Удары моего сердца

— Вы звали меня, я пришла.

— О да, так как обнаружилось, что вы теряетесь в экстренных ситуациях, я решил позаимствовать вас у шефа на некоторое время, чтобы решить эту проблему.

Я закатила глаза и сказала: — На какое время?

— На столько, насколько это потребуется и, если вы перестали закатывать глаза, мы можем начать работу, если не возражаете.

Он протянул мне карту пациента. — Изучите историю, обход через 15 минут.

Боже, зачем он вообще ко мне пристал? Нехотя я взяла бумаги и начала изучать их, нервно потирая переносицу. На самом деле, я не очень любила травматологию, люди там всегда работали быстро и грязно. Сложить воедино кости, мышцы, суставы, оторванные конечности, для меня перспективы мало. Я еще не решила с каким направлением связать свою судьбу, благо ординатура длилась пять лет, была достаточно обширна и давала возможность действительно понять свои сильные стороны.

Я изучила случай, когда за спиной послышались шаги, а в нос ударил знакомый аромат, который был приятня, в отличии от его владельца.

— Вы готовы? Или вам дать дополнительное время?

— Не стоит, доктор Бейкер. — Схватив историю и мельком окинув мужчину перед собой взглядом, я пошла в сторону палаты пациента.

Как я и сказала, травматология мало меня интересовала, но солнечная сторона отделения всегда привлекала, повышая настроение, не смотря на пациентов, которые здесь лечились.

Вип палата была достаточно просторной, светло-желтые стены, большое окно ,телевизор, удобное кресло и вазы для цветов. Я остановилась возле пациента вместе с другими врачами, которые встали справа от меня. В их числе мой интерн, еще несколько других ординаторов и Бейкер.

— Итак, пациентка Луиза Мэй, 31 год, оскольчатый закрытый перелом бедренной кости со смещением в виду аварии на мотоцикле, в данный момент находится на обезболивающих. Перед операцией нужно ввести дозу антибиотиков, она запланирована на 8 утра. Ранее был тромбоз из-за проемов противозачаточных, получает антикоагулянты.

«Как скучно»

Я машинально подняла взгляд на Бейкера. Он не улыбался. Он усмехался. И в его глазах я прочла пугающую уверенность — он знал. Он, черт возьми, читал мои мысли.

— Отлично, Луиза. Мы с доктором Рид будем вас оперировать. — Голос Бейкера был бархатным и обволакивающим. — Если появятся вопросы или станет страшно, не стесняйтесь, зовите доктора Рид. Она с огромным удовольствием на все ответит.

Он небрежно махнул рукой в мою сторону, не отрывая взгляда от пациентки. И этот взгляд… в нем было столько внимания, что любая женщина растаяла бы. Бейкер даже положил свою широкую ладонь на ее руку, придавая словам вес и интимность. Он был дьявольски хорош собой, и пользовался этим как последняя задница. Глаза Луизы мечтательно заблестели. Мои же, мысленно закатились так сильно, что я увидела собственный мозг.

Из последних сил мне пришлось натянула на лицо маску воодушевления. Указание было настолько унизительным, что предназначалось скорее интерну-первогодке, а не ординатору третьего года. — Спасибо, доктор Бейкер, — проворковала Луиза, томно хлопая ресницами.

Он развернулся к выходу, и поравнявшись со мной на мгновение замер. Его лицо оказалось так близко, что дыхание обожгло кожу на виске.

— Ваша улыбка больше смахивает на оскал, доктор Рид. Над этим еще предстоит поработать, — прошептал он так, чтобы слышала только я. — Жду в операционной.

Не дожидаясь ответа, он вышел, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и моего безмолвного гнева.

Губы сжались в тонкую нить, а челюсти стиснулись до скрипа. Сиплый голос Луизы вырвал меня из ступора.

— Я так боюсь… Доктор, скажите, а я скоро смогу снова гонять на байке с моим парнем? А ходить по магазинам на каблуках? А то если…

Она тарахтела без умолку о проблемах с выбором туфель и невозможности сделать педикюр, а в моей голове бушевал ураган проклятий. Костяшки пальцев, сжимавшие планшет, побелели.

Чертов. Бейкер.

