- -
- 100%
- +
Пролог
Все прочие проблемы уже не имеют никакого значения, когда ты умираешь.
Они рассыпаются в пыль, становятся блёклыми, как выцветшие фотографии. Долги за коммуналку? Разбитая кружка, над которой вчера я так горевала? Хамство начальницы? Пустота. Всё это осталось где-то далеко, в другой жизни, до того, как грудную клетку сдавило ледяными тисками, а в ушах появился противный гул.
Жизнь вытекает из тебя с каждой секундой. Я чувствую, как тягучее, родное тепло уходит из пальцев рук и ног, оставляя после себя покалывание, будто я отлежала конечность. Только это ощущение по всему телу сразу. Сердце больше не бьётся в страхе – оно тяжело ворочается где-то в горле, медленно и с усилием, словно мельничный жернов на последнем обороте. Стук. Пауза. Ещё стук. Длинная пауза.
Голова уже не понимает, где ты, кто ты и почему ты здесь. Мысли мечутся, путаются и рвутся, как старые нитки. Я смотрю на голубоватый потолок или на небо? Да какая разница.
Говорят, у мозга есть семь минут. Семь минут, когда перед глазами проносится вся жизнь. Самые яркие, счастливые воспоминания, чтобы подсластить агонию. Последний подарок перед кромешной тьмой.
В моей жизни таких подарков не нашлось. Ни одного лица, ни улыбки, ни тепла. Только колючие, рваные обрывки, как та простыня в детдоме, о которую вечно цеплялись ногти.
Вот я маленькая, втискиваюсь спиной в угол кровати, потому что с другой стороны тянется чья-то рука, что хочет ущипнуть или дёрнуть за волосы. Воздух пахнет чужим потом, кипячёным молоком с пенкой и казённым стиральным порошком. Самый стойкий запах моего детства.
Вот школьный коридор. Звонок. Меня толкают в спину, я лечу, разбиваю коленку, портфель раскрывается, тетради разлетаются по грязному полу. Кто-то наступает на них, оставляя следы уличной обуви на моих каракулях. Воспитательница потом скажет: «Сама виновата, надо уметь ладить с другими».
А я не умела. Я могла только терпеть. Вжимать голову в плечи и ждать, что однажды придут они. Мама и папа. Увидят меня, такую хорошую, терпеливую, заберут и скажут: «Привет, доченька, мы так долго искали тебя».Я так ярко представляла этот момент, что даже чувствовала запах папиного одеколона и маминых духов. Они пахли бы домом. Моим домом.
Но никто не пришёл ни тогда, ни потом. Надежда просто исчезла, прямо как те тетради под чужими подошвами.
В восемнадцать меня вышвырнули. «В добрый путь, Мираэль, живи сама». Государство отсыпало квартирку, больше похожую на клеточку для маленькой птички. На отшибе, в районе, где город выставил напоказ своё нутро.
При взгляде на этот дом у меня всегда холодело в животе. Тяжёлый, тоскливый холод, как сейчас, только слабее. Высотка стояла вся в потёках, в язвах облупившейся краски. Первый этаж зиял чёрными провалами окон, где-то заколоченных фанерой.
У подъезда – перевёрнутые мусорные баки, в которых копошились крысы. Я никогда не видела таких жирных крыс. Шкура лоснилась, хвосты волочились по асфальту, они смотрели на меня чёрными бусинками без страха. Казалось, весь городской крысиный сброд сбежался сюда пировать нашими объедками. Наверное, мы с ними были соседями по статусу.
Стены внутри подъезда не было видно. Каждый сантиметр, куда даже рука не могла дотянуться, покрывали надписи маркером, краской из баллончика или выцарапанные гвоздём. Имена, ругательства, неприличные рисунки, номера телефонов с обещаниями «горячих девочек». Эта галерея тянулась от первого этажа до последнего.
