Маска мести. Искупление. Часть третья

«Встреча»

День сватовства выдался на редкость неуютным — даже для поздней осени. Ветер, до этого прятавшийся за тучами, теперь рвал голые ветви, сбрасывая с них последние листья, и те, сухие и ломкие, с шорохом скребли по камням садовых дорожек. Небо, плотное и низкое, казалось, нависало над домом, как мокрая простыня. Внутри же, напротив, всё дышало суетой, приторной и почти липкой: слуги носились с тарелками, пахло сдобой, жжёным сахаром и воском — кто-то слишком долго держал свечу над подсвечником, и жёлтая капля застыла некрасивым натёком на серебре. Маккена, проходя мимо, поморщилась, но не стала переделывать — времени не было.

Фрада застыла у окна в своей комнате, глядя на сад. Она не могла отделаться от чувства, что этот день — как плохо сколоченный стул: кажется, что стоит, но в любой момент может развалиться. Она слышала, как хлопает входная дверь — прибыли гости. Слышала голос Ираиды — низкий, уверенный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который привык говорить на торгах. И смех Мелетия — вежливый, рассчитанный, как нота в заученной мелодии.

Она пошла к Лие.

Лия стояла перед зеркалом, и её отражение казалось Фраде чужим, словно она смотрела не на девушку, а на её тень, которая почему-то обрела плоть. Лия была одета в платье цвета сухой красной глины, с высокой талией, которая делала её фигуру ещё более хрупкой, почти болезненной. Волосы, туго стянутые в узел, открывали бледную шею, и та казалась такой тонкой, что, казалось, её можно переломить одним движением. Глаза Лии смотрели в зеркало, но не видели себя.

— Ты готова? — спросила Фрада, хотя знала ответ.

Лия кивнула. Едва заметно, как будто её голова была слишком тяжёлой для этого движения. Она не сказала ни слова. Она вообще почти не говорила в последние дни, и каждое её молчание было тяжелее, чем крик.

Фрада взяла её за руку — холодную, как мрамор. Пальцы Лии дрогнули, но не сжались в ответ. Они вышли в коридор, и там пахло уже не сдобой, а чем-то сладковато-пряным — духи Ираиды, густые, с ноткой пачули. Этот запах, казалось, заполнял всё пространство, въедался в обои, в дерево, в ткань занавесок, и Фрада почувствовала, как от него начинает слегка кружиться голова.

В гостиной было шумно. Маккена, разрумянившаяся от беготни, хлопотала у камина, поправляла свечи, улыбалась слишком ярко, слишком напряжённо. Никанор стоял у окна, заложив руки за спину, и его лицо было сосредоточенным, как у человека, который наблюдает за игрой. Ираида уже сидела в кресле — прямая, как струна, в тёмно-зелёном шёлке, и её руки в перстнях лежали на подлокотниках, как вещи, выставленные на аукцион. Она улыбалась. Но глаза у неё были как у куклы — красивые, стеклянные, ничего не отражающие.

Мелетий стоял рядом с матерью. Он был высок, строен, одет в синий камзол с серебряным шитьём, который при каждом движении искрил, как рыбья чешуя. Его лицо было правильным, почти скучным — такие лица рисуют на старых полотнах, чтобы они не отвлекали от истории. Но глаза его были живыми. Слишком живыми. Они скользнули по Лие, остановились на её лице, на её руках, на её платье, и Фрада увидела в них то же самое, что видела в глазах Ираиды: оценку. Вес. Цену.

— Лия, — сказала Маккена, подходя к дочери и беря её за локоть. — Мелетий, позволь представить тебе мою дочь.

Мелетий шагнул вперёд и поклонился. Изящно, с лёгкой грацией, которая, казалось, была отрепетирована до мельчайших движений. Он взял руку Лии и поднёс к губам — прикосновение было сухим и быстрым, как укол булавки.

— Я много слышал о вас, — сказал он, и голос его был ровным, без единой эмоции. — Ваша репутация опережает вас.

