- -
- 100%
- +
Для меня каждое окончание года всегда небольшой стресс.
Когда я была маленькой — все в мире казалось правильным и естественным. И то, что елка у нас появлялась в конце декабря, когда дедушка приезжал из деревни и привозил огромные еловые лапы — тоже казалось правильным.
Прабабушка ворчала, но доставала старого деда Мороза из папье-маше и потёртую пластмассовую Снегурку. И украшала еловые лапы стеклянными шарами со стертым рисунком и ватой с блестками.
Утром я находила под нашей “елкой” мандарины и карамельки и была абсолютно счастлива. И только в школе обнаружила, что можно жить по-другому. Можно не ждать последнего дня года, чтобы украсить лесные еловые ветви старыми игрушками, а повесить гирлянды и разрисовать окна уже в ноябре. И ждать праздника, зажигая огоньки на окнах, просматривая веселые новогодние фильмы — старые, новые, наши или зарубежные — какая разница? И пить чай из большой кружки с новогодней росписью, и готовить себе понемножку разные зимние вкусности…
Но все это так и не вошло в мою жизнь.
Родителям всегда было некогда. Они с радостью сбагрили свое единственное дитя одной из прабабушек, занимаясь своей жизнью и своим бизнесом. Прабабушка… не знаю, была ли она довольна таким раскладом. Но забирала из школы, водила на кружки и иногда даже позволяла приводить подружек. Впрочем, девчонкам не очень нравилось в нашем доме — интересных игрушек у меня не было, ремонт у прабабушки был “старый”, советского еще образца, а часы в прихожей тикали так громко, что заглушали все звуки.
Прабабушка — суровая коммунистка, так и не принявшая новые порядки — со временем начала мне казаться кем-то сродни староверам: такая же непримиримая ко всему, что расходилось с ее представлениями о “правильно” и “не правильно”...
Так что особо подруг я не завела, предпочитала тихо читать в комнате и недоумевать, почему все вокруг так радуются и так ждут последнего дня года.
А потом, в семнадцать, я влюбилась. Так, что мир перевернулся. И самое удивительное — это казалось взаимным.
Я сбежала от своей семьи прямиком в объятия новой жизни. Не уверена, вздохнули ли родственники с облегчением, но никто отговаривать меня не стал. И уговаривать продолжить учиться тоже. И я была счастлива. А что еще нужно? Любимый рядом, жизнь — чудо, а мир — огромен и внезапен, как праздник, который врывается к тебе сквозь распахнутые окна и двери.
Саша был старше меня, приятно пах сигаретами и свободой, а его однушка казалась мне роскошным дворцом, полным радости и той самой, настоящей, взрослой жизни.
Там не было пыли, там была сама жизнь. И целых два года я искренне верила, что нашла свой дом. Что моя «ноша» одиночества наконец-то сброшена.
Но все однажды закончилось. Грубо, быстро и бесповоротно.
Саша стоял посреди комнаты, и его лицо было чужим, как будто его подменили.
“Собирай свои вещи и вали”, — сказал он ровным, бесчувственным голосом. Он не смотрел на меня. В окно. На празднично сверкавшую гирляндами предстоящего новогоднего карнавала улицу.
Я не поняла.
— Что? Саша? Что случилось?
— Хватит врать, Алиса. Я всё знаю. Про тебя и Влада. Собирай свои вещи и уматывай. Мне шлюха не нужна.
Влад был его другом. Лучшим. Часто бывал у нас…
— Саш… я… да что случилось?
И тогда он начал собирать мои вещи сам. Вытаскивал из шкафа и утрамбовывал в большую клетчатую сумку, невесть откуда взявшуюся. А я бормотала что-то, плакала, хватала его за руки и пыталась объяснить, что я не виновата… я не врала… зачем мне Влад, какой Влад? У Влада Ленка, там любовь безумная…
— С такими, как ты, даже говорить не стоит! Но я тебе скажу: тебе самой надо было признаться и уйти, и тогда все могло сложиться по-другому. Сама виновата. Но я терпеть не буду. Все, выметайся.
Это была ложь. Грубая, примитивная, но сказанная с такой леденящей уверенностью, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня не как на любимую девушку, а как на ту самую неприятную субстанцию, налипшую на подошву — брезгливо и с отвращением.