Я потратила на пустую болтовню драгоценные пятнадцать минут, которые могла бы провести в кофейне, настраиваясь на битву. Кофе я все же успела выпить, лихорадочно прокручивая в голове пути отступления из этого отделения. Бейкер явно испытывал меня на прочность, и я не знала, как долго смогу продержаться.

Операция проходила в напряженной тишине. На все его вопросы я отвечала односложно, отточенными фразами из учебников, стараясь не дать повода для очередной стычки. И как бы он мне не нравился, я не могла не признать: Бейкер был гением. Его руки двигались с невероятной точностью и чистотой. Ни одного лишнего движения. Даже когда он устанавливал аппарат внешней фиксации — грубую металлическую конструкцию, — его движения оставались изящными, а руки, вкручивающие спицы в кость, оставались твердыми и уверенными.

Он поймал мой взгляд.

— Любуетесь, доктор Рид? — голос под маской звучал насмешливо.

— Слежу за ходом операции, доктор. Не более, — отрезала я, заставив себя посмотреть ему в глаза, а затем снова на рану.

— Правильно. Не отвлекайтесь. Не хотите же пропустить самое интересное? Может, скоро я позволю вам самой установить такой аппарат. Посмотрим, на что вы способны.

— При всем уважении, доктор Бейкер, меня не интересует травматология. И если вы не возражаете…

— Конечно, возражаю, — перебил он холодно. — Я обещал шефу, что выведу вас из ступора, в который вы впадаете в экстренных ситуациях.

— Я не впадаю в ступор! — щеки вспыхнули от унижения. — И это, — я ткнула пальцем в сторону стерильного поля, — плановая операция, а не экстренная ситуация.

— Что ж, — он даже не посмотрел на меня, обращаясь к моему интерну. — Тогда доктор Чак займет ваше место и будет ассистировать мне с окончательной фиксацией. А вы, Рид, проследите за пациенткой в послеоперационной. Будете докладывать мне о каждом анализе.

Одна минута. Всего одна гребаная минута, и он снова это сделал. Вывел меня из себя так, что поджилки затряслись от ярости. Бросив на него испепеляющий взгляд, я развернулась и, сорвав с себя маску, вылетела из операционной.

На ходу срываю с волос шапочку и отбрасываю в сторону Тут же меня встретил прохладный воздух коридора, которым я жадно наполнила легкие, пытаясь потушить пожар, бушующий внутри. Пальцы сами собой впились в затекшую шею, разминая мышцы.

К черту.

Если он хочет войны, он ее получит.

Я вышла из стерильного операционного блока, направляясь в кафетерий. Мне нужна была броня, а для этого требовались калории и кофеин. Я давилась безвкусным сэндвичем и запивала его кофе, черным, как полоса моей жизни, которая началась с приходом Бейкера. Операция уже должна была закончиться. И точно: в дальнем конце зала я увидела своего интерна, Оливию. Она стояла в центре кружка восторженных почитателей, оживленно пересказывая нашу с Бейкером перепалку и с гордостью хвастаясь, как она ставила фиксатор. В груди шевельнулся укол раздражения, смешанный с горьким привкусом узнавания. Всего пару лет назад я была такой же.

— Оливия, где история болезни?

Интерн подпрыгнула на месте, услышав мой голос.

— О, доктор Рид, сейчас! — и она упорхнула к посту анестезиологов.

Я с силой потерла переносицу, пытаясь собрать мысли для заполнения карты назначений. Оливия вернулась, и ее звонкий голос неприятно резанул по нервам.

— Пациентка уже в послеоперационной! Доктор Бейкер так быстро закончил, представляете? И он сдержал слово, дал мне закончить фиксацию после вашего ухода. Это было так круто!

— Оливия, карту, — процедила я ледяным тоном, не глядя на нее.

Она протянула мне планшет и встала за спиной, жадно заглядывая через плечо, чтобы не упустить ни одной моей записи. Я пробежалась по назначениям, внесла несколько корректировок и направилась в послеоперационную палату. Быстрый шаг по гулким коридорам, мимо суетящихся интернов и медсестер, мимо жизней, которые текли своим чередом. Этот упорядоченный хаос мне нравился. Мы все были частью одного организма, единого пульса больницы, бьющегося ради одной цели.

