- -
- 100%
- +
В 9:00 ровно внутренний телефон издал сухой треск. Голос в трубке был таким, каким, наверное, разговаривают в космосе: без эмоций, без помех, просто факты.
- Соколова. Через пять минут у меня. С ноутбуком и блокнотом.
Третья, главная и роковая ошибка: я решила, что «блокнот» - это фигура речи. У меня же ноутбук! Взяв его и новенький стикер-пак, я рванула в кабинет.
Максим Олегович сидел в той же позе, что и на собеседовании. Монумент самому себе. Его взгляд, как два лазерных дальномера, прошелся по мне, задержался на ноутбуке и… пустом столе передо мной.
- Где блокнот? – спросил он без предисловий.
- Я… я думала, в ноутбуке… - начала я.
- Я не думаю. Я знаю. Блокнот – это материальное подтверждение мысли. Его можно порвать, если мысль глупая. На нем можно нарисовать схему быстрее, чем в любой программе. Вам выдали канцелярию?
- Нет еще, - прошептала я, чувствуя, как горят уши.
- Неважно, - он открыл ящик стола, достал идеальный, толстый блокнот и швырнул его на стол передо мной. – Пользуйтесь. Это не подарок. Это инструмент. Записано?
Это было «записано». Все дальнейшее было записано в этот блокнот, который я ненавидела уже на пятой минуте.
День превратился в бесконечный квест на выживание.
Задача 1: Принести договор.
Я принесла.
- Почему он не прошит?
- «Его нужно прошить?
- Вам, по-вашему, нитки выдали для шитья душевных ран? Прошить. И нумеровать листы.
Задача 2: Найти письмо от клиента.
Я нашла за две минуты.
- Почему вы искали его через поиск по дате, а не по названию проекта? Поиск по дате на три секунды дольше. Неэффективно.
Задача 3: Приготовить чай к совещанию.
Я, наученная горьким кофейным опытом, принесла кипяток и пакетики.
- Вы что, решили устроить здесь посиделки в общежитии? Чай заваривается в чайнике. Рассыпной. Температура воды 90 градусов, не кипяток. Записано?
Каждое «записано?» было похоже на укол тонкой иглой. Он не кричал. Он не злился. Он констатировал. Он делал замечания, которые были на 100% справедливы с точки зрения его безупречного стандарта и на 100% уничижительны для меня, которая пыталась не утонуть в этом водовороте новых правил.
Обед я, разумеется, пропустила. В 15:00 у меня закружилась голова от голода и стресса. Я вышла в коридор, чтобы глотнуть воздуха у пожарного выхода, и столкнулась нос к носу с ним. Он как будто вырос из стены.
- Вы где пропадаете?
- Я… пять минут. Перевести дух.
- Дышать можно и за рабочим столом. Кислород там того же химического состава. У вас недоделана таблица по отчету за ноябрь. Я жду ее к 17:00.
Вернувшись за стол, я обнаружила на нем яблоко и шоколадный батончик. Рядом лежала записка от фарфоровой девушки, имя которой было Алиса. Я узнала, пробегая в очередной раз мимо.
«Держись. Все через это проходили. Не ешь при нем. Убьет».
Я чуть не расплакалась от этой мелкой, подпольной доброты. Отломила кусочек шоколада, ощутив прилив сил, и с яростью обреченного набросилась на ту самую таблицу.
В 16:58 зашла в кабинет и молча положила распечатанную таблицу перед ним. Руки дрожали.
Он взял лист. Долго, мучительно долго изучал каждую цифру, каждую сводную формулу. Я стояла, глядя в стену за его головой, и мысленно прощалась с работой мечты. Он найдет ошибку. Обязательно найдет. Или скажет, что шрифт не тот.
Он положил лист на стол. Поднял на меня взгляд.
- Формула в ячейке G12. Вы использовали усредненный коэффициент, хотя нужно было взять динамический, с нарастающим итогом. Из-за этого итог занижен на 0.7%.
Мое сердце упало куда-то в ботинки. Вот он, финальный аккорд.
- Но, - отложил таблицу в сторону. – Вся предыдущая структура данных выстроена безупречно. Логичнее, чем у предыдущего сотрудника. Исправьте G12 и отправьте финальную версию мне на почту. Сегодня. До того, как вы уйдете.
Я просто кивнула, не в силах вымолвить слово.
- И, Соколова, - его голос прозвучал чуть тише, но не мягче. – Завтра… принесите тот капучино. С корицей. На развес. Я хочу понять, что там за комплимент от заведения.
Я вышла из кабинета, закрыла дверь и прислонилась к стене в коридоре. Дрожь в коленях сменилась странной, почти истерической решимостью. Он не выиграл. Он не сломал. Он просто показал мне высоту барьера.