Дура, я ведь правда пыталась еще что-то доказать, плакала, объясняла…
Мне потребовалось несколько недель, чтобы понять — это был всего лишь предлог. Меня выкинули как ненужную, пришедшую в негодность вещь. Просто потому, что хозяин так решил. Я поняла это, когда собралась с силами и все-таки решила вычистить галерею, удалить все наши фото. Я просматривала каждое, прежде чем отправить его в корзину, рыдала и только теперь видела: видела свои влюбленные глаза и самодовольные — Саши. Видела свою безумную любовь — и его согласие принимать это…
Я оказалась не просто вещью. Я оказалась виноватой вещью. Сначала от меня избавились родители, просто потому, что ребенок нужен для имиджа нормальной семьи. Ребенок есть, галочка проставлена. Заботиться и что-то там еще? Увольте. Родителям я была не нужна и до этого. Они, вечно молодые, красивые и пахнущие дорогим парфюмом, носились по стране со своим очередным бизнес-проектом — то ли кафе, то ли студия ландшафтного дизайна, я уже путалась, да и не интересовалась толком. Их жизнь была глянцевым журналом, а я — случайной помаркой на полях. Меня вычеркнули, как сделанное дело. И я была виновата в том, что все еще хотела чего-то большего.
А потом любовь…в которой я снова оказалась проигравшей. Той, которую так просто выбросить, не удостоив правды. Той, которая не заслуживает даже честного конца. Зато вины — с избытком.
Я вернулась в квартиру, которую мне отдали родители — квартиру моей бабушки по отцу, лишь бы не мешалась под ногами. Старая однушка с высокими потолками, лепниной и таким парадным, что дух захватывало…
«Алис, ты не забывай за квартиру платить. И за электричество. У тебя всё хорошо? Деньги есть?» — спрашивала мама. Голос у нее был деловой, быстрый, и мне вдруг представилось, что она говорит по громкой связи, параллельно листая ежедневник. «Всё хорошо, мам», — ответила я. Я уже могла сдерживать слезы и не рыдать без остановки, как в первые дни. Мама, видно, поверила в это «хорошо», повесила трубку, чтобы не тратить время на ложь. Наверное, поставила галочку в ежедневнике. Больше она мне не звонила. И я тоже.
Теперь я работаю неподалеку от моей новой квартиры на островке «Кофе Бин» в торговом центре. Жизнь не изменилась. Мимо моей точки с кофе текут люди. Они радуются и предвкушают, как встретят последний день этого года, улыбаются, заказывают кофе — латте на миндальном или раф с маршмеллоу. Они покупают подарки и громко обсуждают праздничный стол и планы… У меня это тоже было. Целых два года… А теперь
главная ирония моей жизни в том, что я целыми днями нахожусь в эпицентре того самого праздника, который так презирала прабабушка и которого так боюсь я. Искусственная трёхметровая ёлка у главного входа, гирлянды, которые зажигаются и начинают мигать каждый час, оглушающая музыка, неделями крутящая один и тот же набор новогодних и рождественских хитов. И люди, бесконечные, счастливые люди с огромными пакетами, полными подарков.
Я научилась улыбаться. Уголки губ вверх, мягкий взгляд — лучше смотреть мимо, так больше шансов удержаться, если накатит не вовремя.
— Капучино большой? С собой? На миндальном с корицей. Пожалуйста. Хорошего дня.
Мои руки движутся автоматически, мои губы произносят заученные фразы. А память услужливо подкидывает образы, запахи, воспоминания… Иногда меня внутри скручивает чужая, невидимая рука, горло пережимает спазм. Мне больно, обидно и так мерзко… Но я улыбаюсь. И только вечером, возвращаясь в свою тихую квартиру, я стираю с лица косметику вместе с приросшей улыбкой, и в темноте могу наконец стать собой. Я не включаю свет. От света больно, и слезы, которые весь день копятся во мне, прячась за дежурной улыбкой, выглядят в темноте не так мерзко и куда более естественно. Я плачу в подушку, в ванной, стоя у окна и глядя на гирлянды в чужих окнах.
Эти огоньки казались мне вовсе не символом радости и надежды, а сигналами с других кораблей, которые плывут мимо, не замечая, что я тону. Или огоньками, заманивающими в болото, на верную погибель… И эти ночные бдения у окна успели для меня превратиться в ритуал. Как вечерний чай. В необходимость, как умывание.