Лифт почти никогда не работал. Двери его кабины, промасленные, в царапинах, тоже были разрисованы – в основном предложениями интимных услуг и туалетными шутками. Я проходила мимо него семь лет, даже не поворачивая головы. Просто шла к лестнице. Двести шестнадцать ступенек. Двенадцать пролётов. Я знала каждую выбоину в бетоне, трещинку и каждый облупившийся уголок перил.
Школу я закончила экстерном в шестнадцать. Не потому, что была вундеркиндом. Просто чем быстрее пройдёшь этот коридор с липкими взглядами и ударами под дых, тем лучше. Забрала аттестат – и бегом, не оглядываясь. Сразу подала документы в институт на заочное. «Издательское дело» – звучало не просто красиво, меня с детства интересовали книги. Я нашла подработку в кофейне «Бодрый боб» в центре города, где, по отзывам в интернете, оставляли щедрые чаевые, чтобы оплачивать обучение и коммуналку.
На деле это оказалась помойка, прикрытая стильным логотипом.
Стеклянные двери, модный минимализм, запах свежей обжарки. Но внутри всё было пропитано сытой и ленивой надменностью. Студенты ближайшего вуза в дорогих пальто, менеджеры из офисов по соседству, которые смотрели сквозь тебя, пока протягивали пластиковые карты за латте на миндальном молоке. Богатенькие выродки. Их улыбки были ровные, отбеленные, а глаза пустые, как у манекенов на витринах.
Я была баристой-кассиром. Должна была варить кофе и обслуживать клиентов за стойкой. Но очень быстро выяснилось, что в мои обязанности входит всё сразу: кофе, столики, уборка, сортир. Этот чёрный кафельный пол в туалете, вечно липкий от мочи и чего-то ещё, я драила, стоя на коленях, вдыхая хлорку вперемешку с другими ароматами. Спасибо, хоть доплачивали, правда, всего копейки. За унижение доплата не предусмотрена.
А начальник, Лэри, был похотливым и скользким типом. Тонкие губы, влажные глаза-бусинки, которые всегда находили, за чем подглядывать, когда ты наклоняешься за чистой чашкой или поднимаешься по стремянке за новым сиропом. От него исходил запах дешёвого одеколона и застарелого пота, который не выветривался даже за кофейной горечью. Крыса. Та самая, жирная, из мусорных баков у моего дома. Только эта крыса умела говорить и норовила положить ладонь на мою задницу, проходя мимо.
Два года я терпела Лэри. Два года вдыхала запах дорогих духов богатых клиентов и хлорки из сортира. Два года стирала пальцы в мозоли, взбивала молоко для их напитков.
На втором курсе я рискнула и отправила резюме в издательство «Словесный лабиринт». Даже название звучало как глоток свежего воздуха после «Бодрого боба». Позиция ассистента – самая низкая ступенька, но меня взяли, и это стало новым началом моей жизни.
Я помню тот день, когда уходила от Лэри в последний раз. Он кривил тонкие губы, говорил что-то про неблагодарность и что без его опыта я никто. Я слушала и чувствовала, как в груди разливается что-то тёплое, но не счастье, а облегчение и свобода, когда тяжёлый, липкий страх быть зажатой с ним в одной подсобке наконец отступил.
Новые коллеги встретили меня приветливо. Кто-то улыбался, другие пожимали руки в знак приветствия, а кто-то показал, где стоит чайник. Обычные человеческие жесты, от которых у меня защипало в носу. Глупо, наверное, но после детдома и кофейни искренняя улыбка в мою сторону казалась чудом.
Я была согласна на любую работу, и я её получила. Семь лет. Мне двадцать пять, и я до сих пор ассистент.
Семь лет я перебираю чужие тексты. Рукописи громоздятся стопками на столе, полу и подоконнике. Тонны бумаги, миллионы слов. Чьи-то надежды, мечты или выдуманные миры – все они проходят через мои руки, оставляя бумажную пыль и отпечатки чернил на пальцах.
