Годана. Тайна пророчества

ГЛАВА 1

Долгий и томный летний день подходил к своему завершению, уступая главенство ночи. Светило клонилось за горизонт, отбрасывая длинные тени. В нашей деревянной хибаре, что стояла на окраине деревни, глубокий полумрак скрывал очертания каждого угла, будто непроницаемый темный занавес обволакивал комнаты.

Отец зажег лучину и принялся мастерить из кожи кошель для сбора цветов. Мама, мурлыча под нос песню, возилась на кухне у большой белой печи. По избе вовсю летел запах свежего хлеба и наваристой мясной похлебки.

“Научи меня, матушка Печь

Накормить всех желающих сытно.

Покажи мне, как хлеб уберечь,

Чтоб пред богом мне не было стыдно…

Ну а ты, котелок, научи,

Как похлебку сварить мне без мяса.

Чтоб не постными вышли харчи…” – доносился из кухни мамин голос.

Мы гурьбой притулились в уголке детской, где Мир снова начал рассказывать свои истории. Я очень любила слушать сказки брата, мечтая о чуде, наверное, как и все девчонки.

– И тогда злой колдун задумал погубить ее, чтобы впитать в себя все могущество самой сильной властительницы. Зависть к величию Вельгалы сводила его самолюбие с ума. Он не мог смириться с ее превосходством.

– Ага. И в землю закопал, и надпись написал, – огрызнулся Мар, мешая мне, как всегда, наслаждаться рассказами брата. А потом продолжил с недовольством. – Что ты заладил – погубить, погубить… Ты же знаешь, что…

Марий не закончил свою речь. Он вдруг осекся и озадаченно взглянул на меня. Я насупилась. Споры братьев возвращали меня из мира грез обратно на землю.

– Ты б до конца дослушал, а не перебивал, – спокойно ответил младший из близнецов. – Если тебе не интересно, зачем мешать сестренке?

– Потому что, не надо забивать ей голову… – попрекнул его Мар. – К чему

это? Я не раз тебя просил забыть о Другомире и всем, что с ним связано! Ради Годаны! Ты хочешь, чтобы этот…

Последние слова вышли слишком громкими и достигли ушей матери. – Сколько раз я вам говорила, не упоминать о зле дома? – пожурила она братьев и испуганно посмотрела на меня.

Я стыдливо поежилась, а Мар сжался в комок, ожидая очередной выговор. Мама была доброй, но если дело касалось ее наказов, шансов для неповиновения не оставляла.

– А ну, быстро по кроватям! – мама почему-то сильно разволновалась, услышав о коварном злодее из сказки Мира.

Мне всегда казалось это очень странным. При любом упоминании о колдуне, у нее была странная реакция – она всегда необъяснимо боялась. Ожидаемо, что перечить ей никто не стал. Мальчишки виновато опустили головы, а я с интересом следила за родителями, пытаясь что-нибудь понять.

Отец отложил кошель и встал из-за стола.

– Да, полно тебе, Миланья. Это ж просто сказка. Пусть потешатся. Добро и зло всегда рука об руку ходят. Ну, чего ты? Все равно же, шила в мешке не утаить.

– Рано ей… им еще, – отрезала мама, вставая между папой и нами. Потом обернулась к нашей компании и строго повторила. – Я сказала, марш по кроватям!

Мы послушно побрели наверх. Мама шагнула к отцу и прижалась к его груди.

– Мирон, я просто боюсь, – встревоженно произнесла она, всхлипывая.

– Тебе ли бояться? – ласково улыбнулся папа.

– Ты зря недооцениваешь силу слова. Слово рождает магию. А сказки пропитаны ею, как ночное небо светом звезд. Если он только учует ее, беды не избежать.

Остальное я уже не слышала. Мама перешла на шепот, а дверь в ее комнату закрылась. Делать было особо нечего, и я, плюхнувшись в кровать, под трели цикад и сверчков начала мечтать о могуществе прекрасной Вельгалы. И, не заметив, сама провалилась в объятия бога сна ДарсОниса.

***

Пробуждение мое было страшным. Удушливый кашель заставил скривиться от боли. Я открыла глаза. Яркий свет багряного пламени и сизый дым – вот, что предстало передо мной.

Я не сразу сообразила, что происходит, пока жар не опалил мне ресницы.

