Она мечтала жить

И вдруг тварь разжала пальцы, меня понесло вперёд.

Я откатилась от воды, хватая ртом воздух, забилась в траву, как червяк, и только потом обернулась. Тварь смотрела на меня из воды. Чёрные глаза не моргали, она не уходила, а терпеливо ждала, чтобы напасть вновь.

Руки дрожали, нога горела огнём, из распоротой икры текла кровь. Я сидела на берегу, в чужом теле, в чужом мире, смотрела на чудовище и пыталась отдышаться. Мне было больно, и я понимала, что теперь заточена в этом эльфийском теле. А что же тогда было с моим телом в лифте? Могла бы я вернуться в него, к своей жизни?

– Чего тебе надо? – яростно прохрипела я.

Тварь молчала. Только её косички медленно покачивались на воде в такт расходящимся кругам. Она двигалась плавно, будто вода сама несла её к берегу. Я видела, как под поверхностью проступают очертания плеч. Рот приоткрылся, и в дневном свете блеснули мелкие, острые зубы, как у пираньи.

– Ламия, нельзя!

Из кустов послышался женский голос, и тварь замерла, наполовину высунувшись из воды. Она застыла в образе статуи с рыбьими глазами и открытым ртом. Меня трясло так, что зубы стучали; я вжалась в траву и корни, преисполненная желанием стать невидимой или просто исчезнуть.

Шаги я услышала до того, как увидела хозяйку голоса. Лёгкие, цокающие, совсем не человеческие. Сначала мелькнуло что-то в кустах, и я подумала: зверь. Косуля, олень, кто-то из тех, кто живёт в подлеске.

А потом перед моим лицом замаячили копыта. Два маленьких, изящных оленьих копытца переминались с места на место, вспахивая мокрую землю у самой кромки воды. Я задрала голову и забыла, как дышать.

Из-под кудрявых красновато-коричневых волос, небрежно стянутых шнурком, торчали оленьи уши. Чуткие и подвижные, они поворачивались независимо друг от друга, ловя звуки леса. Шерсть того же оттенка, что и волосы, покрывала верхнюю часть лица, переходя в обычную кожу на щеках. Кончик носа был чёрным и слегка влажным, совсем как у зверька, которым она казалась мгновение назад. По всему её лицу и рукам рассыпались белые точки, а загорелая кожа переливалась на солнце.

– Очнулась, наконец, – выдохнула она.

Голос быстрый и нервный, слова наскакивают друг на друга. Большие карие глаза смотрели на меня с любопытством и тревогой.

– Прости, что Ламия на тебя напала. Я неподалёку травы собирала и услышала твой крик. Ты же сама знаешь, какие найдры недружелюбные, – она нервно засмеялась так, как смеются, когда хотят разрядить обстановку.

И тут её взгляд упал на мою ногу. Смех оборвался, а простодушная приветливость сползла с лица, обнажив испуг.

– Ох, Ламия тебя поранила... Сильно? Дай посмотрю, у меня есть мази, я быстро, я умею...

Она шагнула ко мне, и я дёрнулась. Рванула ноги к груди так резко, что раненую икру вновь прострелило жгучей болью. Воздух вырвался сквозь сжатые зубы змеиным шипением, перед глазами поплыли круги.

Моё движение испугало её. Девушка-олень отшатнулась, копыта заскользили по траве, она смешно и испуганно затопталась на месте, пытаясь удержать равновесие. А из воды донеслось злобное шипение твари. Ламия подалась вперёд, высунулась по пояс, хвост заколотил по воде, поднимая фонтаны брызг.

– Тише, тише, Ламия, свои, – затараторила олениха, выставляя ладони в сторону воды. – Не тронь её, я сама, всё хорошо...

– Что вы, нахрен, такое? – мой голос прозвучал хрипло и показался совершенно незнакомым.

Я стиснула зубы, потому что очередная волна тошноты подкатила к горлу, и я снова почувствовала тот ужасный привкус тины и желчи.

– Что за найдры? Ты сама-то что такое?

Она замерла. Уши дёрнулись, прижались к голове, потом снова встали торчком. Маленький хвостик, который я только сейчас заметила, вздыбился, выглядывая из-под старой ткани её юбки, украшенной листьями и какими-то веточками.

– Извини-ка, – протянула она обиженно. Шерсть на её оленьих ногах встала торчком. – Ладно, – выдохнула она после паузы. – Я пропущу твоё оскорбление. Спишу на то, что ты сильно головой ударилась.

Она говорила так, будто уговаривала саму себя не злиться. Потом расправила плечи, поправила съехавшую лямку и посмотрела на меня уже спокойнее.

– Как тебя звать?

