Меня зовут Ми

Имя

Её звали Ми. Нет, в самом деле, как и у других детей у неё было полное и даже очень красивое имя - Милана. Родные нежно называли её Мила, друзья в шутку дразнили Милка. Но ей не нравилось это имя, и она в итоге сократила его до двух первых букв. Так, казалось оно приобретало сразу ауру загадочности, имея в глубине себя что-то музыкальное, что-то брутальное, что-то иное, отличное от мягкого, слащавого и какого-то даже робкого, по мнению девочки, Милана.

Ми казалось, что данное при рождении имя ей не подходит. Часто, лёжа перед сном в своей кровати, она фантазировала и примеряла к своему образу другие, более размашистые, витиеватые, необычные имена.

«Вот, если бы меня звали, к примеру, Ангелина, то я уже бы у ребят ассоциировалась с ангелом, или стражем, стоящим у ворот и стерегущем…» - рассуждала она - «хм... Что-то важное, тайное и большое. Или нет! Лучше бы меня назвали Татьяной. Как у Пушкина. Не плохо же быть лирической героиней? Все тебе сочувствуют, все в тебя влюбляются. Письма опять же, пишут…»

Ми едва только исполнилось семь лет и в школу она ещё не ходила, но благодаря наличию старшей двоюродной сестры, которая жила с ними после смерти своих родителей, имела не малую осведомленность о программе школьной литературы за девятый класс.

«Хотя нет, лучше не Татьяной. Ведь придется этому кавалеру ещё ответное письмо писать. К тому же, мальчишки во дворе уж точно дразнили бы плаксой.» - Кивнула она сама себе, вспомнив соседских братьев Максимовых, Ваньку и Петьку, которые и без того её постоянно доставали и были бы только рады дразнить Ми стихами Агнии Барто.

«Лучше уж иметь простое имя, не вычурное, без лишних ассоциаций с известными личностями.» – Словарный запас у девочки был обширный, явно больше, чем у обычного ребёнка, и всё благодаря бабушке-филологу. – «Хорошо бы меня звали Машей, или Светой!»

Примерно такие мысли наполняли маленькую детскую головку каждый вечер перед сном. Но грустила она конечно зря, не видя, а вернее не имея возможности в полной мере оценить как имя Милана прекрасно сочеталось с её большими, яркими, цвета лесного мха глазами, длинными темными, загнутыми вверх ресницами, задорными, блестящими и вечно торчащими в разные стороны каштановыми кудряшками, а ещё с не до конца сошедшей ещё пухлостью её щёк, бледной кожей и веснушками. Она была хороша, собрав в себе лучшие черты обоих своих родителей, и став одновременно не похожей ни на одного из них. Словом, она была истинная Милана. Но ведь совершенно некому было ей об этом сказать!

Потому как девочка родилась у своих родителей в тот самый момент, когда они молодые и ещё совсем не состоявшиеся в карьере только начинали свой путь во взрослой жизни. Папа только-только поступил в аспирантуру, а мама перешла на четвертый курс в своем Педагогическом институте. Потому, почти сразу после рождения, Ми была отдана на воспитание своей бабушке, Тамаре Николаевне, тому самому филологу на пенсии.

Женщиной она была строгой, и при этом ещё и очень занятой. Хоть она уже и не работала в институте, но подрабатывающей частным образом на дому. Потому, девочка, выйдя из младенческого возраста, часто была предоставлена сама себе. Ми часто надоедала своей старшей двоюродной сестре, Ленке. Младшей сестре очень нравилось имя старшей, и она любила смаковать его, часами произнося на разный манер, растягивая и удлиняя, от чего неизменно Ленка начинала закипать и злиться. И, конечно, выгонять Милану из своей комнаты. А Ми ведь делала так не со зла, ей просто казалось, что имя Лена звучит тягуче, как звук ручья или реки, и пыталась объяснить это сестре.

Ну а ещё более часто Ми капалась в бабушкиной библиотеке. Рано научившись читать, и не найдя особо много литературы, подходящей ей по возрасту, она принялась совать свой любопытный носик в любое чтиво, что попадалось под руку. В поисках какого-нибудь заковыристого, крепкого словечка девочка заглядывала во всевозможные словари с непонятными словами, дабы на утро наградить им Ваньку или Петьку. Читала Пушкина, когда ей было грустно, жадно выхватывая каждое «люблю», складывая его в свою личную копилку сердечных вздохов. Возможно, потребность в этом происходила от недостатка родительского внимания, которые редко появлялись в их доме, решая где-то далеко свои взрослые дела и строя карьеру.