***
Наступил сочельник. По традиции, хоть открывало череду праздников “не наше” Рождество, люди радовались. Мне выпало работать с утра, и я уже знала, что присесть мне не удасться вообще. Смена в этот день всегда была адской, и в этот раз исключения ожидать не приходилось. Толпа, бесконечные заказы, навязчивая музыка, набившая оскомину, спешащие люди… Я чувствовала себя роботом, у которого вот-вот заклинит процессор. И хорошо, вот и к лучшему, радовался во мне кто-то злой и странный, поселившийся внутри. Я готовила и отдавала заказы, пока не пришла сменщица. Но и тогда я не получила долгожданного покоя.
— Алиска! — окликнул меня кто-то, когда я собиралась уходить.
Голос был знакомым, но кому принадлежал я сразу не узнала. Обернулась. И все равно не узнала. Лицо было смутно знакомым, и вроде даже недавно виденным. Но на этом все.
— Ой, я так рада, что тебя увидела! Алис, ты что? Я Настя Кирсанова, помнишь?
Я кивнула. Настю Кирсанову я действительно помнила. Мы учились в одном классе, на английском сидели рядом и отличница Кирсанова сдувала у меня контрольные.
— Привет.
Я наконец вспомнила, что надо быть вежливой и улыбнулась.
— Ты как? — продолжала отчего-то радоваться одноклассница, и не слушая, продолжила: — Пойдем посидим где-нибудь? Тут кофейня открылась, там такие круассаны — закачаешься! Пойдем?
Не иначе как католический черт, последний день гуляющий по миру, толкнул меня согласиться и позволить себя увести в супермодную кофейню, открывшуюся пару месяцев назад. Саша все хотел посетить это местечко, но у нас никак не получалось. А потом… я подавила все свои мысли и снова улыбнулась:
— Пойдем.
Мы сидели в уютном полумраке заведения, пахло кофе и свежей выпечкой. Я слушала Настину болтовню о новом поклоннике, о глупом начальнике, о планах на отпуск. Её слова отскакивали от меня, как горох от стенки. Я была островом, окруженным морем чужих, непонятных и ненужных мне забот. Ковыряла ложечкой десерт — какой-то сложный, но довольно-таки вкусный треугольник торта — и думала о том, что сейчас могла бы уже лежать на полу в прихожей и реветь. А Настя все щебетала и щебетала.
В кофейню вошел рождественский гном с потрепанным мешочком. Борода из жёсткой ваты съехала набок, открывая молодое, уставшее лицо. Он подходил к столикам, что-то говорил, натянуто улыбаясь, а я слышала смех и довольные возгласы тех, кто рисковал вытянуть из потертого алого реквизита содержимое.
Потом настала наша очередь.
— Девушки! — его голос был натянуто-бодрым. — Праздничная акция от нашего бутика «Амур»! Вытяните волшебное печенье с предсказанием и получите купон на скидку! Подарите себе удачу в Новом году.
Настя засмеялась и быстро запустила руку внутрь. Достала обычное печенье с предсказанием — такие продавались и у нас в “Кофе Бин” — и тут же вскрыла.
— Сто лет таких не видела, — довольно улыбалась Настя, — мммм, вкусно! Так, и что меня ждет? О, да! Скидка двадцать процентов на нижнее бельё! Ну всё, это знак, надо брать! И предсказание: “Любовь найдет тебя там, где кончаются карты. Готовь чемодан и сердце”. Алис, а у тебя?
Гном уставился на меня своими равнодушными глазами. Мне страстно не хотелось участвовать в этом дурацком фарсе. Я хотела, чтобы он ушёл. Но Настин взгляд, полный ожидания, и его неподвижная фигура заставили меня медленно, нехотя, протянуть руку. Пальцы наткнулись на холодноватый, гладкий пакетик. Я вытащила его, вскрыла и разломила тонкое сухое тесто, оставив крошки на белоснежной скатерти. Внутри, на полоске тонкой крафтовой бумаги неровный блеклый шрифт обещал очередное происшествие.
«Твоя ноша станет твоей опорой».
