- -
- 100%
- +
– Ты жива, – выдохнула я, и тепло разлилось в животе, прогоняя тошноту и страх, оставляя после себя только дрожь в пальцах и бешеное сердцебиение, которое никак не хотело успокаиваться. – Жива.
– А ты как думала? – прошептала она, и в голосе её задрожал истеричный смех, как у меня несколько минут назад, но она подавила его, зажимая рот ладонью. – Эта вонь замаскирует нас. Матерь ни одна собака не сунется на территорию кентавров или к тем, от кого воняет их мочой.
Дора оказалась права. Я прислушалась: эльфийский слух снова включился, против воли приближая звуки, делая их невыносимо чёткими. Собачий лай дрогнул, сбился с ритма и покатился прочь, затихая в противоположной стороне. Псы скулили, как маленькие щенки без мамки, и уносились подальше от этого места, а в их визге слышалось столько страха, что мне почти передалось это чувство.
Но мы не спешили выбираться из нашего укрытия. Где-то сверху хрустнула ветка, и мы с Дорой вздрогнули. Плотнее вжавшись в землю и корни, мы закрыли рты ладонями, задерживая дыхание. Моё сердце колотилось где-то в горле, и я боялась, что его стук услышат те, кто топчется наверху.
– Псы почуяли кентавров, – раздался сверху скрипучий мужской голос, такой противный, что от него зубы заныли. – В кого ты стрелял?
– Увидел рубаху, – отозвался второй, и у меня внутри всё оборвалось, потому что именно этот голос я слышала в издательстве. – Но это оказались жеребята, которые паслись вон там. Видимо, услышали псов и побежали к стаду. Нам бы, по-хорошему, уйти с их территории.
– Не хотелось бы встретиться с этими тварями, – сказал первый, и я представила, как он оглядывается по сторонам. – Где теперь искать этого сучьего эльфа?
Мы с Дорой снова вздрогнули. Я почувствовала, как её пальцы впились в моё запястье, а мои ногти – в собственную ладонь.
– Скорее всего, её сожрала та найдра, – ответил «директор», и в его голосе не было ни капли сожаления, только холодное утверждение. – Не думал, что в том озере они водятся, но раз эльфийка в него попала, то вряд ли смогла выбраться. Тварь сожрала её, а рубаху выкинула на берег, где её и подобрали те детёныши, – последовала пауза и шорох шагов. – Я чувствую мочу кентавра, значит, тут уже стоят их метки. Нам правда пора.
– Ты прав, вонь невыносимая, – последовала недолгая пауза. – Возвращаемся.
Мужчина со скрипучим голосом издал гортанный клич, похожий на рёв гориллы, который я когда-то слышала в зоопарке, и от этого звука у меня волосы встали дыбом на затылке. Ему ответили несколько голосов издалека, и вскоре земля задрожала от топота удаляющихся ног.
Я замерла, прислушиваясь и концентрируясь на каждом звуке, пока эльфийский слух не выхватил последний шорох, только тогда я позволила себе выдохнуть.
– Спокойно? – почти одними губами произнесла я, чувствуя, как пересохло в горле и как противно липнет к спине мокрая от пота и какой-то дряни рубаха.
Дора кивнула, но её уши всё ещё дёргались в разные стороны, ловя обрывки звуков, и проверяя, не вернутся ли они, а в глазах стояли слёзы. Она часто моргала, пытаясь их согнать, но они предательски скапливались в уголках. Чёрный носик, ещё недавно влажный и блестящий, сейчас был сухим и матовым, как старая кожа.
– Всё, не могу, выходи уже, я сейчас задохнусь, – пропищала она и ткнула меня копытом в спину. Не больно, но настойчиво, подгоняя, чтобы я быстрее вылезла из этого узкого и вонючего оврага. – Я сама уже вся провоняла этой дрянью. У меня шерсть слиплась, меня теперь родные керваны за версту чуять будут. Мерзость.
Я кое-как выползла, чувствуя, как стрела в плече противно шевелится при каждом движении, и рухнула на мох лицом вверх, глядя в просветы между ветвями на бледное небо. Лёгкие работали как кузнечные меха, втягивая воздух, который пропах дрянной мочой, въевшейся в волосы, одежду и каждую пору.
Дора вылетела следом, отряхнулась по-собачьи, так что её кудряшки взметнулись во все стороны, и замерла, принюхиваясь. Уши её всё ещё ходили ходуном, но уже спокойнее, без той панической дрожи.