Ми читала Зощенко, когда хотелось посмеяться, хотя и не понимала, где и почему это надо было делать в его произведениях. Было это просто потому, что она как-то услышала, как бабушка Тамара, или как ласково называла она её «баба Та», говорила своим подругам, что Зощенко это «развлекательная литература».

Ми заглядывала в книги иногда и просто так, от скуки и для развлечения, разговаривая с ними, задавая вопросы и неизменно получая ответы, раскрыв выбранную книгу наугад и ткнув пальчиком в первую попавшуюся строчку. Все эти книги и стали её друзьями. Они не оценивали девочку, не критиковали, учили, но мягко, трепетно, исключительно тогда, когда она этого желала, хватаясь за очередной старинный переплет.

Благо, что книг у бабы Та было много и все они были старыми, с историей. Девочке нравилось нюхать их, гладить по корешкам и представлять, кому они могли принадлежать когда-то и где побывать. И пусть, что на самом деле «Три мушкетера» А. Дюма никогда и не лежали на полке в Париже, но ведь можно было представить, что книги этой касалась рука какой-нибудь знатной француженки. А это уже не мало!

Ми закрывала глаза, вдыхала аромат книги, непременно чихала от запаха пыли и терпких духов бабушки, которые давно заполонили библиотеку и впитались, казалось, в каждый дюйм этой небольшой комнаты, и непременно переносилась далеко-далеко в прошлое, видя и ощущая вокруг себя уже не старые стеллажи, большой дубовый стол с парой таких же стульев и тяжелые зеленые шторы, свисающие до полу, а бальный зал со свечами, прекрасных дам в пышных платьях, кружащихся в вальсе с кавалерами. Умм. Это была настоящая сказка! Эх, никакой Золушке, такое не снилось.

И девочка не грустила из-за своего такого странного детства, не до конца осознавая его неправильность и одинокость, и искренне считала, что ей очень повезло. Несмотря на то, что родители Ми так и не забрали, после обучения уехав заграницу, они всё же часто звонили и даже пару раз приезжали. Да, конечно, девочка скучала, но как ни страшно это звучит, она привыкла. Ведь они всё же у Ми были, и она могла их, пусть и редко, но видеть. Ленке же, которая пять лет назад в результате авиакатастрофы в одночасье осталась сиротой, было гораздо хуже.

Сестра скучала по своим родителям. Ми это знала, хоть они почти никогда и не говорили об этом, слышала как Ленка часто плакала, лёжа в своей комнате ночью, думая, что её никто не слышит. Но Ми слышала. Когда она была меньше, то часто приходила к Ленке, забиралась к ней под одеяло и крепко обнимала. И тоже начинала рыдать. Она тогда ещё не понимала причины огорчения сестры, но остро чувствовала её горе. И Лена не прогоняла девочку, а начинала утешать. И так они незаметно засыпали вдвоём, крепко прижавшись друг к дружке.

Но однажды Ленка ей сказала: «Ты счастливая, Ми. Ты можешь обнять маму и папу, а я этого уже никогда не смогу». И вот тогда Ми всё поняла. А потом бабушка Та узнала об их совместном сне и запретила Ми тревожить Ленку по ночам. Строгая она была, баба Та.

Потому, Ми грех было жаловаться на свою жизнь. А имя? Имя же не навсегда, его и поменять можно. Она и выбрала себе другое. Сама, как взрослая, не дожидаясь даже возраста, когда меняют паспорт.

Секрет

Ми жила с бабушкой и двоюродной сестрой, в огромной четырехкомнатной квартире, каждая в своей комнате. Роскошь доступная далеко не всем. Ко всему у них был секрет. Их квартира располагалась на последнем этаже старинного трёхэтажного дома, когда-то принадлежащего какому-то купцу. А прямо над ними был чердак. Да не какой-нибудь маленький и простой, а самый что ни на есть необычный. И самое прекрасное, что он был их почти целиком и полностью.

Бабушка Та хранила там всё, что не помещалось в их квартире. Были там банки с солениями и вареньем, чемодан со старинными, принадлежащими ещё прапрабабушке девочек платьями, коробка со старыми фотографиями, и, конечно, огромное количество книг. Летом там ещё дополнительно появлялась бельевая верёвка, на которой бабушка сушила белье, а еще грибы, яблоки, травы и ягоды.