— Неужели? — ответила Лия. Голос её звучал глухо, как из пустого колодца. — И что же вы слышали?

Фрада замерла. В этом вопросе не было вызова, не было любопытства — была только усталость, бесконечная и глубокая, как осенняя лужа. Она смотрела, как Мелетий слегка прищурился, и в этом прищуре ей почудилась нотка раздражения. Ему не понравилось, что Лия не сыграла по его нотам. Что она не улыбнулась, не покраснела, не опустила глаз. Он привык к другому приёму.

— Что вы красивы, — сказал он, но в голосе его прозвучала лёгкая фальшь, как будто он произносил заученную фразу, которая уже примелькалась. — И что у вас доброе сердце.

Лия посмотрела на него. В её взгляде не было ни благодарности, ни злости — только пустота. Она повернулась и отошла к окну, где свет был чуть ярче, и там замерла, глядя на сад, на голые деревья, на серое небо. Ей казалось, что там, за стеклом, есть хоть что-то настоящее.

Фрада перевела взгляд на Маккену. Та стояла с Ираидой, и они о чём-то тихо говорили, их головы склонялись друг к другу, как у двух торговок, обсуждающих цену товара. Маккена кивала, улыбалась, и Фрада видела, как она сжимает в руке платок — нервно, часто, как будто пыталась удержать что-то, что выскальзывало.

Обед был сервирован в столовой. Стол был накрыт так, как будто ждали два десятка гостей: белая скатерть, столовое серебро, хрусталь. Фрада села так, чтобы видеть Лию. Та сидела напротив Мелетия, и её руки лежали на коленях — безжизненные, как забытые вещи. Она почти не ела, только иногда двигала вилкой по тарелке, чертя круги в соусе.

Мелетий говорил много. Рассказывал о своих поездках — о горах, о море, о чужой торговле, где всё подчиняется золоту, а не чести. Голос его лился ровно, без пауз, и Фрада заметила, что он ни разу не спросил Лию о её жизни. Он говорил для неё, но не с ней.

— Я всегда считал, — сказал он, отпивая вино, — что брак — это партнёрство. Две семьи, два дела, две дороги, соединяющиеся в одну. Не так ли, госпожа Маккена?

Маккена закивала, слишком быстро, слишком одобрительно. Фрада видела, как её пальцы снова сжали платок.

— Безусловно, — ответила Маккена. — Взаимная выгода — это основа прочного союза.

— И любви, — добавил Мелетий, и его улыбка стала чуть шире. — Разумеется, любви тоже.

Он посмотрел на Лию. Та не подняла головы. Она продолжала чертить круги в соусе, и её движения были механическими, как у часового механизма, который завели и забыли.

Обед тянулся долго. Фрада считала минуты, смотрела на часы над камином — они тикали громко, слишком громко, как маятник, который отсчитывал не время, а муку. Она заметила, как Никанор, сидевший напротив неё, всё чаще отводил взгляд, как будто ему было неловко смотреть на Лию. Как Маккена, наоборот, смотрела на неё слишком пристально, пытаясь поймать хоть искру, хоть движение, которое сказало бы, что всё идёт по плану.

Но Лия была пуста.

Когда обед закончился, Маккена предложила прогуляться по саду. Лия поднялась, и Фрада видела, как её ноги слегка дрогнули — она была слаба, как цветок, который держат на нитке. Мелетий подошёл к ней и протянул руку, но Лия не взяла её. Она пошла вперёд, сама, и её шаги были ровными, но слишком медленными, как будто она несла на плечах что-то невидимое, тяжёлое.

В саду ветер был холодным и резким. Он бил в лицо, разносил сухие листья, щипал глаза. Фрада осталась на крыльце, глядя, как Мелетий и Лия идут по аллее. Он что-то говорил, жестикулировал, но она шла молча, чуть впереди. Она не оборачивалась. Её платье трепетало на ветру, и в этом трепете было что-то странное — будто оно пыталось улететь, оторваться от неё, как последняя надежда.

