня пока вполне приличный. Садитесь. В другое кресло, это моё.

Он пересел без спора. Я оценила это до того, как научилась опасаться простых вещей, которыми он мог мне понравиться.

Нелла провела Веру наверх, в комнату для клиенток. Дверь закрылась. Я села за стол и достала чистую форму.

— Имя супруга, срок союза, добровольность вступления, есть ли общие дети?

— Роан Сарен. Сто двадцать три года. Нет. Детей нет.

Перо остановилось.

Имя я знала. Его носили бастион на севере, военная награда и двенадцать мальчиков в моём квартале. На последних неудачно повлияли отцы.

— Полководец?

— Бывший.

— Памятник у арсенала?

— К сожалению.

Я вспомнила каменного всадника с поднятым мечом. Нос у каменного Роана был прямее.

— Скульптор вас недолюбливал?

— Очень любил. Слишком.

Я положила перо.

— Что значит «нет» в вопросе добровольности?

— Я дал согласие на службу после смерти. Мне представили это как способ вывести людей из окружения. О браке узнал после того, как произнёс клятву.

Служебные союзы были моей нелюбимой областью права. Они позволяли называть браком почти любое распоряжение чужой жизнью, если украсить документ достаточно торжественно.

— Жена кто?

— Смерть.

Я подождала, не засмеётся ли он.

Не засмеялся.

В соседней комнате Нелла уронила что-то металлическое. Потом стало очень тихо: очевидно, она придвинулась к двери.

— Леди Морра? — уточнила я.

— Так её называют.

— А вы?

Роан посмотрел на свои руки.

— Обычно никак. Разговариваем редко.

Я закрыла форму. Открыла снова. Разговор не стал разумнее.

— Я могу отказаться от дела. Это записано на вывеске.

— Знаю.

— Многие мужчины читают только слово «ведьма» и решают, что дальше всё бесплатно и неприлично.

У него дрогнул рот.

— Я принёс плату.

На стол легла тяжёлая монета из чёрного металла. Такие клали умершим под язык, если боялись, что покойник вернётся за долгами. У этой монеты края были тёплыми.

Я отодвинула её ножом для бумаги.

— За мою душу не рассчитаетесь даже в рассрочку.

— Это не за душу. Это право на проход к месту заключения брака. Деньги обычные тоже есть.

Он поставил рядом кошель. Я не посмотрела внутрь: слишком легко было обнаружить, что мои принципы имеют точную стоимость.

— Почему сейчас?

— Она требует собрать полк. До конца месяца. Люди, с которыми я служил, должны снова пойти туда, откуда не возвращаются. Я больше не поведу.

Пальцы на его правой руке сжались. На запястье, под манжетой, проступила тонкая тёмная полоса — брачный обруч, затянутый под кожей. Пока он говорил, полоса двигалась к локтю.

— Больно?

— Да.

Простой ответ прозвучал так неожиданно, что я на мгновение растерялась. Обычно мужчины приходили ко мне, чтобы доказать: им совсем не больно, просто весь мир ошибся.

Я попросила показать договор.

Роан достал плоский футляр. Раскрыл его и отступил от стола. На плотном белом листе было два текста: старый, выцветший, и новое приложение, пришитое серебряной нитью.

Я узнала почерк прежде, чем прочла имя.

Моё «д» с петлёй под строкой. Моя длинная черта над «т». Моя подпись у нижнего края.

В графе следующей супруги значилось: «Одри Венн».

Я взяла лист двумя пальцами.

— Что это?

Роан выглядел не торжествующим, а испуганным.

— Поэтому я и пришёл сам. Прежде чем за вами пришлют.

Глава 3

Завтрашняя подпись

Я проверила дату трижды, затем велела Нелле проверить ещё раз. Она посмотрела на цифры, на меня, на посетителя и спросила, где он был, когда бумагу подписывали.

— Не знаю, — ответил Роан.

— Удобно. У меня тоже нет алиби на двадцать лет вперёд.

На приложении стоял год, который должен был наступить, когда мне исполнится сорок девять. Подлинность почерка подтверждала моя личная печать. Я сама вырезала её в двадцать два года, после экзамена. Вензель имел крошечный скол; здесь он был на месте.