– Ушли, – выдохнула она. – Чуть не попались.
И тут меня прорвало.
– Мало того, что я умерла в лифте, – зашипела я, глядя в небо и чувствуя, как к горлу подкатывает ком, в котором перемешались истерика, злость и облегчение. – Утонула в какой-то вонючей реке, чуть не сдохла от твоей водной подруги, так мне ещё засадили стрелу в плечо, облили мочой, и теперь ты пихаешь меня своими копытами! – я перевела дух, и голос мой дрогнул. – Заебись денёк выдался! Просто заебись!
Я замолчала, тяжело дыша, чувствуя, как по щеке скатывается что-то мокрое – то ли пот, то ли слеза, а может и та самая вонючая жижа, которой меня окатили. Плечо горело огнём, боль в ноге пульсировала, голова раскалывалась, и каждая клетка этого чужого, эльфийского тела кричала от усталости.
Дора смотрела на меня круглыми глазами, её уши прижались к голове, а хвост замер. Потом она моргнула, и вдруг её губы дрогнули в намёке на улыбку.
– Заебись? – переспросила она осторожно, будто пробуя слово на вкус. – Это что значит?
Я посмотрела на неё. На её испуганно-любопытную мордочку, на дрожащие уши, на этот дурацкий чёрный носик, который снова начал увлажняться. И вместо того, чтобы объяснять, я просто закрыла глаза и рассмеялась.
Глава 3
Уставшие и пропахшие мочой кентавров так, что этот запах, казалось, въелся в кожу, мы с Дорой двигались вглубь леса, старательно избегая реальных территорий кентавров, о которых Дора рассказывала мне на ходу, показывая примеры их меток. Кентавры помечали свои границы, как собаки или коты в моём мире, но к этому добавлялись ещё и насечки на коре, а иногда они развешивали ритуальные символы, сплетённые из палок, листьев и костей. Запах их мочи стал для нас почти родным, мы надышались им, поэтому старались ориентироваться по другим знакам, чтобы ни в коем случае не переступить невидимую черту.
Не знаю, удача это или несчастье, но нам довелось увидеть двух взрослых особей и при этом остаться незамеченными. В моём мире, в книгах и играх, кентавры всегда изображались наполовину людьми, наполовину лошадьми. Здесь, в этом лесу, всё оказалось иначе.
Нижняя часть туловища была лошадиной – мощные ноги, круп и хвост. Из этой основы поднималось красивое, мускулистое тело, похожее на человеческое, с широкой грудью и сильными руками. Но на шее, вместо человеческой головы, вновь появлялась лошадиная морда. У некоторых кентавров даже бывают рога, как поясняла Дора. Но всех объединяло общее, чудовищное для моего восприятия строение: морда коня, человеческое тело и лошадиный зад.
Две такие особи стояли на опушке, залитой тёплым светом. Тёмно-шоколадный самец, с единственной белой полосой на морде, поднялся на задние ноги, размахивая передними копытами для равновесия, будто бил ими по воздуху, а человеческой рукой он тянулся к ветке, пытаясь сорвать яблоко. Белоснежная самка с коричневыми пятнами, разбросанными по телу, наблюдала за ним, склонив голову набок, и в её лошадиных глазах читалось что-то похожее на одобрение.
– Брачный период, – прошептала Дора, наклоняясь к моему уху, и её горячее дыхание защекотало кожу. – Он выбрал самое плодоносное дерево, чтобы сорвать сладкий плод и показать своей самочке, какой он сильный и ловкий. Пойдём быстрее, пока они не учуяли наш запах. Я не разбираюсь, самцом тебя облили или самкой, но быть убитой или, того хуже, облюбованной кентавром я совсем не хочу.
Без лишних слов мы осторожно скрылись от брачных игр той парочки и продолжили идти вглубь леса.
Дора привела нас к небольшому источнику, спрятанному в низине среди старых ив. Вода в нём казалась тёмной из-за отражения ветвей, но, когда мы приблизились, я разглядела прозрачную глубину. Наше появление распугало оленей, которые пришли на водопой; они шарахнулись в сторону и скрылись в подлеске. Минуту спустя Дора уже оказалась в воде, оставив корзинку на берегу, и подзывала меня к себе, разбрызгивая вокруг сверкающие капли. Олени, не чувствуя опасности, снова начали выходить из-за деревьев, поглядывая на нас с нескрываемым любопытством.