Я вошла в палату одна, отпустив Оливию на обед. Всегда предпочитала проверять пациентов в тишине, наедине со своими мыслями и ритмичным писком аппаратуры. Эти звуки — наша мелодия, саундтрек жизни и смерти, где мы отчаянно пытаемся заставить музыку играть вечно.

Показатели Луизы были стабильны. Сердце билось ровно — 85 ударов в минуту, анализы в норме. Можно было смело снимать ее с аппарата ИВЛ. Подготовив все необходимое, я перевела ее на носовые канюли. Через пятнадцать минут тихо позвала:

— Луиза, это доктор Рид. Вы меня слышите?

Она с трудом разлепила веки, растерянно моргая.

— Все прошло хорошо, вы в послеоперационной палате, — я посветила ей в глаза фонариком, проверяя зрачковый рефлекс.

— А где… доктор Бейкер? — сморщившись, прохрипела она.

Ну конечно.

— Он скоро подойдет. Вашим лечащим врачом назначена я. Судя по всему, вы чувствуете себя неплохо. Я зайду через час. Старайтесь не спать и понемногу пейте воду, — на автомате тараторила я, осматривая повязки и проверяя рефлексы на прооперированной ноге.

Луиза что-то невнятно пробормотала и снова провалилась в дрему. Я вышла и направилась к сестринскому посту, где, как уже знала, найду Бейкера. Он хмуро склонился над планом операций, и я на секунду отметила, что в молчании он выглядел почти сносно.

Набрав в легкие побольше воздуха, кашлянула, чтобы привлечь внимание. Он поднял на меня тяжелый, непроницаемый взгляд.

— Что? — бросил доктор Бейкер и снова уткнулся в бумаги.

— Вы просили докладывать. Пациентка Мэй стабильна, экстубирована. Дыхание самостоятельное. Что-то еще?

— Да. Жду следующий доклад через час.

Фыркнув, я резко развернулась и ушла прочь, пока не сказала того, о чем пожалею. Нужно было срочно себя чем-то занять. Я спустилась на третий этаж, в родное хирургическое отделение, и нос к носу столкнулась с Алексом, который, судя по виду, тоже только что вышел из операционной.

— Лили! Ты не поверишь! Шеф назначил пересадку почки, и угадай, кто будет сшивать сосуды! Я! — пропел Алекс, победно обходя меня и направляясь в ординаторскую. — Ты чего такая кислая? Пойдем, у меня есть пятнадцать минут.

— Пойдем.

Я поплелась за ним, горько размышляя, почему у одних — грандиозные операции, а у других — унизительные доклады каждый час. Алекс беззастенчиво выудил из холодильника чужой сэндвич и принялся его уплетать. В этот момент в ординаторскую впорхнула стайка новых интернов — совсем юные, зеленые девчонки. Друг тут же начал пожирать их глазами.

— Алекс, прекрати. Выглядишь жалко, они же дети.

— Шутишь? Вон та, с кудряшками, очень даже, — он кивнул в сторону симпатичной латиноамериканки. — И вообще, ты мне не мамочка, Лили.

— Да что с тобой? Нам с ними работать. Не гадь там, где ешь, — я кивнула на крошки, которые он сыпал на пол. — В буквальном смысле.

— Ой, брось. Ничего серьезного. Я устал от заморочек, — дожевывая, бросил он.

— А как же Эмили?

— Нет никаких «нас с Эмили». Если она себе что-то напридумывала после пары пьяных поцелуев — это ее проблемы.

Тут в комнату ворвалась Джинни, и Алекс с явным облегчением отвернулся к своему шкафчику, спасаясь от неудобного разговора.

— О, приветики! Ну что, кто уже успел оценить нового красавчика-травматолога?

Я закатила глаза. Джинни была права насчет внешности, но для меня его заносчивость перечеркивала все.

— Джинни, не начинай. Он невыносим.

— Да-да, но согласись, он чертовски хорош. Я бы с ним… — она игриво повела бровями.

Я изобразила рвотный позыв.

— Ой, да ладно, у тебя что, глаз нет? И врач он от бога, это сразу видно, — подмигнула она.

— Хватит. У меня уже есть кое-кто на примете. Может, даже на свидание схожу.

— А, тот парень из бара? Смутно помню. Ну, он тоже ничего.

