Вальс случайных встреч

Глава 1. Фуэте под дождём

Серый октябрьский день дышал в затылок сыростью и обещанием скорых холодов. Городской парк, ещё недавно пылавший багрянцем и золотом, теперь стоял притихший, роняя последние мокрые листья на почерневший асфальт аллей. Беседка-ротонда — белый мраморный цветок на изящных колоннах — пряталась в глубине старой липовой аллеи. В хорошую погоду здесь гуляли мамы с колясками и фотографировались свадьбы; сегодня же парк был почти пуст, и только редкие прохожие спешили укрыться от накрапывающего дождя.

Полина пришла сюда не для того, чтобы прятаться.

Она стояла в центре ротонды, под куполом, где капли барабанили особенно гулко, и смотрела, как струи воды стекают по желобкам. В студии сегодня был санитарный день, а ей позарез требовалось пространство. Воздух, напоённый влагой и запахом прелых листьев, казался гуще, чем обычно. Он давил на лёгкие, но вместе с тем странно очищал. Полина глубоко вздохнула и, откинув капюшон тонкого плаща, шагнула к центру.

Она скинула мокрые балетки, оставшись в одних тонких носках. Холод мраморного пола обжёг ступни — полезный холод, обостряющий чувства. Вставила наушники, нашла нужный трек — не классику, нет, это была современная обработка вальса, тревожная и надрывная. Музыка хлынула в уши, вытесняя всё лишнее. Она начала с плавного разогрева — наклоны, растяжка, привычные движения, которые тело помнило лучше, чем разум. Травмированное колено привычно заныло, но Полина лишь поморщилась и заставила себя не хромать.

Первый аккорд основной темы — и она взлетела.

Это не была законченная хореография. Скорее импровизация, поток эмоций, которые копились слишком долго. Полина кружилась по кругу, запрокидывала голову, ловила лицом прохладные капли, залетавшие внутрь ротонды. Руки рисовали в воздухе узоры, а ноги выбивали ритм. Фуэте — раз, два, три… На третьем обороте колено предательски стрельнуло, и она чуть не сорвалась, успев ухватиться за холодную колонну. Сердце бешено забилось. «Тише, тише, — шепнула она себе, пережидая боль. — Ещё чуть-чуть. Ты сможешь». Оттолкнувшись от колонны, она снова вышла на середину.

Дождь за её спиной усиливался, превращая парк в размытую акварель. Вода заливала ступени ротонды, но внутри пока было сухо — надёжное убежище. Именно в этот момент по аллее быстрым шагом почти бежали двое.

— Папа, ну скорее! Я вся мокрая! — звонкий детский голос перекрыл шум ливня.

Михаил Корнеев ругал себя за то, что вообще согласился на эту прогулку. Забрал дочь из садика пораньше — редкое окно в графике, — решил порадовать Аню прогулкой в парке перед тем, как ехать в ресторан. И вот пожалуйста: небо, только что хмурившееся, прорвало, будто в отместку. Он крепко держал пятилетнюю дочь за руку, другой пытаясь натянуть край своего дорогого кашемирового пальто ей на голову. Толку от этого было мало: ярко-жёлтый дождевик Ани уже блестел от воды, с капюшона капало, но девочка смеялась, запрыгивая в лужи резиновыми сапожками.

— Вон туда, под крышу! — скомандовал Михаил, заметив белеющую сквозь пелену ротонду.

Они влетели под каменные своды, тяжело дыша. Михаил стряхнул воду с волос, пригладил их пятернёй и тут же полез в карман за вибрирующим телефоном. Едва взглянул на экран — гримаса досады исказила его лицо.

— Да, Игнат, слушаю. Что значит «семга не пришла»?.. А ты куда смотрел? У нас банкет в пятницу! — Он отошёл на пару шагов, инстинктивно заслоняя собой Аню от дождя, и вполголоса продолжил разговор, полный резких, рубленых фраз.

Аня тем временем замерла, распахнув голубые глаза. Она потянула отца за рукав:

— Пап, смотри…

— Подожди, Ань, — отмахнулся Михаил, продолжая втолковывать поставщику прописные истины.

Но девочка не отрывала взгляда от женщины в центре ротонды. Та танцевала. Кружилась так, что мокрые пряди волос разлетались веером, взметая брызги. Мокрая ткань плаща облепила фигуру, но движения оставались лёгкими, почти невесомыми. Аня, ещё недавно просившаяся на балет, смотрела как заворожённая. Ей казалось, что это вовсе не женщина, а фея, случайно залетевшая под крышу переждать непогоду.