Я веду канал редакции в соцсетях, пишу посты бодрым, оптимистичным тоном. «Дорогие авторы, мы рады вашим работам!»– пальцы печатают сами, пока в голове одна лишь пустота.
Я верстаю одобренные рукописи. Подгоняю строчки, выравниваю поля, проверяю сноски. Чужие книги выходят в свет, я вижу их на полках магазинов, листаю в метро, вдыхаю запах свежей типографской краски. Чужие книги, жизни, истории, а не мои. Ни в одной книге, которую я самолично провела от рукописи и до магазина, не упоминалось моё имя.
Я ищу новых авторов. Пишу им письма: «Здравствуйте, ваша рукопись заинтересовала редакцию». Коммуницирую по запросу Сары, моей начальницы. Она неплохая, хоть и стервозная, вечно занятая. Просто у неё свои задачи, сроки и планы. А я лишь её ассистентка. Функция.
Другие девчонки, с которыми мы начинали вместе, уже давно поднялись. Кто-то стал главным редактором или даже издателем. Одну девушку переманили в другое издательство на высокую зарплату. Я искренне радовалась за них. Правда. Но когда оставалась одна в своей каморке, заваленной рукописями, под люминесцентный гул ламп, меня накрывало.
Я отправляла резюме сотнями. В другие редакции, на другие позиции. Ответов не было. Тишина или стандартные отписки: «К сожалению, мы выбрали другого кандидата»,– или просто пустота в папке «Входящие». Я проверяла её каждое утро, первым делом, ещё до чая. И каждое утро приходилось проглатывать этот твёрдый комок в горле.
За эти грёбаные семь лет я не добилась ничего.
Я не опускала руки, старалась изо всех сил. Искала выход из любой ситуации. Да, не с высоко поднятой головой – с такой не выходит, когда всю жизнь смотрел под ноги, чтобы не споткнуться, но я была уверена, что однажды всё получится, я прорвусь.
Не прорывалась. Семь лет тишины, пустоты, огорчений и несколько неудачных отношений с абьюзивными козлами, которые только пользовались моим телом и сраной квартирой, доставшейся мне от государства. Двести шестнадцать ступенек каждый вечер. Рукописи, посты, вёрстка. Чай на кухне, бутерброд на бегу, холодная квартира, остывшая постель по утрам и вопрос, который грызёт изнутри, как та крыса в мусорном баке:
Зачем тогда вообще что-то делать?
Если всё равно ничего не меняется. Если удача смотрит сквозь тебя, как те богатенькие выродки в «Бодром бобе». Если ты просто фон. Второстепенный персонаж в чужой книге, которую никто даже не напишет.
Я сильно зажмурилась, потёрла сухие, уставшие глаза до цветных пятен под веками и обновила страницу почты.
«Новое входящее».
Рука сама потянулась к мышке. Отметить как прочитанное, удалить, забыть. Очередная рассылка, спам, уведомление от сайта с одеждой, которую я никогда не куплю.
Но взгляд зацепился за имя адресата. «Адвокат редактора». Крупнейшее издательство в городе. То самое, куда мечтают попасть все. Куда я отправляла резюме месяц назад и уже забыла, вписав в графу «несбыточные надежды».
Я кликнула, не дыша.
«Нас заинтересовал Ваш опыт»
Дальше я читала, уже не видя букв. Они расплывались, складывались в слова, которые отдавались гулом в висках. Голова наполнилась ватным, невесомым состоянием. Сердце долбануло в рёбра изнутри: раз, другой, третий – готовое вырваться и унестись в пляс прямо до потолка. Руки дрожали, и я вцепилась в кружку с остывшим чаем, чтобы унять эту дрожь, но чай заплескался о стенки, коричневые капли брызнули на клавиатуру.