Когда они вернулись, Лия была такой же — безмолвной, опустошённой. А Мелетий улыбался, но в его улыбке Фрада увидела нечто другое: разочарование. Он не получил того, что хотел. Он не получил её интереса. Но он был терпелив — это читалось в его глазах, в том, как он сжал зубы, когда прощался с Маккеной, как его пальцы дрогнули, когда он касался руки Лии на прощание.

— До скорой встречи, — сказал он, глядя на Лию.

Та не ответила. Она стояла у двери, и её лицо было как маска, под которой ничего не было.

Когда гости уехали, дом выдохнул. Маккена опустилась в кресло, и её лицо вдруг стало уставшим — она выглядела так, как будто пробежала по крутым ступеням. Никанор молчал. Фрада стояла у лестницы, глядя, как Лия поднимается наверх, шаг за шагом, держась за перила, словно боялась упасть.

Она не обернулась. Она просто исчезла в полумраке второго этажа, и Фрада поняла: этот день стал ещё одним шагом к пропасти. К чему-то, что она не могла остановить.

Она не пошла за ней. Она осталась внизу, в пустой гостиной, где пахло угасающим воском, дымом свечей и чужими духами. Звук кареты за окном стих, и в доме воцарилась та особенная тишина, которая бывает только после ухода гостей — пустая, почти осязаемая, как невысказанные слова.

«Маска счастья»

Утро, когда Лия должна была в последний раз примерить свадебное платье, началось с того, что она долго стояла у окна, глядя на сад, которого почти не видела. За стеклом клубился туман, такой плотный, что ветки старых дубов казались призрачными руками, тянущимися к небу. Воздух был сырым и холодным, и даже в комнате, где топили камин, чувствовалась эта осенняя промозглость, которая пробиралась под кожу. Лия была одета в простую ночную рубашку, и её волосы, непривычно распущенные, падали на плечи тяжёлой тёмной волной. Она не смотрела на своё отражение в стекле — она смотрела сквозь него, туда, где когда-то были они. Где был он. Где была та жизнь, которую у неё отняли, даже не спросив, хочет ли она жить дальше.

Когда вошла Фрада, Лия не обернулась. Она знала, что это она, по шагам — мягким, но настойчивым, по тому, как дверь приоткрылась и закрылась без скрипа. Фрада умела входить так, чтобы не нарушать чужую тишину.

— Платье привезли, — сказала Фрада, и голос её звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Оно висит в твоей гардеробной. Я посмотрела — работа хорошая. Жемчуг настоящий.

Лия не ответила. Она продолжала смотреть в окно, и её пальцы слегка касались стекла, оставляя на нём влажные следы.

— Я знаю, что ты не хочешь, — продолжала Фрада, делая шаг вперёд. — И я знаю, что ты не можешь отказаться. Но я хочу, чтобы ты знала: я рядом. Что бы ни случилось.

— Ты уже говорила это, — тихо сказала Лия. — И я тебе верю. Но это не меняет того, что завтра я стану женой человека, которого не люблю.

Она повернулась, и Фрада увидела её лицо — бледное, спокойное, как маска. В глазах не было слёз, не было боли, не было ничего. Только пустота, которая была страшнее любых эмоций.

— Он будет хорошим мужем, — сказала Фрада, но в голосе её не было убеждённости. Она просто произносила слова, потому что должна была что-то сказать.

— Хорошим, — повторила Лия, и в этом слове было столько горечи, сколько не бывает в самых горьких слезах. — Он будет хорошим. А я буду хорошей женой. Я буду улыбаться, подавать ему чай, слушать его рассказы о торговле. Я буду рожать ему детей. Мы будем жить в этом доме, спать в одной постели. И каждый день я буду умирать по кусочку, пока от меня ничего не останется.