– Боже! Что случилось? Почему ничего не видно вокруг? – мысли бешенным хороводом крутились в голове. – Это что, дым? Мамочка! Мама, ты где? Почему так шумно?

“Мама!” – в ужасе завопила я изо всех сил и попыталась закрыть рот и нос ладошкой.

Дым заползал ко мне в легкие все глубже, словно змея, не давая возможности продохнуть. Горло продолжало першить от дыма и гари. Я, накрыв себя покрывалом, которым застилала постель по утрам, выскочила из плена огня в распахнутую дверь комнаты и застыла в ступоре. Ужас сковал мне руки и едва не подкосил, дрожащие в коленках, ноги. И даже кашель унялся от осознания происходящего. Это пожар. У нас в доме пожар!

“Дана! Где Дана? Мила, найди Дану! – услышала, как где–то внизу закричал папа. – Ее нужно срочно вывести отсюда!”

Остатки слов заглушило шипение воды на раскаленных углях. Отец боролся с огнем, пытаясь сохранить выход.

“Папа! Я здесь!” – хотела заорать я, что есть силы, но из груди снова вырывался только кашель.

Слезы текли по моим, почерневшим от копоти щекам, и уже не струйками, а ручьями бежали по шее, оставляя на коже грязные разводы. Надо было что–то делать. Ступени вниз превратились в стену огня. Босой их не преодолеть.

– Надо найти способ! – рявкнула я на себя. – Придумать что-нибудь!

Но я, вообще, сейчас не могла думать. Ни о чем, кроме того, что в доме пожар, а я тут одна! И даже пошевелиться не получалось. И на помощь позвать тоже не могла. Выходило только ворочать губами. Так я и стояла в оцепенении, думая лишь о том, что умру.

Но неожиданно стена пламени словно расступилась, как в сказках Мира, и появилась мама. Она схватила меня за плечи, что–то кричала, но я ничего не смогла расслышать. Видела только панику на ее лице.

Мама у меня красивая: высокая, стройная, с черными волосами, заплетенными в толстую длинную косу, которая сейчас была растрепана. Она стояла в одной ночной рубахе. Несколько прядей волос выбились из прически и свисали, как сосульки на нашей бане зимой. Мама такая храбрая и бесстрашная. И огонь, словно страшился ее смелости, отступая перед взглядом зеленых, будто весеннее поле, когда хлеб уже взошел и лежит на ней пушистым ковром, красивых глаз.

Мама стащила меня вниз к горнице. А я, точно зачарованная, думала о своем: “Ну, почему у меня не ее глаза?”

С грохотом рухнула балка, закрывая проход наверх ревущим огненным зверем. Это отвлекло меня от своих мыслей, и я вдруг поняла, что мама положила ладонь мне на голову, что–то при этом нашептывая.

Я хотела спросить, что она делает? Но она снова схватила меня за руку и потянула к окну, стекло которого от огня уже лопнуло и разлетелось осколками повсюду.

– Он нашел нас. Годана, ты должна выбираться отсюда, – она пристально посмотрела мне в глаза и продолжила. – Беги к лесу. Там у оврага ты найдешь тропинку. Иди по ней и никуда не сворачивай! Она приведет тебя туда, куда нужно. Ты должна жить! Должна… Слышишь?

Я же в ответ закричала, давясь слезами, что никуда не пойду одна, что подожду их всех снаружи.

– Годана! Ты должна… Помнишь песню папы?

Я кивнула. Внезапный крик отца прервал наш разговор.

– Миланья! Быстрее!

Мой взор упал на него. Он стоял в центре хижины и голыми руками держал, объятую огнем, балку. Ноги тряслись, из груди уже летел не крик, а скорее дикий рык животного, не желающего сдаваться.

– Так предначертано. Мы встретимся, – мама вытолкнула меня из дома во двор. – Беги, дочка. Скорее!

Ее отчаянный вопль, словно удар хлыста, подстегнул меня. Я побежала, не оглядываясь. Летела со всех ног. Мчалась так, будто скорость их поможет моим родным справиться с огнем. Неслась, не замечая ни камней под босыми ступнями, ни веток, хлещущих по мне в потемках.

***

Не знаю, сколько времени бежала до леса. Наверное, целую вечность. Ночь еще не закончилась, было все также темно, и только равнодушные звезды все так же глядели на меня с небес безучастным взглядом.