— Не прикасайтесь голыми руками, — сказала я, увидев, как Роан придерживает край.

— Уже прикасался.

— И что произошло?

Он поднял рукав. Рядом с тёмным брачным обручем появился второй, светлый.

Нелла тихо выругалась совершенно приличным словом, которое при её интонации стало неприличным. Я попросила принести зеркало, соль и мою книгу образцов.

Роан терпеливо ждал, пока я проверяла воду, бумагу и чернила. Поддельный текст обычно стремился скопировать поверхность. Этот хранил нажим: я могла бы ощутить, как моя рука когда-то выводила каждую букву.

В шкафу у стены висело зеркало свидетеля. Я повернула его к договору. На отражённой странице вместо подписи возникла тонкая красная нить. Настоящая. Знакомая до отвращения.

— Магическая копия? — спросила Нелла.

— Возможно.

— Пророчество?

— Пророчества обычно менее аккуратно подшивают.

На Роана я старалась не смотреть. Он сидел достаточно близко, чтобы протянуть руку, если бы мне стало плохо, и достаточно далеко, чтобы я не обязана была замечать эту возможность.

— Вам известно, что там написано? — спросила я.

— Что после завершения текущего союза обязательства принимаете вы.

— Какие?

— Мне не дали прочесть скрытые строки.

— И вы принесли их человеку, которого там назначили?

— Именно поэтому.

Он выдержал мой взгляд. Я не увидела ни просьбы пожалеть, ни оскорблённого достоинства. Это злило: разоблачить человека удобнее, когда он сам помогает.

Я вытащила из ящика собственную лицензию. Моя печать на ней была чуть крупнее; государственные оттиски со временем расползались от слишком частого использования. Приложение показывало старую форму.

— Мне нужно будет задать вам вопросы отдельно, — сказала я.

Нелла поднялась.

— Я под дверью. Если он начнёт демонстрировать бессмертие, пусть сначала вынесет ковёр. Мы только вывели пятно от последнего оборотня.

Когда она ушла, я спросила, приказывала ли Морра убить меня. Роан ответил, что нет. Приказывала ли удерживать? Нет. Обещала ли заменить его мной, если он приведёт меня добровольно?

Он сжал челюсти.

— Нет. И я не соглашусь.

— Не торопитесь выглядеть хорошим. Я всё равно спрошу ещё раз, когда вы устанете.

— Хорошо.

Я сняла с себя рабочую цепочку и положила на стол. На ней висели маленькие ножницы. Они могли рассечь только добровольно раскрытую клятву; силой ими нельзя было сделать ничего полезнее стрижки.

— Роан Сарен, разрешаете ли вы мне исследовать основание вашего брака, не принимая на себя ни одного его обязательства?

— Разрешаю.

Ножницы нагрелись. Я коснулась серебряного шва. По комнате прошёл запах холодного воска. На минуту погасли все звуки, даже скрип половиц наверху.

На приложении проступила ещё одна строка: «Жена должна быть способна отпустить то, что любит».

Я убрала ножницы.

За дверью Тмин завыл. До этого он только храпел и принимал пищу.

С улицы позвонили в колокол. Один раз — слишком низко, слишком близко. Роан поднялся так резко, что кресло ударилось о стену.

— Она знает, — сказал он.

Я посмотрела на свои пальцы. На безымянном проступала серая полоска, похожая на след от кольца, которое я никогда не носила.

Глава 4

Человек, который всегда помогал

Эмрис Холт принял нас на кухне. На нём был старый коричневый халат, а на плече сидела маленькая белая птица. Я сколько его помнила, столько не могла понять, почему птицы не пачкают ему одежду. Он говорил, что дело в хороших манерах.

— Одри, ты опять не ела, — сказал он вместо приветствия.

— У меня на руках брачный договор со Смертью.

— Тем более.

Он поставил передо мной хлеб и сыр, затем посмотрел на Роана. Они не представились. Я заметила это и отложила нож.

— Знакомы?

— У господина Сарена долгая служба, — ответил Эмрис. — У меня долгая жизнь.