Она замолчала и снова повернулась к окну. Фрада стояла за её спиной, чувствуя, как её собственное сердце сжимается от этих слова.

Через час Лия стояла перед зеркалом в белом платье. Жемчуг на корсете тускло поблёскивал в свете, как слёзы, застывшие на ткани. Лия не чувствовала себя невестой. Она чувствовала себя актрисой, которой сказали играть роль, но забыли дать слова.

Она провела пальцами по кружеву, и вдруг перед глазами всплыла другая картина: та ночь в часовне, свечи, Нолан, его руки, его глаза. Она тогда была в простом белом платье, которое выбрала сама — без жемчуга, без вышивки, без лишнего блеска. Оно было лёгким, почти невесомым, как крыло бабочки. Она помнила, как он посмотрел на неё, когда она вошла, и в его взгляде было столько любви, что она не могла дышать.

Она закрыла глаза, и на мгновение ей показалось, что она снова там. В той часовне. В том платье. С ним.

— Лия? — голос Фрады вернул её в реальность. — Ты в порядке?

Лия открыла глаза и посмотрела на своё отражение. Жемчуг на этом платье казался ей не украшением, а каплями воды, которые вот-вот стекут вниз.

— Это платье — как саван, — тихо сказала она. — Это — не моё. Это — его.

Она не уточнила, чьё, но Фрада поняла: оно принадлежало Мелетию, его матери, их планам, их деньгам, их миру, в котором для Лии не было места.

Фрада подошла ближе и поправила складку на рукаве. Её пальцы дрожали, но она не пыталась это скрыть. Она села на край кровати и посмотрела на Лию. Та стояла неподвижно, и только её глаза — тёмные, глубокие, бездонные — выдавали ту бурю, что бушевала внутри.

— Ты знаешь, что не хочешь этого, — сказала Фрада. — И я не буду тебя уговаривать. Я просто хочу, чтобы ты знала: если ты скажешь «нет», я помогу тебе уйти.

Лия покачала головой.

— Если я уйду, меня найдут. А если меня найдут, меня вернут. А если меня вернут, меня заставят. И тогда у меня не будет даже этой капли выбора. По крайней мере, сейчас я могу выбрать — как именно я буду играть свою роль.

Она снова посмотрела в зеркало, но теперь она видела не себя, а ту, другую Лию — ту, которая стояла в часовне в простом белом платье. И на мгновение ей показалось, что та Лия улыбается ей. Но это была только игра света.

Фрада сжала её руку. Пальцы Лии были холодными, как лёд, но она не отдёрнула их.

— Ты не одна, — сказала Фрада. — Я буду рядом. Что бы ни случилось.

— Знаю, — тихо ответила Лия. — Ты — моя единственная нить. Если ты оборвёшься, я упаду.

День тянулся медленно, но к вечеру в доме снова появилась суета. Лия слышала, как внизу хлопнула входная дверь, как раздались голоса, как шаги застучали по лестнице. Она не обернулась, когда дверь её комнаты приоткрылась.

— Лия, — голос Маккены звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Мелетий приехал. Он хочет увидеть тебя перед завтрашним днём. Он привёз подарки.

Лия медленно повернулась. Её лицо было спокойным, как гладь застывшей воды. Она не сказала ни слова, просто кивнула и направилась к двери. В коридоре горели свечи, и их свет делал тени на стенах длинными и дрожащими.

Мелетий ждал её в гостиной. Он стоял у камина, и в его руках была небольшая шкатулка, отделанная перламутром. Когда Лия вошла, он улыбнулся — той вежливой, отрепетированной улыбкой, которая, казалось, была его второй кожей.

— Лия, — сказал он, делая шаг навстречу. — Я хотел увидеть вас перед завтрашним днём. Я знаю, что это было нелегко для вас — все эти приготовления, все эти хлопоты. Но я хочу, чтобы вы знали: я сделаю всё, чтобы вы были счастливы.

Лия остановилась перед ним, и её руки безжизненно висели вдоль тела. Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни тепла, ни холода — только пустота.