Я неслась, не оглядываясь, словно за мной гналась стая гончих псов. Мчалась, сломя голову, почти не разбирая дороги. Гонимая ужасом, я все еще видела отца, держащего балку, и мать в пылающем проеме двери.

“Почему они не ушли со мной? Что случилось с братьями? Откуда взялся этот огонь? Кто нас нашел?” – вопросы, на которые не было ответов, лишь подстегивали меня, словно кнут лошадь в упряжке. Даже представить сложно, как не сбилась с пути в такую темень.

Когда подбежала к оврагу на краю леса, уже еле передвигала кровоточащими, сбитыми о камни и колючий репей, ступнями. Осмотрелась по сторонам. Так темно, что ничего не видно вокруг. Где тут может быть эта тропинка?

Вдруг совсем недалеко кто–то закричал.

“Страшно–то как! Божечки! Может, это филин? Или еще какаянибудь птица… – охватил меня ужас. Я пыталась рассмотреть землю под ногами и, наконец, заметила то, что искала. – Ааа, вот это похоже на стежку. Пойду по ней, других вариантов все равно нет.”

Едва заметная тропинка исчезла прямо на глазах. Я лихорадочно шарила взглядом вокруг себя, но дорожка словно испарилась. С досады захотелось расплакаться.

Но неожиданно, я вспомнила мамины слова о песне отца. Закрыв глаза, я глубоко вздохнула, сосредоточившись. И, знакомый с детства мотив, зазвучал во мне его голосом. Я же стала напевать его вслух, чтобы не было так жутко:

“Путь–дорожка ты лесная,

Дух, что сторожит в тени,

Сила врат переносная

Меня к дому поверни.

Доведи меня до хаты,

До родной моей печи.

Ты расширь все перехваты,

Песней звонкой зазвучи.

Путь–дорогу не петляй.

Горе мне не отмеряй.

И одну не оставляй.

В трусости не укоряй.

Гостем я к тебе пришла.

Отпусти ж домой меня.

Ночка силы все сожгла,

В путь–дороге в сон клоня…”

Откуда не возьмись, в ночи сверкнул светлячок, за ним еще и еще. Внезапно, затерянная в высокой траве стежка, стала видна, как на ладони. Я бросилась следом за лесными фонариками, попутно благодаря их за проложенный путь.

По ощущениям, я шла безумно долго, несколько часов. На деле же, наверняка, все было иначе, потому что рассветать еще не начало. Но я безумно устала. И уже перешла на шаг, стараясь все–таки не отставать от прытких светлячков.

Лес вокруг стал гуще. Плотные кроны деревьев закрывали звездное небо, и тьма стояла, хоть глаз выколи. Лишь неугомонные лесные фонарики все еще скакали впереди, освещая тропинку между корягами и буреломом.

Всю дорогу я безмолвно плакала. Слез не осталось. Только иногда из груди вырывалось не то рычание, не то стон.

Глаза от кромешного мрака уже болели так, что мне казалось, будто они сейчас взорвутся или просто-напросто вывалятся и покатятся впереди меня. Устала. Как же сильно я устала! И, когда мне уже хотелось просто лечь и умереть, впереди, меж стволов вековых дубов, мелькнул свет в оконце. Я, собрав последние силы, бросилась к нему.

Вскоре совсем недалеко от тропинки на лесной поляне, стал виднеться скромный одноэтажный деревянный домик. В темноте рассмотреть его получше не представлялось возможным. Единственное, что сразу бросилось в глаза – домишко был совсем крохотным. У нас баня больше! Видимо, возвели его довольно давно. Даже ночью заметно, что он весьма обветшалый, и порос мхом и лишаем. Стена с окном совсем покосилась, склоняясь кровлей почти к самой земле. Будь я повыше ростом, возможно, даже не заметила бы этого огонька.

Когда я уже ставила ногу на первую ступеньку крыльца избушки, дверь распахнулась и навстречу мне вышла старая женщина. Она была высокой, худощавой, с повязанным назад платком на голове, а из него, кое–где, торчали длинные запутанные седые пряди. На плечах у нее саваном лежал, видавший виды, теплый серый платок, а под ним виднелось не то старое блеклое платье, не то ночная рубашка.