— Тебя давно в гинекологию не вызывали? Рождаемость в городе резко упала?

Джинни обиженно фыркнула.

— Злюка! — Она распахнула холодильник. — Эй, Алекс! Это ты опять сожрал мой обед?!

Я усмехнулась, слушая их привычную перепалку. Чтобы убить время, я нашла свободный компьютер и погрузилась в медицинские журналы. Это была редкая роскошь — островок спокойствия посреди хаоса, возможность обновить знания. Прошло минут сорок. Я потягивала горячий чай, глаза уже начали слипаться, как вдруг тишину разорвал резкий, пронзительный писк моего пейджера.

«Палата 412. Код синий».

Черт!

Сердце пропустило удар и тут же пустилось вскачь, пуская в кровь ледяной адреналин. Нет. Только не она. Все же было в норме.

Срывая с себя халат на ходу, я вылетела из ординаторской. Ноги сами несли меня к палате, а в голове стучало одно, как молитва, как проклятие:

«Держись, Луиза, слышишь? Просто дыши. Не смей умирать».

Я ворвалась в палату, но наткнулась на стену из синих спин медсестер. Оглушительный, панический вой монитора, показывающего дикую тахикардию, бил по ушам. Рассмотреть что-либо было невозможно.

— Прочь! Дайте пройти! — я растолкала их, пробиваясь к кровати.

Луиза. Она полусидела, вцепившись пальцами в горло, и судорожно хватала ртом воздух. Из груди вырывались хриплые, булькающие звуки, а в глазах застыл первобытный, животный ужас.

— Что случилось? Час назад все было стабильно! — крикнула я, прижимая холодную мембрану стетоскопа к ее груди. Сердце колотилось в бешеном, рваном ритме. Мое собственное сердце вторило ему, подпрыгивая к самому горлу. — Луиза, все будет хорошо, мы рядом!

Я задержала дыхание. Старая, въевшаяся под кожу привычка — мой способ замедлить панику, заставить мозг работать четче в окружающем хаосе. Руководители ругали меня за это, твердили о гипоксии3[3], но мне всегда было плевать. Это работало.

Взгляд метнулся к монитору. Давление и сатурация стремительно падали.

Тромбоэмболия.

Черт.

И тут же ровный ритм тахикардии на экране сорвался в хаотичный, смертельный танец фибрилляции. Лицо Луизы начало синеть, глаза закатились. Не раздумывая, я нанесла резкий, отточенный удар в центр ее грудины.

— Реанимационную тележку, живо! Адреналин, атропин, быстро! Вызовите Бейкера!

Мои руки легли ей на грудь, и я начала качать. Раз-два-три. Мир сузился до этого ритма, до отчаянной задачи заставить мертвое сердце биться. Я видела, как медсестра ввела препараты в подключичный катетер и молилась кому угодно — богу, дьяволу, самой судьбе, — чтобы они вернули ее. В эту секунду я простила ей все: и высокомерие, и глупость. Только живи.

Подкатили тележку.

— Заряд двести! Руки прочь!

Разряд!

Тело Луизы выгнулось дугой и безвольно опало. На мониторе — ровная, безжалостная линия.

— Так, хватит с меня потерь на сегодня! Ты не умрешь! — прорычала я, сама не узнавая свой голос. — Еще адреналин! Заряд триста!

Разряд!

Ничего. Прямая линия.

Я отшвырнула электроды и снова навалилась на ее грудь.

— Раз, два, три! — капли пота потекли по спине, руки горели огнем, но я продолжала, как заведенная. — Раз, два, три! Ну же, давай!

Пятнадцать минут. Пятнадцать бесконечных минут отчаянных, яростных попыток. В такие мгновения ты готов продать душу за еще один удар сердца на мониторе. Отчаяние — самый страшный яд для хирурга. Он парализует всех вокруг. Я оглянулась: интерны и медсестры застыли, молча и испуганно глядя на меня.

— Раз, два, три! Давай! Заряд триста шестьдесят!

Я снова схватила дефибриллятор.

Разряд!

В палату вошел Бейкер. Его низкий, стальной голос разрезал напряженную тишину.

— Что здесь происходит?

Он увидел, как я снова опустилась на колени, чтобы продолжить массаж сердца.

— Сколько времени прошло с начала реанимации?