Я открыла рот и запнулась. Имя моё, не моё, той девушки, чужое? Вопросы застряли в голове, но я, проглотив тугой ком в горле, выдавила:

– Мира...эль.

– Что ж, Мираэль, – она произнесла моё имя чётко и по слогам. – Меня зовут Дора.

Она плавно и осторожно присела на корточки, стараясь не делать резких движений, и сняла с локтя плетёную корзинку. Внутри я увидела несколько рыб: их серебристые бока поблёскивали на солнце среди пучков трав. Мой нос уловил запах ила от свежей рыбы, мяты и чего-то неприятно горького. Я удивилась, что смогла уловить эти ароматы на таком расстоянии. Возможно, у этого тела чуткое обоняние?

– Может, всё-таки дашь обработать ногу? – спросила она тихо. – Я понимаю, вы, эльфы, быстро заживаете, но не моментально же. А вдруг рана загноится? – она подняла на меня глаза. – Вряд ли ты отрастишь новую конечность, как найдра.

Вода у берега всколыхнулась.

Ламия – или как там эту тварь называют – протянула перепончатую руку прямо к корзинке. Дора даже не дёрнулась, будто уже привыкла. Длинные пальцы с острыми когтями зашарили среди трав, разбрасывая их в стороны, пока не нащупали жирную рыбину.

Тварь вонзила зубы в тушу и, довольно урча, попятилась назад. Медленно, плавно ушла под воду. Только пузырьки воздуха поднялись со дна, и круги разбежались по тёмной глади.

Дора вздохнула, покачала головой и принялась собирать разбросанные травы. Уши её ходили ходуном, ловя каждый звук. Треснула ли ветка, шевельнулась ли трава подо мной – они тут же настороженно поворачивались в сторону звука, а её хвост нервно подрагивал.

Я смотрела на девушку и пыталась осознать, что вообще происходит. Тело ломило, нога горела, голова раскалывалась, а перед глазами всё ещё стояла эта тварь с острыми зубами и косичками, похожими на змей.

– Прости за вопрос, – начала я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я не пила неделю. – Что ты такое?

Она на секунду замерла. С протяжным, тяжёлым вздохом Дора медленно повернула ко мне голову. «Так вздыхают, когда устали объяснять очевидное»,– подумалось мне.

– Не «что», а «кто», – поправила она. – Я – керн. Из рода керванов.

Я смотрела на неё пустыми глазами. Керн? Керваны? Слова звучали незнакомо – настолько, насколько звучит любой иностранный язык: вроде что-то такое слышала, а смысла в этом нет.

Дора нахмурилась.

– Керны – рогатый народ, – пояснила она медленно. – А керваны – это такие, как я.

Она круговым жестом указала на своё лицо и ноги.

– То есть наполовину люди, наполовину олени? – ляпнула я, не подумав.

И сразу поняла, что сказала что-то не то. Взгляд Доры потемнел, стал тяжёлым и почти злым. Уши прижались к голове, хвост взметнулся.

– Я не полукровка! – выкрикнула она.

Она вскочила и в один пружинистый шаг оказалась возле моего лица. Копыто вспахало землю в сантиметре от моей руки.

– Я чистокровная керванка!

Я вжалась спиной в дерево и выставила ладони вперёд.

– Прости, прости! – затараторила я, страх вцепился в горло стальной хваткой. – Я не понимаю... Просто ты похожа... частично похожа... на оленя...

Злость в её глазах дрогнула и в момент сменилась чем-то другим. Недоумением? Любопытством?

– Ты что, никогда не видела кернов? – спросила она тихо.

Я закивала. Часто-часто, как болванчик.

Она выдохнула. И вдруг рассмеялась. Громко, звонко, на весь берег. Её уши затряслись, а хвост заходил ходуном, даже копыта пританцовывали от смеха.

– Я тоже никогда не видела эльфа, – сказала она, отсмеявшись. – Но, когда увидела тебя... – она покачала головой. – Сразу поняла, кто ты.

– Ты вообще первая, кого я тут встретила, – я кивнула в сторону озера, откуда всё ещё поднимались ленивые пузырьки. – Не считая той твари.

Дора проследила за моим взглядом. Улыбка её стала мягче, почти виноватой.

– Ламия не тварь. Она просто... найдра. У них мозгов немного, зато инстинктов – выше крыши. Ты для неё – чужая, раненая, да и пахнешь кровью. Она не со зла, хищница же.

Я хмыкнула. Моя нога горела огнём по вине той найдры, и мне было плевать, со зла она или нет.

– Давай всё-таки обработаю, – Дора снова присела на корточки, осторожно глядя мне в глаза. – Обещаю, будет не больно. Ну, почти не больно, – она улыбнулась, и в этой улыбке я не уловила ничего, кроме искреннего желания помочь.

И я почему-то кивнула.