Бабка посмотрела на меня строго и оценивающе. Я уже хотела заголосить, что мне нужна помощь и рассказать, что случилось, но она подняла руку, останавливая меня, затем поднесла палец к своим губам, и начала как–то странно озираться. А потом отошла от двери и кивком пригласила войти.

Так я оказалась внутри этого маленького бедного простого домика, как мне показалось снаружи в темноте. Но внутренний вид меня удивил настолько, что я ахнула. Свет, послуживший мне маяком в лесу, исходил от толстой восковой свечи, стоявшей на чашке у окна. Словно хозяйка специально зажгла ее.

Я растерянно огляделась. Как поняла, в доме три комнаты, кухня, уборная или кладовка, а слева от входной двери – лестница, ведущая на чердак. Дома чисто и опрятно, даже уютно. Все каморы, на мое искреннее удивление, выглядели довольно большими.

Белая печка стояла в первой комнате. На окнах везде, кроме того, рядом с которым находилось зеркало, висели занавески – белые и воздушные. Двери в спальни были распахнуты. Из каждой каморы виднелись: темная деревянная кровать, два стула и стол из такого же дерева. Зарево свечи отражалось в больших зеркалах. Они окаймлялись очень красивыми широкими рамами из светлого, почти белого цвета дерева, с вырезанными на них цветами и странными символами.

Убранство хижины так поразило меня, что я загнала мысли о пожаре в самый дальний уголок в своей голове. Я смотрела на все, открыв рот. С домом, явно, что–то было не так. Не могло все это быть в той маленькой хибаре, в которую я вошла.

Я обернулась на хозяйку избушки. Старуха тихо шептала у порога и сыпала на него что–то белое, похожее на соль.

“Соль!” – вспомнила я рассказы отца и сказки Мира. Она оберег, значит старуха не злая ведьма, иначе соль разъела бы ей руки. Хотя, мы же не в сказке сейчас.

Ужасы детских страшилок улетучились, и я снова вспомнила о ноющих ногах. Без сил почти рухнула на табурет, стоящий у окна. Все тело болело, требуя отдыха. Я была вымотана и морально, и физически. Единственное, что еще могла – это смотреть.

Мой взгляд вернулся к большому зеркалу на стене во второй комнате. Я обратила внимание, что символы на нем были мне совершенно незнакомыми – все они разные и причудливые.

“Как интересно. Любопытно, можно ли подойти поближе и всмотреться получше?” – я вопросительно взглянула на хозяйку избушки, и она одобрительно кивнула.

Получив одобрение от старухи, я осторожно направилась в сторону отражающей поверхности зеркала. Оно казалось удивительно внушительным по размеру. Едва шевеля ногами, я подошла к нему вплотную и протянула руку к резному цветку, что отличался от мелкой россыпи остальных. Лепестки выглядели живыми.

Коснулась одного из них. Вдруг в зеркале яркой вспышкой растеклось мое собственное отражение. Это было столь неожиданно, что я отшатнулась от него испуганно. Оглянулась на женщину, но она довольно улыбнулась и, вглядевшись в зеркало, утвердительно наклонила голову и с облегчением вздохнула.

Ничего не поняв, я побрела дальше, поспешив выйти из данной каморы, оставляя за собой на чистом полу следы грязи и крови от раненных ступней.

В третьей комнате я погладила стол по гладкой поверхности и, спешно обойдя зеркало, покинула и ее.

Пока я с интересом осматривала убранство этого удивительного дома, женщина пристально смотрела на меня, изучая. Когда же, снова оказавшись в проходе у дверей, повернулась к ней, не в силах сдержать восхищенную улыбку (все–таки жилище ее впечатляет), старушечьи черты со строгих уже сменились на довольные, и она мне даже улыбнулась в ответ.

– Голодная, небось? Или попить сначала? – ухмыльнувшись, спросила она меня.

И, когда я молча кивнула, прошла на кухню. Помешкав несколько секунд, я все же проследовала за ней.

Войдя в кухоньку, увидела светлое опрятное помещение. Оно было обставлено довольно просто – пара шкафчиков на стене, под ними столешница на старом белом комоде, слева у окна небольшой стол и два стула. В шкафах разнообразные тарелки, чашки и салатницы разных размеров, на столешнице в углу у стены большой стакан с вилками и ложками.