— Тридцать минут, сэр, — пискнул один из интернов.

Джеймс подошел вплотную. Я подняла на него безумный, умоляющий взгляд.

— Это тромб, послеоперационное осложнение! Я спасу ее! Я спасу!

Он резко перехватил мои запястья, останавливая движение. Его хватка была как стальные тиски.

— Лили, остановись. Все. Она ушла. Объявляй время.

— Нет! — я пыталась вырваться, но он держал крепко. — Нет, еще немного, сейчас получится!

— ЛИЛИ! — он встряхнул меня, заставляя сфокусироваться. — Посмотри на меня. Ее не вернуть. Ты сделала все, что могла.

Нет. Нет. Нет.

Это было нечестно.

Я обмякла в его руках. Вся мокрая, красная, разбитая. Оглядела палату, полную сочувствующих взглядов, волна унижения поднимается к горлу. Чтобы не рухнуть окончательно, я заставила себя выпрямить спину. Снова задержала дыхание на пару секунд. Посмотрела на часы.

— Время смерти… 13:23.

Я подняла глаза на Джеймса. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на сомнение, словно он хотел положить руку мне на плечо, но не решился. Проигнорировав его мимолетный порыв, я развернулась и твердым, деревянным шагом вышла из палаты.

Пустота. Звенящая пустота в ушах. Руки мелко дрожали от напряжения. Но хуже всего было чувство в груди — всепоглощающая, удушающая никчемность. Ее черные щупальца сжимались вокруг моего сердца, шепча: «Ничтожество». Она убивала меня. Каждый. Чертов. Раз.

Я просто шла, не разбирая дороги, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Побежала, зажимая рот рукой, нашла безлюдный закуток на улице и согнулась пополам. Меня вывернуло наизнанку. Отвратительно. Спазмы сотрясали тело, пока в желудке не осталось ничего, кроме горькой желчи. Выпрямившись, я провела по мокрому лбу, все ещё дрожащими руками

— Ты не виновата.

Низкий голос за спиной заставил меня вздрогнуть. Я медленно обернулась и выругалась про себя.

Только не он. Неужели он все это видел?

— Что, пришли добить? — в моем голосе звенело презрение. — Можете не утруждаться. Я и без вас себя ненавижу.

— Меня не впечатляет рвота, если ты об этом. Потери бывают у всех.

— Давайте! — я перебила его, выставив руку. — Скажите еще, что это просто работа! Что если не научусь справляться, вы вышвырнете меня из программы!

Джеймс удивленно приподнял бровь и сунул руки в карманы.

— Нет. Я не настолько чудовище. Но да, это работа. У пациентки была долгая иммобилизация4[4], старый тромб оторвался. Это не твоя ошибка. Это просто случилось.

— Не нуждаюсь в ваших лекциях, — отрезала я. — Надеюсь, теперь мне не придется докладывать вам каждый час. Видеть вас больше не могу.

Я развернулась и пошла в обратном направлении все так же стараясь унять дрожь, обхватывая себя руками.

Обошла больницу с другой стороны, где больше не было медицинского персонала, и унимая быстрое дыхание, села у стены. Опершись спиной о холодный камень, я наконец-то позволила слезам прорваться наружу. Они текли тяжёлыми каплями, оставляя на щеках жгучие дорожки. В гуле собственного дыхания я казалась себе обломком, не успевшим найти место под солнцем. Душа, словно стекло, трескалась от каждого прикосновения, и я боялась, что однажды превращусь в осколки «профессионала», которого сама же и ненавидела. Оставалось только слушать, как сердце бьётся в груди — и слышать его внимательнее, чем любой другой голос.

Глава 7 Джеймс

Когда я вышел из операционной после нескольких операций подряд, то ощутил, как ноют мышцы. Между ними, я осваивал электронные карты, которые меня изрядно бесили и несколько раз вылетели, не сохранив вообще ничего. Черт. В такие моменты я скучал по Ираку, где такой ерунды просто не было. Благо на помощь мне приходили молодые врачи, а точнее сказать докторицы с милыми улыбками, в которых читался откровенный флирт, но я старался их игнорировать, потому что хотел быстрее влиться в работу.