Роан ничего не добавил. В кресле напротив старого нотариуса он внезапно показался не полководцем, а офицером, которого вызвали за плохой рапорт.

Эмрис воспитал меня после смерти матери. Научил читать документы раньше, чем сказки, и делать чай крепче, чем следует. В пятнадцать лет я впервые сбежала из его дома, уверенная, что он намерен выдать меня замуж за ученика аптекаря. Оказалось, он всего лишь попросил того принести лекарство. Мы вспоминали это каждый раз, когда я обвиняла его в чрезмерной осторожности.

Теперь он внимательно рассматривал приложение. Очки сползли к кончику носа. Он придвинул лампу и долго проверял край шва.

— Это не обычная клятва. Так связывали должности, когда не умели отличать человека от обязанности.

— Вы умеете расторгнуть?

— Не уверен.

Я напряглась. Эмрис редко говорил, что чего-то не умеет. Обычно он говорил: «Посмотрим», и потом нужная книга находилась сама.

— А дата?

— Старые обязательства могли задавать срок принятия. Это не обязательно будущее событие. Но подпись нужно проверить.

Я рассказала о зеркале. Он поднял голову.

— Ты уже касалась линии?

— В пределах разрешения клиента.

— Одри, сначала следовало прийти ко мне.

Я удивилась резкости. Птица на его плече встрепенулась.

Эмрис выдохнул, снял очки.

— Прости. Я привык думать, что могу удержать тебя от самых неприятных ошибок.

— А я привыкла, что ошибки надо хотя бы раз сделать самой.

Он улыбнулся. Мне стало немного легче, хотя я не забывала, как побелели у него пальцы на приложении.

Роан спросил о доступе к подлиннику. Эмрис назвал место: Дом последних свадеб за городскими воротами. Там принимали тех, кто собирался связать свою жизнь с посмертной службой. Надлежало явиться вдвоём до второго удара полуночного колокола. Отказ в доступе можно было оспорить у Первого Свидетеля, но его личное имя давно считалось утраченным.

— Что нужно знать о Морре? — спросила я.

Эмрис посмотрел на огонь.

— Она слышит обещания, даже когда люди не знают, что дают их. Не говори «всегда». Не говори «что угодно». Не называй её своим судьёй.

Я записала. Потом попросила заверить моё право вести дело независимо. В моей лицензии были ограничения по союзам с правящей династией и храмовыми служителями. Не хотелось узнать о них, стоя перед богиней.

Эмрис достал печать.

— Любой брак, предмет которого затрагивает твою волю, входит в твою личную юрисдикцию, — произнёс он. — Я подтверждаю это как старший свидетель. Стороны не освобождаются от обязанности отвечать на твои вопросы о первоначальном согласии.

Он поставил оттиск. Печать на мгновение показалась мне слишком глубокой, будто он вдавил её не в бумагу, а в древесину стола.

Уходя, я задержалась у двери. Эмрис поправил мне шарф, как делал в детстве.

— Ты можешь оставить всё это, — сказал он. — Пока не поздно.

Я посмотрела на Роана, ожидавшего в коридоре, и на серый след у собственного пальца.

— Уже поздно.

Эмрис покачал головой.

— Люди всегда так говорят. А потом просят ещё немного времени.

Глава 5

Чашка с трещиной

На следующий день после визита к Эмрису у меня сломался чайник. Это не было предзнаменованием: чайник достался мне вместе с конторой, а контора прежде принадлежала человеку, который считал кипячение воды излишней роскошью.

Нелла поставила на плиту кастрюлю.

— Если командор вернётся, скажем, что это новая столичная мода.

— Если вернётся командор, скажем, что чай кончился.

Я собиралась провести утро в архиве. Вместо этого у двери обнаружилась девушка в форменном платье почтовой службы. Она держала руку у горла. На запястье болталась верёвочка от пакета, а под подбородком ходила маленькая синяя жилка.

— Я не клиентка, — прошептала она.

Я отодвинула стул.

— Именно так обычно и начинается.