Ленка с Ми любили забираться туда в жару, особенно если неожиданно начинал идти дождь, и сидеть там на старом выцветшем ковре, срывая с веревки дольки яблок, смачно ими хрустя, и глядя в круглое окно на улицу. Молча, каждая думая о своём. А иной раз они залезали туда чтобы просто поиграть – надевали старинные платья и шляпы, воображая себя сказочными принцессами, дурачились и смеялись. Делали они это конечно в тайне от бабушки, хотя она обо всём и так узнавала, когда уменьшались её заготовки.

Но больше всего Ми любила приходить на чердак одна. Но об этом никто из домочадцев, конечно же, не знал. Делала она это под покровом ночи, когда все люди ложились спать, а дом, наоборот, оживал, наполняясь потусторонними звуками: скрипами, тресками, скрежетами. Девочка верила в то, что он живой и как истинный старикан недовольно бухтит и возмущается.

Первый раз одна она поднялась на чердак год назад. Бабушка Та за что-то рассердилась тогда на Ми и в наказание забрала любимый томик девочки со стихами Пушкина, унеся его на чердак. Конечно же, обещая его вернуть, когда Ми всё осознает и исправится. Но девочка не собиралась ждать так долго.

Она, конечно, легла в кровать, обиженно надув губы, затаилась и стала ждать. И лишь когда обе стрелки на больших старинных часах с домиком и кукушкой застыли на цифре двенадцать, она наконец решилась попытать удачу. Ми сбросила с себя одеяло, надела подаренные мамой на день рождения мягкие тапки в виде акул (ни котиков, ни мишек она не любила, а других зверей в тот день в магазине не нашлось) и бесшумно вышла из комнаты.

Лестница на чердак располагалась прямо в их квартире. Она пряталась в небольшом закутке между её и Ленкиной комнатами. Когда-то давно дед девочек обыграл это место, закрыв его от посторонних глаз дверцами от старого платяного шкафа. Там и в самом деле, под простой, сделанной из железных прочных прутьев лестницей, висела на перекладине на вешалках зимняя одежда. И незнающему, в первые оказавшемуся в гостях у них человеку и в голову не пришло бы, что там, в шкафу прячется лестница на чердак. Прям как вход в Нарнию. Ми ухмыльнулась, ободренная этой мыслю, и рванула на себя ручку ненастоящего шкафа. Ей в нос сразу ударил запах влажности и легкий ветерок. Значит Ленка приходила вечером на чердак и оставила открытым окно.

Их город образовался много столетий назад на берегу большой, широкой реки, благодаря чему летом он превращался практически в курорт. Начиная уже с апреля, становилось тепло, цвели деревья, на набережной появлялись продовцы мороженого и прохладительных напитков со своими тележками, люди надевали яркие платья и пёстрые брюки. Ну чисто как на море, на котором Ми пока ещё никогда не была!

Дом их располагался не далеко от набережной и в ветренную погоду особенно при открытых окнах до них долетал запах реки и ощущение влажности и свежести. Тогда как раз был конец апреля и уже целыми днями радостно светило солнце, согревая всё вокруг, заставляя листья и цветы расти, а людей раздеваться.

Девочка задумалась - что могло понадобиться Ленке на чердаке одной вечером. Место для уединения у них в квартире как-никак было предостаточно. Всё-таки у каждого своя отдельная комната. Однако же Ми не осуждала. У всех свои секреты.

Девочка осторожно прикрыла за собой дверь, чтобы та не скрипнула, и стала подниматься по гудящей от чего-то лестнице. Она обычно не боялась такой музыкальности старого дома, но сейчас от чего-то было страшно. Возможно, от того, что ещё ни разу она не поднималась на чердак одна? А возможно, хоть она и не делала ничего предосудительного, но всё же не была уверена, что её не накажут за этот поступок, боялась быть пойманной на месте.

Ми медленно поднялась наверх, держась одной рукой за заботливо приделанные дедом с боку перила. Он много чего успел сделать в этом доме для своей любимой Тамарочки, прежде чем умер. В одночасье. Резко. Просто одним погожим днём он лег спать и больше уже не проснулся. Во всяком случае так рассказывала баба Та. И было это так давно, ещё когда дочерям их не было и десяти лет. Поэтому бабушке пришлось стать такой сильной. Она тянула на себе дом, детей, а вот теперь ещё и их с Ленкой. Не специально, конечно, просто так получилось. Может потому она и стала такой строгой, бабушка Та?