Михаил наконец завершил разговор, сунул телефон в карман и проследил за взглядом дочери.

И застыл.

Незнакомка делала фуэте. Одно, второе, третье. Она крутилась, балансируя на грани падения, и это было красиво, даже слишком красиво для промозглого буднего дня. Михаил умел ценить эстетику — его рестораны славились не только кухней, но и безупречным оформлением, — но сейчас он смотрел на танец с какой-то застарелой, почти личной обидой. В памяти на миг всплыло лицо Валерии, её холодные слова: «Ты слишком прагматичен. Ты не способен понимать тонкие материи». Он мотнул головой, отгоняя наваждение.

Музыка в наушниках танцовщицы достигла крещендо. Полина, совершенно забывшая о зрителях, сделала последнее вращение и замерла, тяжело дыша. Капли дождя, занесённые ветром, оседали на её разгорячённом лице. Она медленно открыла глаза, потянулась, чтобы снять наушники — и именно в этот момент услышала то, что не предназначалось для её ушей.

— Красиво, конечно, — задумчиво произнёс мужской голос, явно обращённый к ребёнку. — Но только какой в этом практический толк? Танцами ведь на жизнь не заработаешь.

Тишина взорвалась.

Полина обернулась резче, чем следовало бы. В глазах заплескалась смесь гнева и старой, незаживающей боли. Она увидела высокого мужчину в дорогом пальто, с властным, чётко очерченным лицом, и маленькую девочку в жёлтом дождевике. Мужчина ещё держал в руке телефон, а на его лице застыло выражение лёгкого превосходства — так смотрят на уличных музыкантов, подавая мелочь.

— Простите? — Её голос прозвучал звонко, перекрывая шум ливня.

Михаил дёрнулся, поняв, что его услышали. Он не собирался её обидеть. Просто ляпнул первое, что пришло в голову, уставший после трудного дня и неприятного звонка. В конце концов, он сказал это дочери, а не ей. Однако отступать было поздно.

— Я говорю, красиво, — повторил он, встречая её взгляд с той спокойной уверенностью, которая так часто бесила его подчинённых. — Но в нашем мире нужно стоять на ногах прочно. А вы тут… порхаете под дождём. Романтично, спору нет.

Полина медленно, стараясь не хромать, подошла ближе. Её щёки горели.

— Вы, я вижу, отлично разбираетесь и в балете, и в экономике, — голос её сочился ядом. — Наверное, поэтому стоите здесь и раздаёте бесплатные советы вместо того, чтобы заниматься своим… прочным бизнесом.

— Папа у меня ресторатор! — гордо вставила Аня, не улавливая напряжения. — У него три ресторана! И он вкусно готовит!

Полина перевела взгляд на девочку. Гнев немного отступил, сменившись усталостью. Не при ребёнке же устраивать разборки.

— Рада за вас, — сухо сказала она, поднимая с пола свои балетки и сумку. — Советую в следующий раз думать, что вы говорите вслух. Тем более при дочери.

Михаил, чувствуя, что перегнул палку, сделал шаг вперёд:

— Послушайте, я не хотел вас задеть. Просто… вы правда считаете, что это серьёзно? В вашем возрасте скакать по паркам, когда нормальные люди работают?

Это был удар ниже пояса. «В вашем возрасте». Полине было двадцать шесть, но он говорил так, будто перед ним легкомысленная студентка. Она сжала челюсти.

— В моём возрасте, — отчеканила она, — люди имеют право заниматься тем, что любят. А что до работы — я хореограф. И в отличие от некоторых, не сужу о том, чего не знаю. Хорошего дня.

Она развернулась и, не дав себе слабины, шагнула под дождь. Холодная вода мгновенно обрушилась на плечи, но это даже помогало — остужало кипящую кровь. Она слышала, как за спиной девочка что-то взволнованно говорит отцу: «Папа, ну зачем ты так? Она ведь как Элиза из моего мультика!» — но не обернулась.

Михаил остался стоять в ротонде с неприятным осадком. Аня дёргала его за рукав, почти плача от обиды за «тётю-фею». Он смотрел вслед удаляющейся фигуре — мокрой, хрупкой, но с гордо расправленными плечами — и чувствовал себя непроходимым болваном.