Пучки различных трав и кореньев, развешанные на нитке, вязанка чеснока у окна. Это точно не могла быть злая колдунья. Обстановка была скромной, но какой–то, по–домашнему, уютной.

Старуха кивнула мне на стул, что был у окна, и я послушно присела. Она открыла дверцу у комода внизу и достала оттуда глиняную миску с салфеткой наверху и поставила ее на стол передо мной, рядом расположила стакан, налила туда молока и села напротив, выжидающе посмотрев на меня.

После того, как я опустошила емкость с белым элексиром, дающим силы, как называла его мама, женщина сняла салфетку с миски, на которой так аппетитно лежали пышные оладьи. От них исходил просто умопомрачительный аромат. В моем животе заурчало, как по команде.

– Мыть руки перед едой тебя не учили? Как, впрочем, и вытирать ноги у порога? – с укором обратилась ко мне старуха.

Я испуганно замерла, так и не откусив, взятый в рот оладушек.

– Да ты ешь, ешь. Не переживай, завтра все отмоешь. Если ходить сможешь… Миланья говорила тебе обо мне? – строго спросила женщина, а я чуть не подавилась, глядя на нее изумленно.

– Вы знаете мою маму? – воскликнула я.

– Знаю. И отца твоего знаю. Я ждала тебя раньше. Ей следовало послушаться меня сразу. Тогда было бы легче. Всем нам. Но любовь матери иногда не хочет принимать неизбежное, Годана, – печально проговорила старуха. – Так, что случилось? Какая беда привела тебя сюда под самый рассвет?

– У нас дома был пожар. Мама… Моя семья осталась там, а мама велела мне бежать. Сказала, что он нашел нас и, что тропинка в лесу приведет меня туда, куда нужно. Я… – начала было тараторить.

– Значит, все-таки не смогли утаиться… Я все знаю, – оборвала меня хозяйка на полуслове, не дав договорить. – Я все знаю о тебе, Годана. Ты должна была прийти сюда раньше. Жаль только, что повод такой выдался – пожар. Не случился бы он, послушай она меня.

Старуха замолчала и поправила пряди волос, выбившиеся из платка. Затем она взглянула на меня, словно раздумывая. Я не осмелилась что– либо спросить.

– Ты должна была появиться здесь раньше, как я уже сказала. Ты поймешь это потом, – спокойным, но уверенным голосом все же продолжила бабка и снова умолкла. И, после непродолжительной паузы, добавила. – А, может быть, я сама расскажу тебе что-нибудь. Если смогу… Сейчас же, скажу только, что зовут меня Бежана. Я знахарка. Травница, если хочешь. Лечу, то есть…

Я хотела ей ответить, но не знала, что сказать. Расспросить подробнее, кто она? Сейчас для меня это было не столь важно, как то, почему же должна была появиться здесь раньше? Откуда она меня знает? Кто нашел мою маму? И почему родители не пошли со мной? Мама точно успела бы, но она вернулась в горящую хату к отцу и братьям. Спросить, почему? Вряд ли старуха скажет, даже если и знает ответ.

Я проглотила последний кусочек оладушка и принялась за следующий. Впервые видела Бежану и никогда не слышала от матери или отца об этой женщине, даже ее имени.

“Но мама же сказала, куда мне бежать. Она–то ее точно знала. И была уверена, что меня здесь ждут. Тогда, почему мне ничего не рассказала?” – ничего не могла взять в толк я.

Осознавала лишь, что смертельно устала и глаза начинали слипаться, несмотря на ноющие стопы. Сил на разговоры точно не осталось. Но, почему–то взгляд старухи вселял уверенность, что все уже почти закончилось и завтра будет завтра.

Я молча дожевала нехитрый, но вкусный ужин и встала. Бежана смотрела на меня с тоской в глазах, которую я не понимала.

– Спасибо, – робко проговорила старухе.

– Идем, я поставлю тебе примочки на ноги. В кровать я тебя в таком виде точно не пущу. И спать. Утро вечера мудренее. Все завтра… Все разговоры будут завтра, – вставая, проговорила женщина.

ГЛАВА 2

Ночной пожар и беготня дали о себе знать. Спала я, видимо, крепко и без сновидений. А когда открыла глаза, то не сразу поняла, где находилась.