– Это целебный источник, – пояснила Дора, проводя ладонями по прозрачной поверхности воды. – Мы смоем часть этого ужасного запаха, а заодно и вытащим наконечник стрелы. Вода подлечит твои раны, и они затянутся быстрее. Заебись же?
Я расхохоталась. Она так и не уловила до конца смысла этого слова и теперь пыталась вставить его почти в любую ситуацию, каждый раз косясь на меня в ожидании реакции. В этом смысле Дора напоминала мне ребёнка, который впитывает новые слова как губка и немедленно пытается внедрить их в свою жизнь, радуясь каждому удачному использованию.
Возле того обрыва, где мы прятались от погони, Дора сломала торчащую из моего плеча стрелу, оставив внутри лишь короткий обломок с наконечником. Древко мы закопали в сырой земле, присыпали листьями и мхом, чтобы никто – ни люди, ни существа – не смог на него наткнуться. Здравая мысль, учитывая, что за мной, точнее за этим телом, охотятся.
Я забралась в источник и ахнула – поток тёплой воды обволок всё тело, приятно щекоча тысячами маленьких пузырьков. Здесь было довольно глубоко, я не чувствовала ногами дна, только прохладную темноту внизу. Несколько раз нырнув, промывая лицо и длинные спутанные волосы, которые теперь тянулись за мной как шлейф, я всплыла на спину и расслабилась, глядя в просветы между ивовыми ветвями на бледнеющее небо.
Вода слегка покачивала меня, убаюкивая, смывая старые тревоги, пузырьки щекотали раненую икру и плечо, вытягивая боль, и на мгновение я почти забыла, где нахожусь и кто я теперь.
Дора бесшумно подплыла ко мне и, без единого предупреждения резко дёрнув, выдрала сломанный остаток стрелы из моего плеча.
Я разразилась такой отборной руганью, что птицы с ближайших деревьев сорвались в небо, а сама я ушла под воду с головой, захлебнувшись воздухом и собственной злостью. Тёплая вода, к счастью, мгновенно притупила боль, оставив лишь зуд вокруг свежей раны, сердце бешено колотилось, и я вынырнула, фыркая и отплёвываясь.
– Предупреждать же надо! – выкрикнула я, хватая ртом воздух.
– А зачем? – невинно спросила Дора, моргая длинными ресницами и выбираясь на берег. Она начала закапывать окровавленный наконечник в ил у корней ивы. – Можно подумать, предупреди я тебя, ты бы не обругала меня этими своими непонятными мне ругательствами.
– Можно подумать, – передразнила я, чувствуя, как гнев сменяется чем-то вроде усталого веселья, и поплыла к берегу. – Признайся, тебе это доставило удовольствие.
– Отчасти, – Дора небрежно пожала плечами, и её оленьи уши дёрнулись, выдавая мою правоту.
Я выбралась на траву, улеглась на спину, чувствуя, как вода стекает с тела, а прохладный вечерний воздух касается мокрой кожи, и долго смотрела в небо, собираясь с мыслями. Плечо саднило, но уже не так сильно – источник действительно сработал.
– Почему люди за мной охотились? – решилась спросить я, повернув голову к Доре.
– Откуда мне знать, что ты натворила, – она призадумалась, теребя травинку в руках. – Одно твоё существование уже ставит на тебе мишень.
– В каком смысле?
– Ты же эльф, – просто ответила она, но, уловив мой непонимающий взгляд, нахмурилась и продолжила: – Люди ненавидят эльфов. На всех существ объявлена охота, но таких, как ты, истребляют сразу же на месте. Людской король вас ненавидит больше остальных и уничтожает каждого, до кого может дотянуться.
– Но почему? – мой голос превратился в шёпот. – Что такого эльфы сделали этому королю?
Дора уставилась на меня так, будто я спросила, почему трава зелёная, а небо синее.
– Ты очень странная – объявила она, присаживаясь на копыта и положив руки на колени. – Люди же обвиняют наш народ во всём, что не хотят признавать волей Матери. Засуха, неурожай, болезни, мор среди скота – во всём король винит эльфов и других существ. Будто бы вы прокляли весь людской мир на загнивание и скорую смерть. А мы, – она обвела рукой лес, – сильваны, якобы процветаем, пропитанные силой и вечной жизнью, благословлённые эльфами, пока люди мрут как мухи.
– Но это же бред какой-то, – вырвалось у меня. – Люди никогда не смогут обрести бессмертие, это вообще не подчиняется никаким законам биологии. Всему живому отведён свой предел.
Дора склонила голову, её уши забавно дёрнулись.