— Пойдём, пап? — тихо спросила Аня. — Ты злой.

— Я не злой, — вздохнул он, беря дочь на руки. — Я просто устал.

Но глядя, как Полина исчезает за пеленой дождя, он вдруг поймал себя на странной мысли: ему почему-то захотелось увидеть её танец ещё раз. Но без своих глупых комментариев.

А Полина шла по аллее, глотая слёзы пополам с дождём. Она ненавидела таких вот самоуверенных типов, которые привыкли покупать всё — продукты, услуги, мнения. Колено ныло, а в голове вертелось: «Танцами не заработаешь». Она-то знала, что это не так. Просто её жизнь после травмы — это сплошное «почти». Почти сцена, почти успех, почти любовь. А теперь ещё и почти уважение незнакомца.

«Ну и пусть, — подумала она, сворачивая к остановке. — Я ещё потанцую. Назло всем прагматикам мира».

В мокрой руке она сжимала наушники, из которых ещё доносился призрачный ритм вальса. Той самой мелодии, которая ещё не раз сведёт их вместе — совсем не случайно.

Первая встреча закончилась грозой. Но дождь всегда заканчивается, уступая место солнцу. Правда, пока ни он, ни она об этом даже не догадывались.

Глава 2. Горький эспрессо

Дождь за окнами кофейни «У мельницы» сменился мелкой, нудной моросью. Заведение пахло свежемолотым кофе, ванилью и чуть подгоревшим сахаром — запахами уюта, которые так контрастировали с настроением Полины. Она сидела за угловым столиком у панорамного окна, сжимая в озябших пальцах кружку с обжигающим американо. Мокрый плащ сиротливо висел на спинке стула, а волосы, не до конца высохшие, всё ещё липли к вискам.

Прошло три дня с того странного, унизительного столкновения в ротонде. Полина гнала от себя воспоминания о высокомерном незнакомце и его хлёсткой фразе «танцами на жизнь не заработаешь», но они возвращались — особенно по ночам, когда предательски ныло больное колено. Она запретила себе думать об этом. В конце концов, у неё были дела поважнее.

Перед ней на столе лежала старая, потрёпанная тетрадь с нотами. Это была та самая партитура «Осеннего вальса» — сложной, почти забытой мелодии, которую её бабушка-пианистка когда-то переписала от руки для юной Полины. Ноты, выцветшие от времени, покрытые карандашными пометками на полях: «здесь мягче», «дышать перед аккордом», «полёт». Полина бережно переворачивала страницы, пытаясь по памяти восстановить стёршиеся фрагменты. Она задумала поставить на основе этого вальса выпускной номер для старшей группы — и он должен был стать шедевром. Её маленькая студия не могла похвастаться громким именем, но Полина верила: танец сам расскажет о себе.

Она отхлебнула кофе, поморщилась — напиток был чуть горче, чем хотелось бы, — и вновь склонилась над нотами, тихо напевая мелодию себе под нос.

У барной стойки тем временем назревала гроза иного рода.

Михаил Корнеев стоял, опершись локтями о мраморную столешницу, и смотрел на управляющего кофейни с тем выражением лица, от которого персонал трёх его ресторанов впадал в священный трепет. Игнат, молодой рыжебородый парень в фирменном фартуке, нервно переминался с ноги на ногу и комкал в руках салфетку.

— Ты хочешь сказать, что это и есть наш новый фирменный эспрессо? — Голос Михаила звучал негромко, но каждое слово было точно удар хлыста. — Я пробую эту жижу и не чувствую ничего, кроме горечи и разочарования.

— Михаил Дмитриевич, это та самая арабика из новой обжарки, которую вы сами утвердили… — начал было Игнат.

— Я утвердил зерно, а не кривые руки бариста, — перебил Михаил. — Где Денис?

— Заболел. Я поставил Стаса, он стажёр…

— Стажёр? — Михаил усмехнулся и пододвинул чашку обратно. — Поздравляю, мы только что потеряли трёх потенциальных постоянных клиентов, которые это попробовали. Переделать. Я лично попробую каждую чашку, которую ты мне сегодня принесёшь. И если она будет такой же — лично займусь обучением персонала, но тебе это не понравится.