— Вы очень добры, — сказала она, и голос её звучал ровно, как у человека, который давно забыл, что значит чувствовать.

Мелетий протянул ей шкатулку.

— Это вам. В знак моей любви и уважения.

Лия взяла шкатулку. Её пальцы дрогнули, но она открыла её. Внутри, на бархатной подушке, лежало ожерелье — золотое, с крупным сапфиром, который поблёскивал в свете свечей. Камень был тёмным, почти чёрным, и в его глубине, казалось, мерцала звезда. Он был красив — той холодной, бездушной красотой, которая не трогает сердце, а только давит на него своей тяжестью. Лия смотрела на него, и в её голове снова пронеслась та ночь в часовне. Нолан не дарил ей драгоценностей. Он дарил ей своё сердце. И это было дороже любых камней.

— Оно прекрасно, — сказала Лия, и в голосе её не было радости. Она закрыла шкатулку и опустила руки.

— Я надеюсь, что вы наденете его завтра, — сказал Мелетий, и в его голосе послышалась лёгкая нотка настойчивости. — Оно подчеркнёт вашу красоту. Я хочу, чтобы все видели, какой драгоценностью вы станете для меня.

Лия посмотрела на него, и на мгновение ей показалось, что она видит его настоящего — того, кто прячется за этой маской учтивости и доброжелательности. Она увидела в его глазах нечто холодное, расчётливое, почти хищное. Но она не стала всматриваться. Она устала. Она слишком устала, чтобы бояться.

— Я надену его, — сказала она.

Мелетий улыбнулся шире и наклонился, чтобы поцеловать её руку. Его губы коснулись её кожи — сухие, холодные. Лия почувствовала, как по спине пробежал озноб, и ей захотелось отдернуть руку, но она не сделала этого. Она стояла неподвижно, как статуя, и ждала, когда он уйдёт.

Когда шаги его затихли на лестнице, Лия осталась стоять в гостиной, держа в руках шкатулку. Она смотрела на неё, но не видела. Она видела только тот сапфир — тёмный, глубокий, как бездна, в которую она падала уже несколько дней.

Фрада вошла тихо, почти беззвучно.

— Он уехал, — сказала она.

Лия не обернулась. Она положила шкатулку на стол и медленно провела пальцем по её крышке.

— Он привёз мне ожерелье, — сказала она. — Сапфир. Он сказал, что оно подчеркнёт мою красоту.

— Ты наденешь его? — спросила Фрада, и в голосе её звучала тревога.

— Надену, — ответила Лия. — Надену всё, что они скажут. Сделаю всё, что они скажут. А потом умру.

Фрада подошла к ней и взяла её за руку. Пальцы Лии были холодными, как лёд.

— Ты не умрёшь, — сказала она. — Ты будешь жить. Ты должна жить. Ради него.

Лия подняла на неё глаза, и в них мелькнула искра — не надежды, а боли.

— Ради него? — переспросила она. — Но его нет. Он оставил меня. Он ушёл. И я не знаю почему. Я не знаю, как. Я не знаю, что случилось той ночью. Я только знаю, что он ушёл.

Фрада сжала её руку, чувствуя, как внутри всё сжимается от тяжести тайны, которую она несла. Она не могла сказать правды. Она не могла сказать, что Нолана убила Фрида.

— Он ушёл не потому, что хотел, — сказала она. — Он любил тебя. Ты знаешь это. Ты всегда знала это.

— Тогда почему он не остался? — прошептала Лия. — Почему он не боролся?

Фрада не ответила. Она только обняла её, чувствуя, как та дрожит, как её тело, измученное бессонницей и горем, готово развалиться на части. Она стояла так, держа её, и чувствовала, как её собственная душа медленно трескается под тяжестью лжи.