Ми грустно вздохнула, вспоминая про дедушку, и осторожно толкнула старую, чуть влажную дверь, прячущую за собой ночной чердак. Та жалобно скрипнула и тихо отворилась, пропуская юную гостью вперёд. Девочка шагнула внутрь на деревянный скрипучий пол. Она уже давно выучила какие доски звучат особенно громко, а какие хранят молчание и потому ловко запрыгала по ним, словно играя в классики, приближаясь к окну. Не дойдя метра два до него, Ми осторожно приблизилась к стене слева от себя, прислонившись к которому стоял высокий, тёмный стеллаж, заставленный книгами. Осмотревшись, девочка поняла, что её томика Пушкина там не было. Ну, или бабушка его запрятала между других книг так, чтобы Ми не нашла сразу. И в такой темноте ей, конечно, ни за что не отыскать нужную книгу. Эх, жаль она не додумалась взять с собой фонарик!

Девочка бросила быстрый взгляд на маленький круглый столик с выдвижным ящичком посередине, стоявший у самого окна. Вздохнула. И решительно направилась к нему. Быть может бабушка спрятала книгу туда? Да, ящичек был маленький, но и книга тоже была небольшой. Из круглого, чуть приоткрытого окна прямо на стол лился лунный свет, выхватывая из темноты небольшой кусочек комнаты. В его лучах что-то двигалось – не то пылинки, не то какие-то ночные бабочки, почему-то облюбовавшие их чердак для своего ночного веселья.

Подойдя ближе Ми разглядела маленькие, серые в свете луны крылышки маленьких бабочек и невольно залюбовалась ими. Они казались ей нереальными, словно сон, из другого мира, указывающий на что-то, словно знак – вот здесь, прямо тут, тебя ждёт что-то… что-то очень важное, волшебное, что изменит всю твою жизнь. Ми моргнула, прогоняя наваждение.

Она не верила в чудеса. Перестала год назад после того, как три года подряд просила на новый год у деда Мороза, чтобы родители забрали её к себе жить. Но они не забрали. Да и деда Мороза никакого, как оказалось, нет. Им всегда одевался их сосед дядя Миша с грустными добрыми глазами, единственное для того, чтобы порадовать соседских малышей. Но она то уже не маленькая. Не верит в эти глупости.

Ми махнула рукой, прогоняя бабочек, и дернула за маленький, круглый выступающий белый шарик, бывший ручкой. Но ящичек не поддался. Чтобы его открыть, нужно было знать секрет. И Ми, на пару с Ленкой его давно разгадала. Девочка легонько стукнула острой худой коленкой по низу столика, дернула ручку вниз, затем налево, и ящичек выехал ей навстречу. Внутри него не было книги. Там был смартфон! Самый настоящий, плоский, чёрненький, сверкающий в призрачном свете луны как самый настоящий артефакт. Как нечто несбыточное, запредельное, из другого мира. Не их мира. Но чей он?

Ми осторожно провела пальцем по его гладкой поверхности, словно проверяя настоящий ли он, не показалось ли ей это всё, не решаясь взять посмотреть, размышляя. Он был самый что ни наесть настоящий – холодный от долгого одиночества и металлический. Бабушка Та не покупала девочкам телефоны, хотя деньги у них на это были и много.

Родители Ми щедро спонсировали их, перечисляя ежемесячно на счет бабушки огромную сумму денег на все их нужды. А кроме того ещё была пенсии бабы Та и Ленки. Но тем не менее телефон, настоящий, современный, был в их семье только у Бабушки. Он был уже не новый, потертый, в большом кожаном чехле и пах пирожками с капустой, потому что бабушка Та часто оставляла его на кухне, где постоянно что-то кипело и пеклось. А потом долго искала его повсюду, не находя и причитая, в то время как он не тронутый лежал всё на том же месте – на полочке, висящей над столом, накрытый полотенцем. Иногда вечерами они все вместе собирались перед смартфоном, когда бабушка звонила родителям Ми по видеосвязи в Бразилию, Мексику, Испанию. Да много ещё куда. Всё из-за папиной работы - они много путешествовали и в их жизни не было место детям.