Игнат побледнел, кивнул и бросился к кофемашине. Михаил же, тяжело вздохнув, окинул взглядом зал. Кофейня «У мельницы» была его любимым детищем: кирпичные стены, приглушённый свет, тактильно приятная мебель и меню, которое он прорабатывал лично. Здесь всё дышало его представлением о качестве. И сейчас, в разгар неудачного дня — сорванная поставка рыбы для «Высоты», проблемы с персоналом, дурацкое утро с застрявшей в пробке няней — он был особенно зол на любое несовершенство.

— Ладно, — сказал он, поворачиваясь к Игнату, который уже колдовал над новой порцией. — Пока ты спасаешь репутацию заведения, покажи мне накладные по десертам за последнюю неделю. Я хочу понять, почему чизкейк в отчётах значится, а в реальности он вечно списан в утиль. Где логистика? Где...

Он резко шагнул в сторону, жестикулируя, и в этот самый момент Полина, которая как раз поднялась из-за столика, чтобы попросить у стойки стакан воды, оказалась на его пути.

Столкновение было молниеносным и катастрофичным.

Михаил, не глядя, задел её локоть плечом. Полина, потеряв равновесие от неожиданного толчка, дёрнулась вперёд — и чашка с эспрессо, которую Игнат только что поставил на стойку для шефа, взлетела в воздух. Горячий, почти чёрный кофе широким веером плеснул на стойку, на рукав Михаила — и, самое страшное, на ноты, которые Полина инстинктивно прижала к груди в момент падения.

На секунду в кофейне повисла звенящая тишина.

Полина смотрела на партитуру, и мир перед её глазами сужался до безобразного, расползающегося коричневого пятна. Чернила поплыли. Бабушкины пометки, восстановленные с таким трудом куски мелодии — всё тонуло в горькой лужице. От страниц поднимался пар, смешанный с запахом кофе.

— О господи, — выдохнула она, и голос её дрогнул.

Михаил, чьё раздражение ещё не успело остыть от разговора с Игнатом, развернулся к виновнице инцидента с выражением крайней досады на лице. Он быстро окинул взглядом девушку — мокрые волосы, простая одежда, — и первым его порывом было оценить ущерб не с человеческой, а с деловой точки зрения.

— Чёрт, — процедил он, стряхивая капли с манжеты. — Вы всегда такая… резвая?

Полина подняла на него глаза, и слова застряли у неё в горле.

Голос. Эти властные, рубленые интонации. Она узнала его мгновенно — ещё до того, как сознание сопоставило лицо с фигурой в дорогом пальто из ротонды. Тот самый мужчина, который три дня назад смотрел на её танец и цедил снисходительные фразы.

Щёки Полины вспыхнули, но теперь к гневу от порчи нот прибавилась жгучая, почти иррациональная ненависть.

— Я? — выдохнула она, поднимая мокрую тетрадь. — Это вы! Вы... вы врезались в меня!

Михаил нахмурился, всматриваясь в её лицо. Было в ней что-то смутно знакомое, какая-то тень из недавнего прошлого, но он не мог уловить ассоциацию. Утренний парк, дождь, танцующая фигура — всё это уже вылетело из его головы, вытесненное делами. Он видел перед собой просто расстроенную девушку с испорченными бумагами.

— Я не врезался, — поправил он тоном, не терпящим возражений. — Вы подошли слишком близко, когда я...

— Я шла к стойке! — перебила Полина, и голос её зазвенел. — Вы же никого вокруг не замечаете, занятый своими... важными делами!

Игнат за стойкой сделал шаг назад, предпочитая не вмешиваться. Посетители начали оборачиваться. Михаил, почуяв публичную сцену, инстинктивно переключился в режим менеджера: конфликт нужно гасить быстро и без лишних эмоций.

— Так, — сказал он холодно, доставая бумажник. — Я возмещу. Сколько стоят эти ваши... бумаги? Пять тысяч хватит? Десять?

Он положил на стойку несколько купюр — так, словно ставил подпись под очередным скучным контрактом.

Полина смотрела на деньги, и в груди у неё что-то оборвалось. Это было даже хуже, чем дурацкая фраза в парке. Там он хотя бы говорил о ней, пусть и пренебрежительно. Здесь же он просто пытался купить её отсутствие. Словно её труд, её память, её бабушкины ноты — это расходный материал.

— Уберите, — сказала она тихо, но так, что Михаил невольно задержал движение. — Эти ноты переписывала моя бабушка. Они — единственное, что у меня от неё осталось. Их нельзя оценить в десять тысяч.