– Не знаю, что такое «билогия», но про предел я поняла. Все существа имеют своё время, как кролики они могут дожить до пятнадцати лет, но из-за хищников, болезней и холода их жизнь редко длится дольше трёх. Но всё это дело рук Матери. Верно?
– Ну, – протянула я, пытаясь соединить её объяснения с тем, что знала сама. – Наверное, да. А о какой Матери ты говоришь?
Лицо Доры исказилось таким искренним изумлением, что я на мгновение испугалась – она смотрела на меня так, будто перед ней было говорящее дерево или, как сказали бы в моём мире, инопланетянин.
– Тебя в детстве роняли, что ли? – переспросила она, но, увидев моё смущение, тяжело вздохнула. Весь её вид выражал безнадёжность объяснения чего-то очевидного. – Мать Природа. Всё, что ты видишь: земля, по которой ходишь, воздух, которым дышишь, ты, я, деревья, звери, даже люди – всё это создала Мать Природа, наша Матерь.
– Да, могла бы и сама догадаться, – сказала я с сарказмом, который, впрочем, был направлен скорее на себя, чем на неё. – Что-то в этом духе я и ожидала услышать.
– Все эльфы такие странные и богохульные? – спросила Дора, и в её голосе прозвучало неподдельное любопытство. – Или ты такая одна, за что тебя и выгнали из твоего народа?
– Откуда мне знать – устало протянула я, откидываясь на траву. Мне не хотелось ей врать, но и вдаваться в подробности волшебного переселения душ тоже не было сил. – Я их никогда не видела. Я не помню своей жизни здесь, в этом лесу. Будто бы в той реке, где я чуть не утонула, я стала другим чело существом. Другим существом. Я даже не знаю, где нахожусь
Дора надолго замолчала. Я чувствовала на себе её взгляд, слышала, как она переступает копытами по мягкой траве, как шелестят её уши, поворачиваясь к каждому звуку. Потом она медленно опустилась на траву рядом со мной, поджав под себя ноги.
– Ты хочешь сказать, что лишилась всей памяти? – спросила она недоверчиво. – И, увидев первого встречного, то есть меня, ты доверилась мне и пошла за мной, даже не зная, куда я тебя веду?
– Можно сказать и так, – вздохнула я, поворачивая голову в её сторону. – Ты же не разделаешь меня за ближайшим кустом и не станешь продавать мои части тела на рынке?
– Говорят, – Дора заговорила медленно, и в её голосе появились заговорщицкие нотки. – Что уши эльфов могут принести большую удачу или, наоборот, накликать страшное проклятие. Всё зависит от того, каким способом они были получены.
Я уставилась на неё во все глаза. Она сказала это так небрежно и в то же время серьёзно, что на секунду я даже поверила.
– Я не стану добровольно отдавать тебе свои уши, – заявила я, пытаясь говорить твёрдо, указав на неё пальцем. – И прошу заметить: если ты заберёшь их силой, я навлеку проклятие на весь твой род.
Дора громко расхохоталась, запрокинув голову, так что её уши затряслись, а я не выдержала и засмеялась вместе с ней. Наш переливчатый смех разнёсся над водой, снова распугав оленей, недавно вернувшихся к водопою, а птицы вновь встревоженно слетели с ветвей старой ивы.
– Ладно, посмеялись – и хватит, – Дора первой вернула нас в реальность, вытирая выступившие от смеха слёзы. – Раз уж сложилась такая дурацкая ситуация, я буду рада стать твоим наставником. А может, и подругой, – она смущённо улыбнулась, подёргивая влажным носиком.
Дора покосилась на меня, я уловила в её взгляде столько надежды и одновременно страха быть отвергнутой, что у меня защемило сердце.
– Я согласна, – просто сказала я, пожав плечами, и её уши радостно дёрнулись.
– Мы находимся в лесу Сильванор, – начала она, устраиваясь поудобнее в траве. – Жители этих лесов называют себя сильванами, как ты уже могла заметить из моих рассказов. Может быть, ты одна из нас, узнаем, когда память вернётся. А те сволочи, что за тобой гнались, – это «серые псы» из Эрденора – человеческого города рядом с лесом. Они служат королю Конраду.
Я напряглась, услышав это имя. Оно показалось смутно знакомым, хотя я точно знала, что раньше его никогда не слышала.