Я уставилась на эти слова, пытаясь их понять. Они не сулили ни любви, ни денег, ни путешествий. В них не было ни капли новогоднего волшебства. Они были тяжёлыми. Мрачными. Двусмысленными. Это была угроза? Насмешка? Или совет — взвалить на себя ещё больше, чтобы уже окончательно согнуться и забыть? Моя собственная ноша — одиночество, боль, недоверие — вдруг снова навалилась на плечи, став ещё ощутимее.
— Ну и? Что там? — нетерпеливо спросила Настя.
Я положила бумажку на стол. И одноклассница тут же прочла расплывающиеся буквы.
— И все? — уточнил гном. — А купон на скидку вам не попался? Возьмите еще одно печенье!
— Ничего страшного, — мягко сказала я, надеясь, что мой голос прозвучал достаточно дружелюбно, — попробую в следующий раз. А пока и предсказания хватит.
Я скомкала бумажку и сунула её в задний карман джинсов, и как будто вместе с кусочком листа вложила в себя странное ощущение холодного, скользкого камня в груди. Это чувство сопровождало меня, когда я распрощалась с Настей, пообещав звонить и обязательно встретиться еще раз. Оно не оставляло, когда я шла к своему дому по ярким светящимся улицам среди радующихся, спешащих домой людей. И оно же заставило меня замедлить шаг, подходя к той самой тёмной арке. К моей личной полосе препятствий, которую я всегда побаивалась и старалась преодолеть поскорее, затаив дыхание.
Только сегодня мне было все равно.
И именно поэтому я его и заметила. Человек в черной, слишком легкой и короткой для зимнего Петербурга куртке. На самом деле, я обратила на него внимание еще на улице: он шел среди прохожих как-то странно припадая на правую ногу, останавливался, хватаясь за ближайшее из того, за что можно было ухватиться — дерево, столб, стену ли, — стоял какое-то время, а потом брел дальше. Люди обходили его — кто с брезгливой ухмылкой, кто с равнодушным желанием поскорее оставить все позади… Потом он куда-то делся, и я уже успела забыть о странном прохожем, когда свернула в свою арку и заметила, что там кто-то стоит, из последних сил цепляясь за гладкую стену, а потом и вовсе сползает вниз, в снег обмякшей тёмной массой.
Мне надо было испугаться. Обойти эту чертову арку, пойти к дому с другой, освещенной фонарями и людским смехом, стороны. Но я сделала шаг вперёд, в темноту.
Под ботинками скрипел недовольный снег — единственный живой звук в этой затхлой подворотне, ведущей к тишине двора-колодца.
— Эй, — я подошла к человеку, обессиленно привалившемуся к стене, ожидая почувствовать запах алкоголя (ну правда, сколько надо выпить, чтоб ноги не держали? Тонну, не меньше, и от запаха все местные крысы должны были бы в обморок попадать) или увидеть остекленевший взгляд наркомана… Но ничего подобного. Я склонилась к сидящему и мой голос прозвучал неестественно громко:
— С вами все в порядке?
Никакого ответа. Только сдавленное дыхание, похожее на стон.
В тусклом свете, пробивавшемся с улицы, я разглядела его с трудом. Молодой мужчина. Лицо совсем бледное, почти белое, на виске темнеет полоска крови. Его пальцы судорожно впились в бок, будто он пытался сжать что-то, удержать внутри. Тонкая кожаная куртка была порвана, потертые джинсы промокли…
Я присела на корточки, стараясь перехватить его блуждающий взгляд.
— Вам нужна помощь? Давайте я вызову скорую?
Он резко, с трудом повернул голову. Глаза... я никогда не видела таких глаз. Слишком светлые, почти прозрачные, и в них плескалась не боль, а дикая, почти животная паника. Он попытался отодвинуться от меня, но тело его не слушалось.
— Нет... — прохрипел он. Его голос был низким и каким-то неестественным. — Никаких врачей. Нельзя. Не надо.
— Все-все, не надо, так не надо, — поспешила я успокоить своего визави.
В голове тут же выстроились соответствующие мысли. Криминал? Драка? Но он не выглядел… агрессивным. Ага, как и маньяки… Некоторые так прямо душки, и не скажешь… Да и на бандита не походил. Было в нем что-то… иное. И выглядел он скорее потерянным. Давай, Алиса, пофантазируй еще.
— Обойдемся без скорой, раз так, но вы не можете здесь оставаться. Вы замерзнете, — сказала я, и сама удивилась своему спокойствию.