Сегодня. Собеседование сегодня днём, в мой обед. Я посмотрела на часы в уголке компьютера. Уже через час.
Воодушевление ударило в голову, как пузырьки шампанского, которое я когда-то пила. Меня словно перезарядили – откуда-то взялась энергия, пальцы перестали дрожать и забегали по клавишам, добивая утренние отчёты. Неужели вот она? Белая полоса? Маленький, трепетный ручеёк удачи, который я нашла, заблудившись в джунглях неудач?
Я доела обеденный бутерброд, даже не почувствовав вкуса. Жевала и глотала, а перед глазами всё ещё плыли буквы письма.
Сорок восьмой этаж. Башня издательства. Стекло и бетон, уходящие в небо. В холле было просторно: высокие окна, дорогие кресла у стены и пропускная система. Секретарша тонкая, как тростинка, в идеально сидящем костюме, встретила меня с улыбкой, которая не казалась дежурной, и проводила до кабинета.
Исполнительный директор оказался моложе, чем я представляла. Блондин с аккуратной щетиной, голубые глаза, которые в тени кабинета казались почти синими. Дорогой костюм сидел на нём так, будто сшит на заказ; возможно, так оно и было. Часы сверкнули на запястье, когда он жестом пригласил меня сесть. Отполированные туфли блестели при малейшем движении, отражая свет ламп.
Он задавал вопросы, я отвечала. И вдруг поймала себя на том, что мне легко, что я даже шучу, а он подхватывает, смеётся, и его глаза теплеют. Никакой надменности, никакого взгляда сквозь. Он видел меня и слышал.
Потом он резко встал, подошёл к столу, что-то быстро написал на листе бумаги. Я разглядела только росчерк подписи – такой уверенный и витиеватый. Он сложил лист, убрал в конверт, заклеил и протянул мне.
– Буду рад видеть вас завтра на рабочем месте, редактор.
Я открыла рот, чтобы возразить. Две недели отработки на прежней работе, Сара, договорённости но он словно прочитал мои мысли.
– Это письмо вашему руководству. С завтрашнего дня вы числитесь у нас. Вопросы решены.
Я вышла из башни на ватных ногах. Тёплый городской воздух с примесью выхлопных газов ударил в лицо. Но мне казалось, что я вот-вот отращу крылья и взлечу прямо здесь, над тротуаром, над машинами и всей этой серой жизнью.
Как вернулась в офис – не помню. Помню только, как сунула конверт Саре, как она подняла брови, вскрыла, прочла, посмотрела на меня с новым, незнакомым выражением. Удивление? Уважение? Да всё вместе.
– Можешь собирать вещи, – коротко бросила она.
Я собрала. Кружку, пару ручек, блокнот с цитатами. Всё поместилось в один пакет.
На обратном пути заскочила в магазин, чтобы отметить новую жизнь. Я выбрала хорошее вино, а не то пойло из дешёвого супермаркета рядом с домом. Мраморное мясо, свежие овощи, спелые ягоды – малину, клубнику, от которых сразу потекли слюнки. Сыры, несколько сортов. Пакет набрался тяжёлый, полный, пахнущий будущим праздником.
Я вошла в подъезд и замерла. Лифт работал. Двери были открыты, будто приглашая. Оценив свои силы и тяжесть пакетов, прижимая их к себе, я вошла в манящий тусклый свет, обещающий избавить меня от лестницы.
В кабине пахло привычной смесью сигаретного дыма и кошачьей мочи, но я почти не замечала этого. Я вдыхала ароматы новой жизни – шпинат, малину, клубнику. Они обволакивали всё пространство, затмевая вонь, обещали вечер с вином и мясом, утро с новой работой, будущее, которое наконец-то наступит.
Лифт дёрнулся и плавно пополз вверх. Тусклый желтоватый свет подчёркивал знакомые граффити: рожицы, теги, номера телефонов с обещаниями интим-услуг. Я смотрела сквозь них, не видя и не запоминая.