– Жить по соседству с Эрденором всегда было нелегко, – продолжила Дора, и её голос стал тише. – Но, когда корону принял Конрад Валленрод – её передёрнуло, шерсть на ногах встала дыбом. – Конрад Кровавый, как мы его называем, человек без чести и жалости. Его королевские псы – гвардейцы Света – куда хуже «серых». «Серые» хоть иногда берут взятки или могут отпустить «за красивые глаза», если повезёт, но чаще всего захватывают и ведут в Ямы. Это такое место у них в городе, где люди или существа друг с другом сражаются. А королевские псы убивают на месте, без суда и следствия. Лучше уж попасться в лапы серой стае, чем выступить один на один с гвардейцем Света.
– Гвардейцы Света? – переспросила я, чувствуя, как внутри шевелится холодок. – Они так себя называют?
– Фанатики своей веры, – Дора сплюнула на траву, и этот жест был таким человеческим, таким естественным, что я на мгновение забыла, что передо мной сидит существо с копытами оленя. – Они отрицают Мать-Природу, поклоняются какому-то своему богу, который велит им очищать мир от скверны, а скверна для них – всё, что не человек. Особенно эльфы.
Я молчала, переваривая услышанное. Гвардейцы Света. Кровавый Конрад Валленрод. Эрденор. Вся эта мозаика для меня ни во что не складывалась, и от этого ещё больше становилось не по себе.
– Дора, – спросила я тихо. – А этот Конрад он всегда был таким? Я имею в виду, жестоким и безумным?
Дора пожала плечами, и этот жест показался мне теперь таким дружеским, сама не знаю почему.
– Говорят, в детстве он был другим. Но когда его семью убили – она осеклась и махнула рукой. – Эх, долгая история. Мне её ба рассказывала, а она много чего знает, хоть и уже не в своём уме. В общем, теперь он такой какой есть, и лучше нам держаться от него и его земель подальше.
Какое-то время мы сидели молча, и я была благодарна Доре за то, что она не нарушает эту тишину, не набрасывается на меня с расспросами о моей памяти или о странных словах, которые то и дело вырывались у меня ранее. Тишина казалась тёплой и уютной, наполненной лишь шелестом листвы, далёкими птичьими перекличками и мирным дыханием леса, который жил вокруг нас своей собственной, неспешной жизнью.
Небо над нами постепенно меняло краски. Золотисто-розовые разводы вечерней зари медленно угасали, уступая место глубокой синеве, которая с каждой минутой становилась всё гуще и насыщеннее. Где-то в чаще уже начали подавать голоса ночные существа, и я ловила себя на том, что вздрагиваю от каждого нового звука, к которому мои эльфийские уши никак не могли привыкнуть.
И тут мой живот издал такое жалобное, протяжное урчание, что я вся вспыхнула, чувствуя, как краска заливает щёки. Бесполезно было надеяться, что это ускользнуло от чуткого слуха Доры: её уши дёрнулись в мою сторону быстрее, чем я успела прикрыть живот руками.
– Давай поднажмём, – сказала она с понимающей улыбкой, поднимаясь на ноги и отряхивая юбку от налипших травинок. – Нам недолго до деревни осталось, а там и поедим у меня.
Япоследовала за ней, стараясь не отставать, и в который раз попыталась тренировать свой слух. Концентрировалась то на шорохе листвы под копытами Доры, то на далёком уханье птицы или на едва уловимом журчании невидимого ручья. Но очень скоро голова разболелась так, будто кто-то вбивал в виски раскалённые гвозди: звуки накладывались друг на друга, множились, превращались в нестройный хор, от которого хотелось зажмуриться и заткнуть уши. Я бросила эту затею и просто бежала за Дорой, стараясь ступать след в след.
Спустя время, когда лес уже окончательно погрузился в сумрак, Дора остановилась у двух переплетённых деревьев на вершине небольшого холма. Их корни, похожие на застывших змей, выступали над землёй, создавая причудливые арки и лазы. Вокруг уже было так темно, что человеческий глаз наверняка ничего бы не разглядел, но тут из травы начали подниматься светлячки.
Я ахнула. В своей жизни, в моём мире, я никогда не видела такой красоты – сотни зеленоватых огоньков парили в воздухе, то замирали, едва колышась на невидимом ветру, то вдруг срывались в стремительный, почти бешеный пляс, выписывая в темноте причудливые узоры. Лес вокруг них словно оживал, становился сказочным и волшебным, из-за чего я на мгновение забыла, где нахожусь и кем стала.