Дикий испуг сменился тяжелым бременем тоски и печали. Сцена вчерашней трагедии снова встала перед глазами пеленой слез. Последние слова мамы о том, что мы еще увидимся придали сил и смелости.

Я огляделась и поняла, что время уже к обеду потому, что комнату заливал яркий солнечный свет. Зелень чащобы и синева неба были как в сказках. Запах луговых цветов наполнял все вокруг безумно приятным ароматом, смешанным с запахом листвы и сырости леса.

Присев на кровати, я посмотрела в окно. Того и гляди, из кустов выйдет добрый волшебник и скажет, что все произошедшее вчера было сном и пора просыпаться. Мое зареванное лицо невольно расползлось в улыбке.

Свет был таким теплым и дружелюбным, что захотелось улыбнуться еще шире. От окна на всю комнату расходились радостные солнечные лучи.

Решив, что лежать больше не имеет смысла, я свесила ноги с кровати и прислушалась. Нахождения старухи в доме не ощущалось.

“Неужели, еще спит? На вряд ли,” – размышляла я, пытаясь сильнее напрячь слух.

Но никаких звуков вокруг меня и, вообще, в доме, кроме бойкого щебетания птиц за окном, не было.

Набравшись смелости, я встала на ноги и тут же снова плюхнулась на кровать: вчерашний путь в темноте по камням и кореньям оставил глубокие следы и, не смотря на примочки, все еще давал о себе знать. Кое–как, где на цыпочках, где на пятках, я вышла из комнаты.

Снова навострила уши в надежде уловить присутствие хозяйки, но в доме, по–прежнему, было тихо. Ковыляя и прихрамывая, я настороженно обошла весь дом. Заглянула даже в кладовку – никого, только на полочках по всем стенам стояло множество разномастных склянок и бутылок с разным по цвету содержимым – от маринованных грибов до заспиртованных пиявок и змей, да еще множество различных полотняных мешочков. Побоявшись рассмотреть что-нибудь поближе, я выскочила оттуда стрелой и аккуратно закрыла за собой дверь.

“Где же она?” – расстроенно подумала я, медленно направляясь на кухню.

На кухонном столе обнаружила ту же миску с салфеткой и стакан с молоком.

“Это для меня? Почему эта старуха не подняла меня с рассветом? Кто она, вообще, такая?” – вихрем кружились вопросы в голове.

Желудок прервал этот безудержный поток мыслей недовольным урчанием, будто дрессированная собачка на команду «голос». От миски шел просто волшебный аромат.

Немного поразмыслив, и, все–таки решив, что угощение предназначалось мне, я села за стол и первым делом сделала несколько глотков из стакана. Затем сняла салфетку. В миске лежало три вареных яйца и ломоть хлеба. Поискав глазами соль, обнаружила солонку на буфете, но она оказалась пуста.

“От кого же защищалась солью бабка Бежана, если она сама знахарка и травница? В сказках Мира все ворожеи знали тайны растений, земли и воды, ведали тайную силу слов. Их заговоры разрушали даже самые злые чары проклятых колдунов и безумных чародеев. Или это она ее прятала?” – растерянно размышляла я.

Как бы то ни было, собирать соль с пола я не решилась, да и поход с кухни до горницы и обратно, был сущей пыткой. Так что, я решила есть, что любезно предложили.

Позавтракав, встала в поисках места, где можно помыть посуду за собой. Вчера я так устала, что не обратила внимания, где и как старуха мыла ее ночью. Ни рукомойника, ни клюкала в избушке не было. Только помойное ведро одиноко стояло в углу. Покрутив головой вокруг, я не обнаружила ничего подходящего поблизости. Делать было нечего, и я отставила миску со скорлупой от яиц на краю стола. Аккуратно подвинула к утвари глиняный стакан и вышла из кухни.

В доме все также никого, кроме меня не было. Ржаной хлеб и яйца наполнили желудок приятной тяжестью. Семья наша не жила впроголодь, но и не пировала, так что мне никогда не доставалось больше одного яйца, а тут целых три!

“Странно только, почему петухи не разбудили на заре? Они у нее вообще есть? Наш Андрон под деревни поднимал, когда горланил с забора. А тут и изгороди–то нет. Где ж бабка животину держит? Наверное, помощь нужна,” – подумалось мне.