Кабину тряхнуло. Несильно, как если бы лифт зацепился за что-то на стене шахты. Я не подала вида, списывая на старость – эта коробка работала с перебоями ещё семь лет назад, когда я только въехала. Но тряхнуло снова. На этот раз сильнее и жёстче, от чего по коже пробежали мурашки, а внутри зарождалось неприятное чувство. Металлический лязг прокатился по стенам, и в ушах зазвенело так, будто кто-то ударил в колокол.
Я вцепилась в холодный поручень, с выщербленными краями. Пальцы побелели, суставы хрустнули от напряжения. Бумажные пакеты в руке зашуршали, ягоды запрыгали внутри упаковки, и я на мгновение испугалась, что они рассыплются. Как же глупо и смешно. Почему я думаю о ягодах, когда лифт ходит ходуном, как сумасшедший?
Стоило об этом подумать, как кабина полетела вверх.
Так стремительно, что у меня перехватило дыхание, а внутренности – не просто «провалились», а прилипли к позвоночнику, будто их сейчас выдернет из меня. Голову сдавило, уши заложило, а перед глазами поплыли чёрные пятна, и я услышала собственный глухой пульс.
Меня швырнуло на пол. Пакеты вылетели из рук и разлетелись по кабине. Дорогая бутылка вина глухо стукнулась о стену, но не разбилась. Стекло звякнуло, и этот звук показался мне насмешкой.
Резкая остановка. Такая же внезапная, как взлёт. Моё тело, не успевшее среагировать, ударилось о поручень – боль вспыхнула, как искра, и тут же угасла, перекрытая тошнотой, которая обжигающе подкатила к горлу, оставляя на языке привкус желчи.
Последний этаж. Я подумала об этом с отчаянной надеждой. Сейчас двери откроются, я вывалюсь, как мешок, и пойду пешком, и больше никогда не зайду в этот гроб.
Но двери не открылись.
Вместо этого я услышала странный, протяжный звук. Он шёл откуда-то сверху, из шахты, где канат тянул кабину вверх, как натянутую струну перед разрывом. Металл застонал, послышался визг, и я почувствовала, как пол под ногами исчез. Будто земля ушла из-под ног.
Трос лопнул.
–Пиздец!
Это последнее, что я успела выкрикнуть, когда кабина провалилась вниз, в свободное падение.
Я даже не успела испугаться. Просто почувствовала, как моё тело, на секунду ставшее невесомым, взлетело к грязному потолку с пятнами ржавчины. Я ударилась лицом о металл, и влажный, мерзкий хруст раздался из переносицы. Боль была невыносимой и до ужаса знакомой. Я знала, что такое сломанные кости, но я не смогла даже вскрикнуть. Горячая кровь залила рот и нос, затекая в горло, я захлёбывалась ею, кашляя и отплёвываясь.
Лампы над головой замигали. Та, что висела криво, лопнула, и осколки посыпались вниз, острым дождём. Я видела, как они летят, переливаются в тусклом свете и падают на меня, но не могла увернуться.
Моё тело вновь швырнуло о стену. Зеркало, которое я никогда не разглядывала, взорвалось осколками, и один из них полоснул по щеке, оставляя саднящую линию боли, как будто я бумагой порезалась между пальцами руки. Поручень врезался в поясницу, и я услышала, как что-то внутри меня треснуло. Пол ударил по коленям, потолок – по голове. Моё тело швыряло из стороны в сторону, как тряпичную куклу, которую ненавидит играющий ребёнок.
Я не помнила, когда начался этот безумный круговорот. Мотало из стороны в сторону, вверх и вниз, как лист в водовороте у ливнёвки. Каждая часть моего тела билась о стены небольшой кабины, и я не могла за что-то зацепиться или остановиться.
Последний удар был самым сильным.