Мной овладел какой-то детский, неудержимый восторг. Я хотела поймать один огонёк, зажать его в ладонях, почувствовать эту магию и жизнь на своих руках. Не думая, я сорвалась с места и начала носиться по поляне, подпрыгивая за ускользающим зеленоватым светом, хохоча и размахивая руками, как малое дитя.
– На твоём месте я бы этого не делала, – донёсся до меня спокойный голос Доры, но было уже поздно.
Мои ладони сомкнулись вокруг огонька, и я почувствовала щекотное, пульсирующее тепло внутри кулака. Я поднесла руки к лицу и осторожно разжала большие пальцы, создавая крохотную щёлочку.
Заглянула внутрь и снова ахнула.
Я ожидала увидеть обычного жучка со светящимся брюшком, как в своём мире, но на моей ладони сидело маленькое, человекоподобное существо с прозрачными крылышками за спиной и тоненькими, как палочки, ручками и ножками. Его личико было удивительно милым: пухлые губки, огромные глаза, в которых плескался испуг и возмущение, а на голове возвышалось нечто, похожее на шапочку из закрытого одуванчика, которая и излучала тот самый зеленоватый свет. Приглядевшись, я поняла, что это не шапочка – это была сама голова существа, светящаяся изнутри мягким сиянием.
– Дора, кто это? – выдохнула я, на секунду отрывая взгляд от чуда на своей ладони и поворачиваясь к подруге.
– Пикси, – ответила Дора совершенно спокойно, будто речь шла о муравье. – Но я серьёзно, отпусти её.
Я не стала испытывать судьбу и осторожно разжала пальцы, ожидая, что пикси тут же упорхнёт. Но маленькое существо осталось сидеть на моей ладони, скрестив руки на груди, и его свечение внезапно сменилось с зелёного на тревожно-красное. Оно поднялось на свои крохотные ножки, демонстративно отряхнулось и в ту же секунду молниеносным движением вцепилось своими зубками в мой большой палец.
– Блять! – взвизгнула я, тряся рукой.
Но пикси уже взлетела и уносилась прочь, к своим подружкам, кружащим над поляной. На прощание она обернулась и показала мне крохотный, но вполне различимый неприличный жест своей миниатюрной ручкой.
– Я предупреждала, – пожала плечами Дора, и в её голосе мне послышалась плохо скрываемая усмешка. – Пойдём, нам сюда.
Она подозвала меня к тому месту, где два дерева, переплетаясь стволами, образовывали над землёй причудливую арку. Их ветви спиралью уходили ввысь, а стволы настолько тесно срослись, что густая крона стала единой, почти не пропускающей свет угасающего неба.
– Пройди под аркой, – сказала Дора, касаясь коры рукой. – Сделай это медленно, если боишься.
Она шагнула в проём между стволами и скрылась под спиральным переплетением, растворившись в воздухе, как мираж. Наступила тишина. Ни шелеста её одежды, ни цоканья копыт, ни даже дыхания. Словно её никогда и не было.
Я стояла перед аркой, и сердце бешено колотилось, как у загнанного зверя. Пальцы дрожали, ноги подкашивались, и я коснулась шершавой коры для опоры. Я шагнула в проём, чувствуя, будто арка смыкается надо мной и вот-вот раздавит. Воздух вокруг сгустился, стал плотным и почти осязаемым; на мгновение мне показалось, что я прохожу сквозь толщу смолы.
И сделала шаг за грань.
Меня словно окатило ледяной водой. Уши заложило так, что мир погрузился в ватную тишину, и только гул крови в висках пробивался сквозь неё. Почувствовав внезапное головокружение, я поняла, что сейчас меня вывернет наизнанку, живот сжался в болезненном спазме. Ноги подкосились, и я бы рухнула, если бы чьи-то руки не подхватили меня под плечи. В этот же момент желудок исторгнул из себя всё, что в нём было.
– Добро пожаловать в настоящий Сильванор, – услышала я голос Доры, и сквозь мутную пелену, почувствовала её поглаживания по спине, пока меня выворачивало наизнанку.
Я перевела дыхание, проморгалась, и мир вокруг сложился в новую, интересную картинку.
Мы стояли на том же холме, у тех же деревьев, но лес вокруг изменился. Грибы на стволах мерцали мягким голубым светом, листья на деревьях переливались серебром, будто их коснулся иней, а в воздухе плыли тысячи огоньков – пикси, феи с длинными крыльями, ещё какие-то существа, которых я не знала и не могла назвать. Но самое удивительное, что рядом, среди деревьев, угадывались очертания домов, выращенных самим лесом, сплетённых из живых ветвей, земли и мха.