Она назвалась Рут. Три дня назад принесла письмо адресату, который не желал принимать дурные известия, и поклялась, что лично добьётся ответа. Теперь любое произнесённое ею предложение заканчивалось вопросом из письма: «Когда вы вернёте деньги?»

Нелла зажала рот ладонью. Рут заплакала.

— Меня отправили в отпуск. Жених думает, я намекаю на стоимость кольца. Когда вы вернёте деньги?

Бытовая магия была устроена несправедливо. Мужчина мог двадцать лет обещать починить крыльцо без всяких последствий; почтальонке хватило одной неосторожной фразы. Я осмотрела синий след и поняла, почему: клятва была дана на пороге ростовщической конторы. Там каждая дверная скоба служила свидетелем.

— Вас заставили повторить обещание?

— Он говорил, что иначе пожалуется начальнику. Я на испытательном сроке.

Рут прикусила язык, чтобы не задать свой вечный вопрос.

Я велела ей не мучить себя и попросила показать маршрутный лист. Бумага промокла от дождя, подписи расплылись. Зато рядом с адресом стояла отметка: доставлено лично, от получения отказался.

— Ваша обязанность исполнена, — сказала я. — Ответа требовал отправитель. Почтовая служба такого поручения вам не давала.

— Но я ведь обещала.

— Вы обещали добиться ответа. Отказ тоже ответ.

Это было бы слишком просто, если бы у клятв имелось чувство здравого смысла. Я написала заявление, завернула его в маршрутный лист и отправилась вместе с Рут к ростовщику.

Дверь нам открыл мальчик лет четырнадцати. Хозяин сидел за высоким столом и чистил ногти серебряным ножом. Увидев синюю жилку на шее Рут, он улыбнулся.

— Опять вы? Неужели заёмщик уже заплатил?

Я положила заявление на край стола.

— Вы отказались от получения письма. Подтвердите.

— Не помню.

— Тогда подтвердит ваша дверь.

Я достала мел. Ростовщик сразу перестал чистить ногти.

— Не надо портить имущество.

— Достаточно трёх штрихов. Для двери это не больно.

— Для меня дорого. Там лак.

Он потянулся к бумаге. Я накрыла её ладонью.

— Сначала вслух.

Мужчина глянул на Рут. Та стояла очень прямо. Я заметила, что пальцы у неё перепачканы чернилами: она, должно быть, всю ночь переписывала объяснительную, надеясь найти безопасные слова.

— Я отказался принимать письмо, — сказал ростовщик.

Скоба за моей спиной звякнула. Синяя жилка на шее девушки дрогнула и рассыпалась светящейся пылью.

— Когда вы вернёте деньги? — сказала Рут.

Я обернулась.

Девушка покраснела.

— Это я уже сама. Вы же не хотите, чтобы я забыла письмо окончательно?

Во дворе она рассмеялась. Потом смех оборвался, и она долго молча стояла под водостоком, подставив лицо холодным каплям.

Я не мешала. Свободе иногда требовалось несколько минут, чтобы добраться до человека целиком.

Вернувшись, мы нашли на столе посылку от Эмриса. Внутри лежал новый чайник и записка: «У тебя старый давно течёт. Не спорь со старшим». Под запиской была моя любимая чашка — та самая, которую я оставила у него вечером. На ручке тянулась тонкая трещина.

— Заменить? — спросила Нелла.

Я покачала головой.

Эмрис однажды склеил эту ручку, когда мне было одиннадцать. Я тогда уронила чашку, испугалась и попыталась спрятать осколки в карман. Он вынул их по одному и сказал, что вещи ломаются даже у хороших детей.

Я помнила это лучше любого урока по обязательственному праву.

Позже я поняла, что одного доброго поступка бывает достаточно, чтобы человек годами принимал все остальные без проверки. Но тем утром я просто поставила чашку рядом с новым чайником. Нелла развернула маршрутный лист Рут, оставленный для отчёта, и спросила, почему в нашей работе даже благодарность нужно подтверждать бумагой.

— Потому что я забываю выставлять счета, — ответила я.

— Тогда благодарность сейчас очень дорога.