Ночь опустилась на дом, как тяжёлое одеяло. Лия лежала в постели, глядя в тёмный потолок, и слышала, как за окном шумит ветер. Ей казалось, что в этом шуме есть голос. Она закрыла глаза, и перед ней возникло лицо Нолана — улыбающееся, тёплое, живое. Она протянула руку, чтобы коснуться его, но он исчез, растворился в темноте, оставив после себя лишь пустоту и холод.

— Нолан, — прошептала она. — Где ты? Почему ты не приходишь ко мне?

Тишина. Только ветер за окном. Она повернулась на бок и попыталась уснуть, но сон не шёл. Ей казалось, что она слышит его дыхание, чувствует его присутствие, но когда она открывала глаза, рядом никого не было.

И вдруг она почувствовала, что в комнате кто-то есть. Она открыла глаза и увидела его. Он стоял в углу, у самой двери, и его фигура была почти прозрачной, как дым, который только начал рассеиваться. Он был одет в ту же одежду, что и в ту ночь, — в простую белую рубашку, которая казалась слишком лёгкой для этой осени. Его лицо было бледным, почти невесомым, и в его глазах, тёмных и глубоких, застыла та тихая, бесконечная печаль, которая была красноречивее любых слов. Он был здесь, но его не было. Он был рядом, но между ними лежала пропасть.

Лия села на кровати и замерла. Она смотрела на него, и в её душе смешивались страх и надежда, отчаяние и любовь. Она хотела броситься к нему, обнять его, почувствовать его тепло, но она знала — это бесполезно. Он был призраком. Он был тенью. Он был тем, кого она потеряла навсегда.

— Нолан? — прошептала она, и голос её дрожал. — Это ты? Ты здесь?

Он не ответил. Он стоял неподвижно, и его глаза были устремлены на неё. В них не было ни злобы, ни упрёка, ни любви — только та тихая, глубокая печаль, которая была тяжелее любых слов. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было столько боли, что Лия не могла дышать.

— Я вижу тебя, — продолжала она, и её голос становился всё громче, всё более отчаянным. — Я вижу тебя! Почему ты молчишь? Скажи мне что-нибудь! Скажи мне, что случилось! Скажи мне, почему ты ушёл!

Но он не говорил. Он просто стоял и смотрел на неё, и его взгляд был таким же прозрачным, как и его тело, — он был здесь, но его не было. Она видела, как его губы шевелятся, но не слышала ни звука. Она видела, как его руки тянутся к ней, но не чувствовала прикосновения.

Лия спустила ноги с кровати и сделала шаг к нему. Её руки дрожали, когда она протянула их, чтобы коснуться его. Но когда её пальцы должны были коснуться его плеча, они прошли сквозь него — как сквозь туман, как сквозь воду, как сквозь сон.

— Нет! — закричала она, и её голос сорвался на хрип. — Нет! Ты не можешь уйти! Ты не можешь снова уйти!

Она упала на колени, и её тело сотрясалось от рыданий. Она смотрела на него, и в её глазах была та смесь боли и отчаяния, которая появляется у людей, когда они теряют всё, что было им дорого. Она чувствовала, как её душа разрывается на части, как её сердце сжимается от боли, как её мир рушится.

— Почему ты не говоришь со мной? — прошептала она. — Почему ты просто стоишь и молчишь? Я не понимаю! Я не понимаю, что ты хочешь мне сказать! Ты пришёл, чтобы мучить меня? Чтобы я сходила с ума?

Он не ответил. Он продолжал стоять в углу, и его глаза были устремлены на неё. В них была та же печаль, что и раньше, но теперь она казалась ещё глубже, ещё более осязаемой. Лия видела, как он поднимает руку, как его пальцы, почти прозрачные, касаются воздуха между ними. Она не знала, что это значило. Она не знала, пытается ли он сказать ей что-то или просто прощается.

Лия закрыла глаза, и когда она открыла их, его уже не было. Он исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь холод и пустоту. Она стояла на коленях в пустой комнате, и её слёзы падали на пол, оставляя на нём тёмные пятна.