Маска мести. Искупление. Часть третья

«День обручения»

Утро свадьбы началось с того, что Лия проснулась от звука шагов в коридоре. За окном ещё только брезжил рассвет — серый, холодный, как и все дни этой осени, которые она помнила после той ночи. Она лежала неподвижно, и её глаза были открыты, но она не видела потолка, не слышала птиц за окном, не чувствовала холода, проникающего сквозь щели в рамах. Она слышала только тишину — ту самую, которая стала её постоянной спутницей, и которая, казалось, с каждым днём становилась всё гуще, всё более осязаемой.

Она не хотела вставать. Она не хотела одеваться. Она не хотела идти к алтарю, к тому человеку, чьё имя она будет носить, чьё лицо она будет видеть каждое утро, чьи руки будут касаться её тела. Она хотела только одного — чтобы этот день никогда не наступил. Но он наступил. И она должна была жить в нём.

В дверь постучали. Тихо, почти робко — как будто стучавший боялся нарушить ту хрупкую тишину, в которой она пряталась.

— Лия, — голос Фрады звучал мягко, но в нём слышалась та особая настойчивость, которая появляется у людей, когда они знают, что должны сделать то, что должны. — Пора вставать. Я принесла тебе завтрак. Ты должна поесть.

Лия не ответила. Она продолжала лежать неподвижно, и её глаза были устремлены в одну точку. Ей казалось, что если она не шевельнётся, если она не сделает ни одного движения, время остановится. Но время не остановилось. Оно текло, как вода, и она чувствовала, как оно уносит её к тому моменту, которого она боялась больше всего.

Фрада вошла в комнату и поставила поднос с чашкой чая и куском хлеба на прикроватный столик. Она села на край кровати и взяла Лию за руку. Её пальцы были тёплыми — единственное тепло в этой холодной комнате.

— Ты должна встать, — сказала она. — Ты должна одеться. Ты должна пойти туда. Я знаю, что ты не хочешь. Я знаю, что тебе больно. Но ты должна пережить этот день. Я буду рядом. Я всегда буду рядом.

Лия медленно повернула голову и посмотрела на неё. В её глазах была та пустота, которая пугала Фраду, но в ней не было ни страха, ни боли — только бесконечная усталость.

— Я знаю, — сказала она, и голос её звучал глухо, как из-под воды. — Я знаю, что должна. Но я не знаю, как.

Фрада сжала её руку.

— Я помогу тебе, — сказала она.

В доме уже кипела суета. Слуги носились по коридорам, их шаги звучали гулко и торопливо, и их голоса, приглушённые и взволнованные, смешивались с запахом свежеприготовленной еды и воска, которым натирали мебель. Маккена была в своей стихии. Она носилась по дому, отдавая распоряжения, поправляя скатерти и проверяя, всё ли готово к приезду гостей. Её лицо, обычно такое сдержанное и спокойное, сегодня сияло предвкушением. Она была уверена, что этот день станет началом новой жизни для Лии, что брак с Мелетием принесёт ей счастье и защиту. Она не замечала той пустоты, что была в глазах дочери, не замечала её молчаливой боли. Она видела только то, что хотела видеть.

Никанор стоял у окна в гостиной, заложив руки за спину, и смотрел на сад, где ветер качал голые ветви старых дубов. Его лицо было спокойным, но в его глазах мелькала та тень сомнения, которую он не позволял себе высказать вслух. Он не был уверен, что этот брак — правильное решение. Он видел, как страдает Лия, и чувствовал, что в этом было что-то не так. Но он не вмешивался. Он доверял Маккене.

Фрада, стоя у двери в комнату Лии, смотрела, как служанки укладывают волосы невесты, как затягивают шнуровку на корсете, как надевают на неё то самое белое платье с жемчугом. Лия стояла неподвижно, как манекен, и её лицо было пустым, как зимнее небо. Она не смотрела на своё отражение в зеркале. Она смотрела сквозь него.

В часовне тем временем уже шла подготовка. Меер, облачённый в праздничную рясу, стоял у алтаря и перебирал в руках чётки. Его лицо было бледным и сосредоточенным. Он знал, что этот день был неправильным. Он знал, что Лия не должна выходить замуж за Мелетия. Он знал, что её сердце принадлежит другому. Но он не мог остановить это. Он мог лишь выполнять свою роль — ту, которую от него требовали.

Часовня была украшена белыми розами, их лепестки, ещё влажные от утренней росы, были разбросаны по каменному полу, и их аромат смешивался с запахом ладана и воска. Свечи горели на всех подсвечниках, их свет, золотистый и тёплый, отражался в витражах, создавая причудливые узоры на стенах. Всё было готово. Всё было красиво. Всё было неправильно.

Когда в часовню вошёл Мелетий, он был одет в дорогой камзол из тёмно-синего бархата, и его лицо сияло уверенностью. Он улыбался гостям, кивал знакомым, обменивался приветствиями. Он был в своей стихии. Он был победителем. Он получил то, что хотел.

Гости уже собирались в часовне, их голоса, приглушённые и взволнованные, наполняли пространство. Кто-то шептал о красоте невесты, кто-то обсуждал щедрость Мелетия, кто-то просто ждал, когда начнётся церемония. Всё было как в обычной свадьбе — всё, кроме одного: невесты, которая должна была идти к алтарю, и которая не хотела этого.

Когда Лия появилась на пороге часовни, все обернулись. Она стояла неподвижно, и её лицо было бледным, как полотно. Её платье белоснежным облаком струилось по фигуре, и жемчуг на корсете тускло поблёскивал в свете свечей. Она была красива. Так красива, что многие гости замерли, забыв дышать. Но в её глазах была та пустота, которая пугала тех, кто смотрел на неё достаточно долго.

Никанор взял её за руку. Его ладонь была тёплой и надёжной — единственная опора в этом мире, который рушился вокруг неё. Он посмотрел на неё, и в его взгляде была та тихая, отцовская любовь, которая не требовала слов.

— Я рядом, — сказал он тихо. — Ты справишься.

Лия кивнула, и её губы дрогнули, но она не произнесла ни слова. Она позволила ему вести себя к алтарю, и каждый шаг давался ей с трудом, как будто она шла не по каменному полу, а по воде.

Церемония началась. Меер читал слова, которые произносил уже сотни раз, но сегодня они звучали по-новому — тяжело, как приговор. Лия стояла напротив Мелетия, и её глаза были устремлены на него, но она не видела его. Она видела только того, кого не было рядом. Она слышала голос Меера, и он переплетался с другим голосом — голосом из той ночи, когда она стояла здесь же, в этой же часовне, перед Ноланом. Тогда слова были другими. Тогда они были полны надежды.