Она подала мне карандаш. Я записала честную стоимость трёх штрихов мелом и часа работы. Строчку за угрозу испортить лак мы вычеркнули.

Глава 6

Невеста без лица

Дом последних свадеб стоял посреди кладбища, но выглядел уютнее большинства городских контор. У входа цвела рябина. Из окон лился тёплый свет, а на ступеньках лежал коврик с надписью «Вытрите ноги». Я остановилась перед ним.

— Он что-нибудь делает?

— Собирает грязь, — ответил Роан.

— В этом месте даже хозяйственная добросовестность подозрительна.

Дверь открыла женщина в чёрном переднике. У неё было обыкновенное круглое лицо и очень красивые руки. Она попросила снять верхнюю одежду, затем посмотрела на нашу обувь.

— С господином Сареном всегда хлопоты. Следы до самого зала.

— Я извинялся.

— Извинения плохо оттираются.

Меня почему-то успокоило, что бессмертного полководца здесь отчитывают за сапоги. Мы прошли через прихожую, где висели венки и дешёвые свадебные ленты. Часть лент пожелтела от времени. На одной вышили: «Мила и Товен, до последнего дня». Дата относилась к прошлой зиме.

— Это умершие?

— Это желающие остаться, — сказал Роан.

В зале стоял длинный стол. Места хватило бы на сотню гостей, но сидела за ним одна женщина. Белое платье, белые волосы, тёмная чашка перед ней. Я не могла запомнить лицо: стоило моргнуть, и черты словно складывались немного иначе. Не становились ужасными — становились чужими.

— Госпожа Венн, — сказала Смерть.

Я поклонилась ровно настолько, насколько кланялась судье, способному выписать неприятный штраф.

— Я веду бракоразводное дело господина Сарена. До обсуждения прошу подтвердить: моё присутствие не является согласием вступить в какой-либо союз.

Женщина в переднике позади меня одобрительно хмыкнула.

Морра отставила чашку.

— Подтверждаю. Ты не первая, кто сюда приходит за этим.

— Многие расторгли?

— Многие приходили.

Роан остался у двери. Я попросила поставить ему стул рядом со мной. Служанка принесла два и демонстративно расстелила под его сапогами старое полотенце.

Я положила на стол приложение. Морра посмотрела, затем перевела взгляд на меня.

— Ты узнаёшь почерк?

— Да. Не узнаю обстоятельства.

— Так бывает с обещаниями.

— С подлогами тоже.

Роан едва заметно повернулся. Я приготовилась к удару, холоду или хотя бы неприятной головной боли. Морра рассмеялась — тихо, почти устало.

— Ты дочь Инес?

Моё раздражение исчезло.

— Вы знали мать?

— Я знаю имена умерших.

— Не все их дети становятся следующими супругами ваших мужей.

Она коснулась края листа. Серебряная нить дрогнула. Лицо на секунду прояснилось: женщина лет сорока пяти, с высоким лбом и небольшой складкой у рта. Я запомнила её, но при следующем движении свечи черты снова исчезли.

— Полный текст находится в корневой книге. Её нельзя вынести. Можно прочитать при первоначальном свидетеле.

— Назовите его.

— Он забрал имя после первой войны.

— Кто дал ему право?

Морра посмотрела на меня, словно хотела ответить иначе, чем собиралась.

— Его согласие основало порядок. Его отказ от имени стал частью платы.

Я открыла записную книжку. Бесконечная служба, утраченные имена, плата за чужую власть — всё это обычно начиналось с человека, который очень красиво произносил слово «порядок».

Морра спросила, что Роан рассказал мне о полке. Он ответил прежде меня:

— Пока недостаточно.

— Тогда начни с этого.

Её голос изменился. Зал сделался холоднее. Под столом зазвенело, будто кто-то пересыпал монеты. Роан побледнел, но остался сидеть.

Я дотронулась до его рукава.

— Если это взыскание во время консультации, я возражаю.

Морра подняла глаза.

— Ты защищаешь его прежде, чем знаешь дело.

— Я защищаю право клиента рассказать его без пытки. Разницу можно обсудить после.

Холод отступил. Мне стало страшно с опозданием, когда уже нечего было исправлять.