В остальное же время телефона дети не касались. Впрочем, как и сама бабушка. Она была тверда в своем мнении и не разрешала им иметь смартфоны, считая, что они развращают, мешают учебе, а ещё от них портится зрение и они делают детей зависимыми и неуправляемыми. И разделяла их участь в добровольном отрезании себя от современного мира. Во всяком случае, так выглядело для них с сестрой.

Но Бабушке Та хорошо, все её друзья в пешей доступности, дочь на видео связи, море увлечений. И в целом в её окружении, возможно потребность в телефоне не была такой сильной, глобальной и важной как в их, детском мире, где почти у каждого ребенка он был. И к дразнилкам по поводу имени, отсутствию родителей, прибавлялся ещё укор за странность, бедность, и не похожесть. Но бабушке этого было не объяснить. Она оставалась непреклонна вопреки всем их просьбам и слезам.

Хотя вот у Ленки телефон всё-таки был - старый, наверно принадлежавший когда-то ещё маме Ми, кнопочный. По нему можно было звонить и слать СМС. И всё. И сестра, хоть поначалу и не была рада такому подарку, всё же со временем привыкла. Это было лучше, чем совсем ничего.

А вот у Ми не было никакого телефона вовсе. На её робкое – «А мне?», сказанного в тот год, когда Ленке подарили кнопочный, бабушка только резко отрезала – «Мала еще.» С тех пор минуло уже два года, но больше девочка спрашивать не решалась. Пока.

Ми задумчиво разглядывала смартфон. «Чей же ты? Конечно, не бабушкин. Её лежит на кухне под полотенцем. Да и Ленка не смогла бы накопить с отложенных с завтраков денег столько чтобы хватило на… Хотя…» Мысль оборвалась, так как смартфон ожил. Ми резко одёрнула от него руку, решив, что это она своим неловким касанием привела его в движение. Но нет. На телефон просто пришло сообщение. Девочке было любопытно, она наклонилась, гоня из своей головы навязчивый нравоучительный голос бабушки Та – «Брать чужое без просу нельзя. Подслушивать плохо. Хорошие девочки не читают чужие письма.» и жадно прочла: «Лена, я тебя люблю. Б-Ка».

Озарение, улыбка, недоумение – все эти эмоции промелькнули на лице Ми, а в следующий миг она нахмурилась и закусила губу. «Это точно Ленкин телефон! Но откуда? И кто этот Б-Ка, который ей пишет?» Единственный кто приходил на ум и идеально ложился на эти инициалы был Борька Камнев, одноклассник Ленки. Он всюду таскался за сестрой, носил её рюкзак, держал за руку. А ещё они часто гуляли после школы, и в перерывах между Ленкиными занятиями музыкой и танцами. Но к ним домой никогда Борька не заходил. Ми про себя звала их не иначе как «тили-тили тесто, жених и невеста», но вслух этого не произносила. И было почему.

Бабушка Та его невзлюбила и не разрешала внучкам с ним дружить. Будто чего-то опасаясь. В целом при всей строгости бабы Та, была она всё же старушкой доброй и в гости к ним часто приходили подружки сестёр, потому первое время Ми никак не могла понять, почему для Борьки вход к ним был заказан. Пока не подслушала, конечно, совершенно случайно вернувшись с улицы сильно раньше обычного, разговор бабушки с Ленкой на кухне.

Говорила в основном бабушка – громко и грозно, поэтому сама себя девочка убедила, что она просто не могла заткнуть уши и не слышать, а потому винить себя ей было абсолютно не в чем. Баба Та назвала отца Борьки уголовником. Что значило это слово Ми не знала. Себе она объяснила, обыграв корень слова, что, наверное, он часто шкодил в детстве и потому его часто ставили в угол. Размышляя дальше, она решила, что может отец мальчика делает что-то запретное, запрещённое и сейчас, за что, наверное, получает наказание и теперь. Но Ми казалось это совершенно не возможным. И вот почему.

Семья Борьки жила в новом квартале в пентхаусе на последнем этаже с шикарном видом на город. У них было всё – любая техника, машины, телефоны, рестораны. Ну почти всё, кроме самого главного. Отец вёл свой бизнес в Москве и почти всё время вместе с новой женой находился там. А мать, родная мать Борьки и его старшего брата Лёньки умерла семь лет назад при очень загадочных обстоятельствах.