Меня подкинуло высоко вверх, так, что макушка коснулась потолка. Я успела разглядеть вывалившиеся продукты из пакетов, осколки стекла и свою руку, вывернутую под неестественным углом. В ту же секунду, я камнем рухнула вниз на что-то острое.
Воздух вышибло из лёгких. Я кричала, но звук не выходил, только сипел где-то в испуганном горле, будто ему что-то мешало. Чувствуя, как тёплая, липкая лужа растекается подо мной, а кровь смешивается с пылью и осколками, я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Оно лежало сломанное и разбитое, как та бутылка вина, которую я так и не успела открыть. Только левая рука ещё двигалась, нащупывая что-то твёрдое.
Пальцы сомкнулись на холодных острых краях. Я резко дёрнула рукой, желая высвободить горло, чтобы позвать на помощь. От боли в шее захотелось биться в агонии, но изо рта вырывалось лишь бульканье и красные пузыри, похожие на предсмертный вздох. Тёмно-зелёное стекло блеснуло в мигающем свете единственной лампы. В моей руке находилось горлышко винной бутылки, испачканное тёмной кровью. И тут осознание поразила меня молнией: я сама, своими руками, вытащила осколок из раны.
Я смотрела на горлышко мутнеющим взглядом. Красивая была бутылка, и вино дорогое. Я так хотела выпить его сегодня, отметить новую жизнь, шанс на лучшее будущее, которое могло наступить с рассветом.
Но завтра не наступит.
Боль уходила, уплывала куда-то вглубь, в самое ядро моего существа, где становилась далёкой, почти неважной. Вместо неё приходила странная лёгкость – такая, какой я не чувствовала никогда. Будто все мои кости, переломы, ссадины вдруг перестали иметь значения, а я что-либо весить. Будто я плыла в тёплой воде, которая держала меня на поверхности.
Глаза закрывались. Я больше ничего не замечала, глядя только на тёмно-зелёное стекло в моей руке, блестящее, как застывшая надежда, которая поставила точку в моей жизни и в голове пронеслась последняя глупая мысль.
«Я же даже не успела его открыть».
Глава 1
Небытие не бывает пустым.
Я думала, что смерть похожа на выключенный телевизор: чёрный экран и тишина, но она была тягучей и похожей на бездну. Она обнимала меня со всех сторон, а собственное тело ничего не весило. Руки плыли где-то рядом, ноги терялись во тьме, и я не понимала, где сама нахожусь.
Только далеко наверху блестело светлое пятно – размытое и дрожащее, похожее на свет сквозь толщу воды. Я смотрела на него и не понимала ничего. Мысли кончились там, в лифте, вместе с последним рваным вздохом. Мне оставалось только наблюдать: свет есть или нет, я плыву или тону. Может всё это уже неважно?
Тьма подо мной дышала. Она уходила в бесконечность, и оттуда тянуло только равнодушием, а свет, наоборот, звал к себе. Не согревал, но манил на поверхность.
Я попыталась шевельнуться. Тело легко и плавно откликнулось, будто я всегда жила в воде. Странное чувство. В лифте я была тяжёлой и разбитой, а здесь – безмятежной и лёгкой, словно пушинка.
Я заметила какое-то движение внизу. Из темноты всплывала чья-то фигура. Сначала я различала лишь тень, потом показался силуэт, и уже совсем рядом появилась девушка. Она плыла ко мне, отчаянно работая руками, но вода будто не пускала её, тянула назад, а тьма впивалась в лодыжки и обволакивала бёдра.
Я лишь смотрела, как она борется.
Длинные волосы струились за ней, как сиреневый дым. Тёмно-лиловые глаза с расширенными зрачками смотрели прямо на меня. Я заметила её длинные уши. Они были нечеловеческие – длинные и заострённые, прямо как у эльфов на картинках.
Девушка плыла ко мне, протягивая руку.