Он что-то пробормотал, но я не разобрала. А потом, с каким-то надрывным, жутким усилием, попытался встать, опираясь на стену. Его ноги подкосились, и я инстинктивно подставила плечо, чтобы он не рухнул обратно в снег. Он оказался тяжелым, обмяк, вцепившись в меня. И мне пришлось самой схватиться за спасительную стену.
— Где вы живете? — спросила я, стараясь выровнять дыхание
Он с трудом выдохнул адрес. По счастью — через пару домов.
Барак этот не знал только ленивый. Если что-то и случалось в нашем квартале — то случалось непременно там. Три подъезда коммуналок как будто вышли из под пера Достоевского. По крайней мере, изучать жизнь маленького человека здесь можно было во всей ее полноте и разнообразии…
Да уж… Но хотя бы рядом. И я кивнула:
— Вы обопритесь на меня. Здесь недалеко. Дойдем.
Так и начался наш нелепый и мучительный путь. Он тяжело навалился на меня, а его дыхание у моего виска было горячим и прерывистым.
Мы шли через двор напрямую, и я благословляла дворников, расчистивших после дневного снегопада проход к домам.
А редкие прохожие поглядывали на нас осуждающе и с некоторым любопытством. Две пьяные девушки громко засмеялись, проходя мимо. Но мне было уже все равно.
Мы подошли к его дому, и я с трудом добилась от моего спутника, какой подъезд ему нужен.
Обшарпанная дверь с вырванным домофоном. Внутри — запах мочи, капусты и старых кошек, приправленный теплом от топящихся батарей и легким ветерком из разбитых окон. Нужная квартира находилась на втором этаже, и я с тоской предвкушала, что надорвусь, втаскивая каменно-тяжелое тело по лестничным пролетам, но на удивление поднялись мы по широким ступеням вполне быстро.
Мой спутник с трудом нащупал в кармане ключ, но его руки дрожали, и он никак не мог попасть в замочную скважину. Я молча взяла у него ключ, повернула и открыла дверь.
Первое, что здесь было — темнота. И только потом запах. Затхлый, пыльный, с примесью мяты и чего-то сладковатого, похожего на загнивающие от долгого стояния в воде цветы.
Я задержала дыхание пока справлялась в полутемном коридоре с замком двери, на которую указал незнакомец.
Комната была маленькой и узкой, почти кельей. Я нащупала выключатель, и в полумраке слабо засветилась одна-единственная лампочка под самым потолком. В углу стояла узкая раскладушка, застеленная армейским одеялом без пододеяльника. Рядом — простой деревянный стол и один стул, около стены тумбочка, на которой в строгом порядке выстроились электрический чайник, мультиварка и аккуратная стопка посуды: две тарелки, чашка, приборы. Больше ничего. Ни ковра, ни штор на голом окне, ни картин, ни книг. Ни единой фотографии. Ни единой безделушки, которая говорила бы о том, что здесь живет человек, а не ночует призрак.
Нет, это была не бедность. Это был аскетизм, доведенный до абсурда. Полное отрицание быта. Но чисто — ни пылинки, и окна здесь явно мыли регулярно.
Я помогла хозяину добраться до стола, и он тяжело опустился на стул. Положил голову на стол и замер. Глаза его были закрыты, но по напряженным мышцам лица я понимала — ему, должно быть, невыносимо больно.
— Давайте я помогу вам раздеться? И ляжете. Всего пара шагов до раскладушки. Или я подвину сюда?
Он покачал головой.
— Ну как хотите. Может, воды принести?
Он опять отрицательно мотнул головой, не открывая глаз. Левой рукой он по-прежнему сжимал бок.
Я постояла еще с минуту, чувствуя себя чужой и бесполезной в этом месте, лишенном всего, кроме самого необходимого для возможности существовать. Огляделась.
— Тогда... я пойду? — спросила я, не зная, что еще сказать. И добавила: — Выздоравливайте.
Он снова кивнул, едва заметно и пробормотал что-то. Я решила расценить это как спасибо, вышла в коридор, тихо прикрыв за собой дверь.
Из-за соседних из дверей доносились звуки жизни: где-то смотрели телесериал, выкрутив звук на максимум, где-то ссорились, по громкости соперничая с драмой мыльной оперы. В коридоре так никого и не было.