Я уже составлял график плановых операций на завтрашних день, когда услышал вызов в послеоперационную палату, где никак не ожидал увидеть ту картину, что предстала передо мной. Запах лекарств, пота и отчаяния мне как нельзя кстати знакомы.

Когда я услышал вызов в палату Луизы, сразу почувствовал, что дело плохо. Я проскользнул мимо встревоженных лиц и сразу же сосредоточил внимание на показателях монитора — ровная линия, которая рушила все надежды. Тридцать минут без единого ответа как сказали мне медсестры, которые находились в палате:синюшность лица, розовая пена изо рта… В голове всплыло одно слово: тромбоз.

В памяти воскресли собственные первые попытки реанимации, когда каждая секунда казалась мучительной вечностью, а каждый компрессионный толчок — маленькой попыткой обмануть смерть.

Лили продолжала сражаться на механическом уровне, не замечая ничего вокруг, будто её руки были проводниками в жизнь. Я видел, как напряжение пульсирует у неё в глазах, как из тонких запястий вырывается невероятная сила. В её движениях угадывались знакомые мне неумолимая ярость и сопротивление, когда поражение воспринимается как личное унижение.

Я наблюдал за Лили, но понимал, что эту борьбу стоит прекратить. Она была будто бы в трансе, где ни на секунду не хотелось уступать. В каждое мгновение, когда она ещё раз накладывала ладони, мне вспоминалась собственная история — сколько раз я упорно продолжал, не в силах признать бессилие. И всё же любой бой, каким бы отчаянным он ни был, когда заканчивается кровью и тишиной, требует одного: ясно признать результат.

Она глубоко вдохнула, словно пытаясь забрать себе весь воздух, но пустота в палате никуда не исчезла. В её дрожащих руках таилась надежда и скорбь одновременно. Я видел, как внутри неё гаснет сопротивление — последний рубеж перед принятием неизбежного.

В этот момент я ощутил знакомое щемящее чувство — стыд и облегчение одновременно. Стыд за то, что не удалось спасти пациентку и облегчение за то, что борьба закончилась. Теперь оставалось только дать Лили пространство, после того, как я заставил её произнести время смерти.

Она опустила взгляд, развернулась и прошла мимо. Я понимал, что ей необходимо пространство, но все равно последовал за ней. Шёл тихо, с трудом поспевая за её быстрыми шагами.

Через несколько поворотов и коридоров, она вышла на улицу подбежала к дереву и, согнувшись пополам, исторгла все содержимое желудка. Я смотрел на нее сквозь прозрачные двери, чтобы дать немного пространства. Но пару мгновений спустя, все же решился подойти. Она хоть и выглядела достаточно молодо для своих лет, но она была настоящим бойцом, которая не сдавалась до конца. Интересно, как она пришла к этому? И какие битвы ей удалось выиграть, а какие проиграть…

Все же надеюсь, что побед в жизни Лили больше, но судя по реакции на смерть пациента, все же не привыкла сдаваться или просто не умела. Я засунул руки в карман, дожидаясь, пока ее отпустит от рвотных позывов. Хотя даже сам не понимал, почему захотелось пойти за ней и поддержать. К черту. Подумаю об этом позже. Когда она выпрямилась я сказал:

— Ты не виновата.

Она выпрямилась и что-то пробормотала себе под нос:

— Что, пришли добить? — не скрывая презрения в голосе, ответила она. — Можете не утруждаться. Я и без вас себя ненавижу.

— Меня не впечатляет рвота, если ты об этом. Потери бывают у всех.

— Давайте! — Она взмахнула руками и сделала шаг вперед. Пришлось опустить голову, чтобы тут же встретиться с зелёными, искрящимися от гнева глазами. — Скажите еще, что это просто работа. Что если я не научусь справляться, вы вышвырнете меня из программы!

От удивления, я поднял бровь. А она смелая. Не многие люди могут так разговаривать с начальством, и не многим я в принципе позволял так говорить со мной.

— Нет, я не настолько ужасен и да, это работа. Тут ничего не поделаешь. У нее была долгая иммобилизация конечности, скорей всего тромб, что был у нее раньше, оторвался. Она погибла не из-за тебя. Так произошло, это надо пережить.

— Не надо утруждаться, — она вскинула руку передо мной. — Надеюсь, что вам больше не нужно докладывать каждый час, потому что я видеть вас не могу.