Повисла пауза. Михаил встретился с ней глазами и впервые за этот разговор увидел не просто «девушку с претензией», а живого человека с болью. Но он не привык извиняться. Его мир был миром прагматики, и даже сейчас, ощутив укол совести, он предпочёл защищаться.

— Я не знал, — произнёс он ровно. — Но это ничего не меняет. Если вы шли и держали в руках ценную вещь, нужно было быть внимательнее.

Вот оно. «Быть внимательнее». Полина вдруг рассмеялась — коротким, невесёлым смехом, от которого Михаилу стало не по себе.

— Знаете, — сказала она, сжимая мокрую тетрадь так, что побелели костяшки, — вы удивительно последовательны. Три дня назад в парке вы тоже учили меня жизни и внимательности. Я тогда ещё подумала: «Какой неприятный тип». Оказывается, я была права. Спасибо, что подтвердили.

Она развернулась, собираясь уйти, но Михаил вдруг осознал: парк, танец, мокрая фигура под куполом... Так это была она. Та самая танцовщица, после которой Аня весь вечер кружилась по гостиной, а он сам полночи лежал без сна, ругая себя за грубость. Теперь он узнал её — по гордой посадке головы, по тому, как она, несмотря на явную хромоту (он заметил, как она чуть припадает на правую ногу), старалась идти ровно.

— Подождите, — вырвалось у него. — Так это вы... в ротонде.

Полина замерла на полпути, но не обернулась.

— Я, — бросила она через плечо. — Прощайте.

Она толкнула дверь, и в кофейню ворвался сырой ветер. Михаил сделал было шаг следом, но тут же одёрнул себя. Он не бегает за обиженными незнакомками. И всё же что-то зудело внутри — непривычное, раздражающее чувство вины.

— Игнат, — позвал он, не оборачиваясь.

— Да, Михаил Дмитриевич?

— Принеси новую порцию эспрессо, — он помолчал. — И... запиши ущерб за мой счёт. Столик, чашка, кофе.

Он подошёл к тому месту, где минуту назад стояла Полина. На полу осталась лужица кофе, в которой плавал обрывок нотной страницы. Михаил нагнулся и осторожно поднял его. Бумага размокла, но несколько тактов ещё можно было разобрать. Над нотным станом изящным старческим почерком было выведено: «Здесь — сердце вальса. Дышать».

Он повертел клочок в пальцах, потом машинально сунул в карман пиджака.

— Михаил Дмитриевич, — Игнат кашлянул, — она забыла... Вернее, вы ей дали, а она не взяла. Ваша визитка. На стойке осталась.

Михаил взял картонный прямоугольник с золотым тиснением: «Ресторанный дом Корнеев». Он сам, выходит, оставил её — машинально, как делал десятки раз, разруливая конфликты с поставщиками или подрядчиками. Визитка была мокрой от пролитого кофе, уголок загнулся.

— Выкинуть? — спросил Игнат.

— Нет, — медленно сказал Михаил. — Оставь. Вдруг... вдруг она ещё вернётся.

Он и сам не знал, зачем это сказал. В конце концов, ноты испорчены, девушка обижена, а его день испорчен окончательно. Но в кармане пиджака лежал влажный обрывок со словами «сердце вальса», и это ощущалось почти как знак. Как напоминание о том, что он — Михаил Корнеев, ресторатор, прагматик, циник — впервые за долгое время не смог просто заплатить и забыть.

А Полина шла под моросящим дождём, прижимая к груди испорченные ноты, и кусала губы, чтобы не расплакаться. В одном она была уверена твёрдо: этого человека она больше никогда не хочет видеть. Вселенная, однако, как известно, имеет своеобразное чувство юмора — особенно когда речь идёт о случайных встречах, которые на самом деле совсем не случайны.

Глава 3. Свадебный переполох

Загородный банкетный комплекс «Белая усадьба» сиял огнями, словно новогодняя игрушка. Белоснежный особняк с колоннами, утопающий в золоте клёнов и багрянце рябин, был создан именно для таких событий — пышных, хмельных, пропитанных смехом и слезами умиления. Сентябрьское солнце клонилось к закату, окрашивая облака в нежные оттенки розового и персикового, а воздух, ещё по-дневному тёплый, пах яблоками и хвоей.