На улице я вдохнула полной грудью морозный воздух. Ощущение ледяного камня в груди не прошло. Оно сменилось новой, странной тяжестью. Но слез уже не было. То ли странное путешествие так повлияло, то ли просто время пришло если не осознать, то отпустить… Я выдохнула и поспешила домой.
Алиса
Визуалы. Питерский дворик
глава 2.
Вот оно и наступило, Рождество. Пусть пока не наше, а лощеное европейское, вылизанное до последнего волоска как в идеальной прическе. Но людям нравилось чувствовать себя причастными европейской культуре и улыбаться. Придет время, и на наше Рождество они тоже будут улыбаться, только с другим колоритом. Будут кататься на расписных санях в ближайшем парке, визжать, слетая вниз с высоких горок, и мазать бутерброды безумным количеством икры…
Вот такое разное Рождество…
Проснулась я от того, что в квартире было непривычно тихо. Окна мои выходили во двор, но тишина все равно здесь гость редкий: обязательно кто-то идет, кто-то метет, кто-то ругается, кто-то по телефону разговаривает…
Но сегодня царила тишина. За окном колыхалась белесая муть раннего зимнего утра. И никакого солнца, только сплошная облачная пелена. А у меня внутри была одна лишь тягостная, навязчивая мысль, крутившаяся на постоянном репите, как заедавшая пластинка.
Тот парень. Вчерашний. И его комната — очень странная комната. И его лицо.
Я ворочалась в кровати, пытаясь заснуть снова, но картинка была слишком четкой: бледная кожа, темная полоска крови на виске, пальцы, судорожно впившиеся в бок. И эта комната… эта пустота, кричащая о таком одиночестве, перед которым мое собственное казалось детскими капризами.
«Твоя ноша станет твоей опорой».
Чертова бумажка из печенья! Она лежала сейчас на тумбочке — Бог весть по какой причине я ее не выкинула. Этот клочок серой оберточной бумаги с нечетко пропечатанными буквами был не предсказанием, а приговором. Или приказом.
Я встала, налила себе воды. Пить не хотелось. Вставать тоже, лежать было не в моготу…
«Он взрослый мужчина, — пыталась я убедить себя, повторяя как мантру, одно и то же. — Раз сказал «не надо врачей», значит, справится. Не твое дело. Закрой дверь и забудь».
Но забыть не получалось. Почему-то я была уверена, что проигнорируй я все это сейчас, наплюй я на свое предчувствие — и точно произойдет что-то непоправимое. И он там, в этой своей аскетичной конуре, может и не справиться. И кто тогда будет виноват?
Я продержалась до девяти утра. Съела на завтрак безвкусный, напоминающий картонку с нарочитым ароматом леса, йогурт. Я прибралась в квартире, перемыла уже чистую посуду, переставила книги на полке. Бессмысленная суета, чтобы заглушить и забыть. Не помогло.
— Ладно, черт с тобой, — сказала я вслух в пустой квартире. — Я только проверю. Зайду, спрошу о самочувствии и уйду. Вот, захвачу травяной чай — полезно. И гранат.
Мне почему-то припомнились голые крашеные стены, стол без скатерти и какая-то странная пустота, царившая в комнатке.
Я накинула куртку, подумала и шарф надевать не стала. Что тут идти - всего-то пара домов!
На улице было холодно и ветрено, и о шарфе я тут же пожалела. Пришлось воспользоваться капюшоном — просторным и неудобным, не возвращаться же теперь.
Я шла, придерживая рукой норовящий спасть капюшон и вовсю чувствовала себя идиоткой. Что я скажу, если он откроет? «Здравствуйте, я та самая дура, что вас вчера привела, просто зашла проведать вас и узнать, не умерли ли вы?»
Подъезд встретил меня все тем же: вырванным домофоном старого образца, хлопающей под порывами ветра дверью, запахом сырости, плесени и старых кошек. Но сегодня добавился запах жареной еды, прогорклого масла и чад. Я поднялась на второй этаж и замерла у двери. На лестничной площадке было тихо. Я прислушалась, постояла еще, набираясь смелости у его двери. И ничего не услышала — ни звука работающего телевизора, ни голосов. Ничего. Я позвонила. Я знала, что в коммуналках вроде бы нужно звонить какое-то количество раз, чтобы открыл нужный жилец… Оставалось надеяться на вменяемость соседей. Или на удачу.