Говорили, что Олег Палыч отец братьев, перешёл дорогу какому-то очень влиятельному в их городе человеку, из-за чего и произошёл конфликт и перестрелка в модном ресторане, где и погибла мать ребят. Ну а после отец мальчиков уничтожил виновного в смерти жены человека и уехал жить в Москву. По слухам в этом ему сильно помогли давние знакомые, познакомился с которыми он ещё в ранней юности сидя в тюрьме. Так это было или нет никто не знал точно, но факт был на лицо – семь лет братья Камневы жили вдвоём в дорогущем пентхаусе совершенно одни, без какого-либо участия в их судьбе взрослых. Сами по себе.

Олег Палыч никогда не наведывался к сыновьям, но ежемесячно переводил на их счета огромную сумму денег, которой хватало на всех их нужды и даже больше. При этом нельзя было бы назвать братьев мажорами: они не творили дичи, не гоняли по городу на дорогих машинах, не ввязывались в драки. Просто жили. Лёньке было уже двадцать один год. Он успел отслужить год в армии, вернулся и теперь гонял на байке носил косуху и казаки, коротко стригся и вообще производил впечатление жёсткого и грубого неформала. Но Ми знала, что это была только видимость и всё обстоит совсем иначе. А Борька учился в школе и был тихим и спокойным парнем.

Они с сестрой иногда бывали в гостях у братьев – обычно в те дни, когда бабушка Та репетиторствовала и просила девочек не мешать. Выбор у них на такие случаи был небольшой - либо тихо сидеть в своих комнатах, либо ходить в гости к соседской девочке Светке, Ленкиной подруге, либо к Борьке.

Когда она впервые оказалась в доме Камневых то очень испугалась – всё у них было новое, не такое как у них. В их старом доме все вещи – мебель, посуда, техника, телевизор было старое, ещё из прошлого века, а у Борьки с братом все блага цивилизации с другим, незнакомым, свежим ароматным запахом кофе и чего-то цветочного. Конечно как и все мальчишки братья были неряшливы, могли забыть кружку с засохшим чаем на стеклянном столике возле дивана, или разбрасывали одежду по всему дому, но это их совершенно не портило.

Вот тогда-то она впервые и увидела Лёньку. Испугалась, конечно, поначалу – такой суровый и жёсткий на вид, он оказался на деле невероятно добрым и заботливым. Всегда смешил её, кормил обалденными блинчиками собственного приготовления, катал на шее. Может было так потому, что и ему, и Борьке, как и им с сестрой не хватало любви, ласки, чьего-то внимания. Как и у них, у ребят не было такого взрослого, которому было бы не всё равно, который бы сказал «всё будет хорошо», обнял бы, и ты ему поверил. С которым не страшно и не нужно быть всегда сильным. Поэтому, наверное, они так сильно потянулись друг другу – братья Камневы и сестры Вороновы.

Раздумывая о них, Ми поняла, что только Борька мог купить этот телефон и подарить его Ленке. Ведь он давно, тайно в неё влюблён. И не мудрено. Лена красивая и совсем не похожа на неё, Милану. Кожа у сестры тёмная, загорелая, прямые волосы шоколадного оттенка, длинные, с золотым отливом, тяжелой красотой падающие на её худые плечи, глаза тёмно-синие с злеными прожилкам, тонкие губы, черные пушистые ресницы и соболиные брови. Ленка была худой и высокой с такими же острыми коленками и локтями как у Ми, но более плавными, мягкими формами. Она никогда не смеялась, всегда оставаясь загадочной и неприступной.

В школе за Леной бегали все мальчишки начиная с её родного девятого «А» и заканчивая одиннадцатым классом. Но Ленка всем отвечала отказом. Ей было не до этого. Всем она говорила, что ей нужно много учиться, чтобы поступить в Питер в медицинский. Ко всему были ещё занятия танцами и музыкой, времени ни на что иное просто не было. Да и не нравился ей никто.

Для всех эта версия звучала, наверное, правдоподобно. Но на самом деле, всё было не так. Не объяснять же каждому встречному, в самом деле, что если бабушка застукает её с мальчиком, то ей влетит. И ладно если просто наказание в виде домашнего ареста и исправительных работ на кухне, но ведь могло быть и хуже. Баба Та грозилась перевести Ленку в закрытую школу на полный пансион, если та будет отвлекаться от учебы. И она могла это устроить вполне, имея до сих пор неплохие связи в мире образования.