Полина приехала сюда в девять утра, задолго до первых гостей. Она нервничала так, словно сама собиралась идти к алтарю. Ещё бы: её постановка первого танца молодожёнов была не просто работой, а подарком лучшей подруге. Лена, сияющая невеста с ямочками на щеках, смотрела на неё огромными, полными надежды глазами, и Полина понимала — провала быть не может.

Репетицию устроили прямо в банкетном зале, пока официанты сервировали столы и поправляли цветочные композиции. Жених, Кирилл — добродушный увалень с руками, привыкшими не к танцам, а к рулю мотоцикла, — старательно топтался, считая шаги вслух.

— Раз-два-три, раз-два-три… Ой, Ленка, прости!

— Наступаешь! — хохотала невеста, но в глазах у неё плясали бесенята. — Полин, он безнадёжен!

— Ничего, — улыбнулась Полина, поправляя край длинной юбки и подходя ближе. — Кирилл, запомни: вальс — это дыхание. Ты не ведёшь её силой, ты приглашаешь следовать за тобой. Рука чуть выше. Да, вот здесь. Чувствуешь?

Она положила ладонь на его плечо, направляя, и Кирилл, к собственному удивлению, вдруг сделал несколько плавных шагов. Лена восхищённо выдохнула.

— Ты волшебница, — сказала она Полине. — Никто, кроме тебя, не справился бы.

Полина отступила, давая паре возможность пройти всю композицию. Музыка — та самая мелодия «Осеннего вальса», которую она с таким трудом восстанавливала по обрывкам бабушкиной партитуры, — наполнила зал. Сердце её сжалось. Ноты были испорчены, но мелодия жила в ней. И сейчас, глядя, как Лена и Кирилл кружатся под эти звуки, она чувствовала гордость пополам с болью.

«Здесь — сердце вальса. Дышать». Бабушка знала, о чём писала.

После репетиции Полина помогла Лене облачиться в пышное платье цвета айвори, поправила фату, вдохнула запах ландышей из букета. Свадьба обещала быть идеальной. Лена, заметив её молчаливую сосредоточенность, вдруг обняла подругу:

— Спасибо тебе. За всё. И, знаешь… — она хитро прищурилась, — сегодня будет один интересный гость. Друг Кирилла, Миша. Я тебе о нём рассказывала, помнишь? Ресторатор, красивый, правда, колючий как ёж. Но сердце у него золотое. Один воспитывает дочку. Может, познакомитесь?

Полина напряглась. Фамилию Лена не назвала, но имя — Миша, ресторатор, колючий — отозвалось тревожным эхом. Она отмахнулась, списав это на совпадение. В конце концов, Михаил — не такое уж редкое имя.

— Лен, я сегодня на работе, — улыбнулась она, пряча неловкость. — Мне не до знакомств.

Но в глубине души уже заворочался неприятный холодок.

Торжественная церемония прошла в яблоневом саду под открытым небом. Полина стояла в стороне, готовая в любой момент поправить шлейф или подать кольца. Слёзы умиления — Лена плакала от счастья, Кирилл волновался — тронули даже её, обычно сдержанную. Когда молодожёны обменялись клятвами и под аплодисменты направились к бальному залу, Полина выдохнула. Первая часть прошла без сучка и задоринки.

Она чуть задержалась в холле, поправляя причёску перед большим зеркалом в золочёной раме. На ней было элегантное тёмно-синее платье в пол — достаточно строгое, чтобы не затмевать невесту, но всё же подчёркивающее тонкую талию и плавные линии фигуры. Волосы, уложенные в низкий пучок, открывали шею. На туфлях без каблука (предатель-колено требовало поблажек) она стояла легко, почти как в балетках.

Именно в этот момент входная дверь распахнулась, впуская в холл порыв прохладного ветра и высокого мужчину в отлично сшитом тёмно-сером костюме.

Полина замерла с поднятой рукой, так и не поправив выбившуюся прядь.

Мужчина поднял голову, стряхивая с плеч невидимые пылинки, и их взгляды встретились в зеркале.

Это был он.

Михаил Корнеев, собственной персоной. Тот самый наглец из парка. Тот самый хам из кофейни.

Мир вокруг на мгновение замер, словно кто-то выключил звук. Полина видела, как расширяются его глаза — он тоже узнал её. Узнал мгновенно, безошибочно. В его взгляде промелькнула целая гамма эмоций: удивление, узнавание, досада, и где-то глубоко — тень вины, которую он поспешил прикрыть привычной броней иронии.