Я хотела ответить на её жест, но не смогла. Не потому, что тело не слушалось, а потому, что я просто остолбенела, заворожённо глядя на неё, но так же отстранённо, как смотрят на падающую звезду.
Страх в её глазах сменился смирением, и она перестала бороться, позволив бездне медленно утащить её на дно. Её невидящие широко распахнутые глаза продолжали смотреть на меня, пока лицо не скрылось в темноте. Сиреневые волосы мелькнули в последний раз и растаяли, подобно миражу.
Свет с поверхности рванул ко мне, будто толща воды пыталась выплюнуть меня наружу. Тьма убывала, моё тело начало кружиться в воде, я не понимала, где верх, а где низ, и вдруг последовал удар о что-то твёрдое. Я почувствовала холод, боль и собственную тяжесть.
Меня вышвырнуло на поверхность.
Первое, что я осознала, – мне надо дышать, но я не могла. Грудь распирало изнутри, горло сжалось спазмом, а лёгкие были полны водой. Я не могла вдохнуть, не могла выдохнуть, только хрипела и билась, а ватное, неподъёмное тело не слушалось.
Потом спазм прорвался. Меня выгнуло дугой. Изо рта хлынула мутная вода с привкусом тины и гнилых листьев. Я кашляла так, что казалось, лёгкие вылетят наружу. Раз, другой, третий, а вода всё лилась, смешиваясь со слезами, слюной и желчью.
Кто-то рядом кричал или это я сама хрипела? Не разобрать. В ушах стоял гул, как после взрыва, и сквозь него пробивалось только бульканье.
Я перевернулась на бок, инстинктивно, как просит тело, когда задыхается, и схватилась за что-то руками. Пальцы впились в мокрую землю, нащупывая траву и грязь.
Вдох. Господи, что за пытка.
Воздух ворвался в лёгкие, и они загорелись. Тысяча лезвий полоснули изнутри; я зашлась новым приступом кашля, такого сухого и лающего, который раздирает горло в клочья.
– Блядь, – выдохнула я или подумала. Голос прозвучал сиплым, чужим звуком вперемешку с хрипами.
Я открыла глаза.
Надо мной нависали высокие тёмные деревья с корявыми ветвями, которые переплетались в плотный полог, почти не пропускающий свет. Солнце пробивалось редкими лучами и скользило по мху, переливаясь на воде и согревая мои руки.
Мои руки?
Я подняла ладонь перед лицом и замерла.
Длинные, тонкие пальцы с аккуратными ногтями были вовсе не похожи на мои. У меня были короткие пальцы с обкусанными и кровоточащими кутикулами, вечно в бумажных порезах. А эти руки были изящные, как у пианистки.
Я пошевелила ими. Они послушались, так плавно и очаровательно.
– Что за хрень? – прошептала я.
Голос тоже был другим. Выше, тоньше, с непривычной вибрацией.
Я села, тело послушалось, но с большим трудом. Все мышцы дрожали, зубы стучали от холода, мокрая одежда прилипла к коже и тянула вниз, к земле. Я наклонила голову. Мокрая, почти прозрачная рубаха облепила грудь. Сверху был кожаный тёмный корсет с грубыми швами, а штаны облегали длинные ноги. Это не моя одежда и даже не моё тело.
Паника кольнула где-то под рёбрами, но я её задавила. Мне сейчас не до этого. Нужно сначала понять, где я вообще.
Вокруг простирался густой, дикий лес, пахнущий прелой листвой и водой. Совсем рядом с бурлящей рекой находилось небольшое озеро со спокойной тёмной гладью, в которую впадала эта река. Я сидела, слушая её неспокойный гул и чувствуя стремительное, живое течение. Вода в реке пенилась и билась о камни.
На четвереньках я отползла подальше от бурлящего потока. Руки и ноги дрожали, каждое движение давалось с трудом. Лёгкие ещё саднило, горло раздирало, и во рту до сих пор чувствовался привкус тины.