Вернулась в свой кабинет, села за стол, нашла ошибку в ячейке G12 (проклятая G12!), исправила ее и отправила письмо. В поле «Тема» я вместо «Отчет_ноябрь_финал» написала: «Отчет_ноябрь_финал_исправлена_G12_коэффициент_взят_динамический».
Пусть знает, что я усвоила урок. Не только про коэффициент.
Первый рабочий день закончился. Я вышла на улицу, где уже темнело и горели гирлянды. Была измотана, унижена, но жива. И в кармане лежал чужой блокнот, на первой странице которого корявым почерком было написано: «Выжить. Исправить G12. Принести капучино. И никогда, НИКОГДА не плакать при нем».
Это был наш первый бой. И я в нем устояла. Пусть и еле держась на ногах.
Глава 4. Максим Олегович
Эксперимент под кодовым названием «Соколова» вступил в стадию активных наблюдений. Первая неделя с новым помощником напоминала не работу, а серию коротких, интенсивных спаррингов. Каждый день я давал себе слово сохранять ледяное спокойствие, и каждый день эта девушка находила способ его нарушить.
Утро вторника началось с кофе. Я ждал. Ждал ее попытки повторить вчерашний провал с эспрессо. И она ее предприняла. Поставила передо мной чашку, из которой валил пар и нежный, пряный запах.
- Капучино. С корицей. Без сиропа. Как просили, - доложила она с видом сапера, обезвредившего бомбу.
Но в ее голосе звучал вызов.
Я отпил. Слишком сладко. Но… сносно. Прогресс.
- Принято, - кивнул я, не удостоив ее взглядом.
Но я заметил, что на ее лице мелькнуло что-то вроде разочарования. Интересно, она ждала взрыва?
Ее главным оружием было упрямство, завернутое в обертку нарочитого простодушия. Когда я указал ей на несоответствие ее схемы документооборота со стандартом компании (и потратил двадцать минут на обоснование, почему мой стандарт – единственно верный), она выслушала, кивнула и сказала:
- Поняла. Ваша система – это федеральная трасса. Моя была проселочной дорогой. Но иногда на проселочной дороге можно быстрее доехать, если знаешь все кочки.
- А я предпочитаю не знать кочек, а ездить по асфальту, - парировал я. – Переделайте.
Она переделала. Безупречно. Но я видел, как ее пальцы разминали стикер-пак, пока она работала. Как будто она сминала в воображении мои доводы.
Она допускала ошибки. Мелкие, досадные, которые я методично вылавливал и преподносил как доказательства ее изначальной неправоты.
- Соколова, вы отправили приглашение на встречу на 17:00 в четверг. В моем календаре в это время стоит блок «стратегическое планирование». Вы что, не смотрели? – спрашивал я, наслаждаясь тем, как она бледнеет, лихорадочно открывая свой календарь.
- Смотрела, но… это был повторяющийся блок, и я подумала…
- Не думайте. Сверяйтесь. Всегда. Записано?
«Записано» стало моим любимым словом. Оно било без промаха, лишая ее всяких контраргументов. Она кивала, ее пухлые щеки слегка розовели, но в глазах не было сломленности. Там тлели угли. Угли неповиновения. Это раздражало и… забавляло. Она, как упрямый, но умный щенок, который все еще надеется перехитрить дрессировщика.
В четверг вечером, после очередного «разбора полетов» по поводу некорректно оформленного коммерческого предложения, Анна ушла из кабинета, плотно прикрыв дверь. Через полчаса я вышел и увидел ее за своим столом в приоткрытой «подсобке». Она что-то яростно печатала, а на мониторе по-прежнему красовался тот дурацкий котенок в колпаке Санты. Рядом с кружкой лежало печенье в форме елки. Она не сдавалась. Она украшала свою крепость.
В пятницу вечером, когда офис опустел, я принял видеозвонок от Кристины. Она выглядела потрясающе уставшей и оттого еще более соблазнительной.
- Ну как, Макс? Твое живое учебное пособие по неправильному менеджменту все еще на плаву? – спросила Кристина, лениво потягивая вино.
- Более чем, - я позволил себе усмехнуться, откинувшись в кресле. – Сегодня она чуть не отправила партнерам предложение, где сумма контракта была выделена зеленым шрифтом. Сказала: «Чтобы было позитивно».
Кристина рассмеялась, звонко и легко.
- Боже, это же прекрасно! Ты представляешь лицо старого Борисова, если бы он получил такое?
- Я представляю, как бы я его потом откачивал. Она же еще шрифт изменила с делового Таймса на Комик-санс, - сказал я, но тоже улыбался. – Но знаешь, что самое забавное? Она тут же, не спрашивая, переделала все по стандарту. И вложила в письмо сухое, но убийственно точное извинение от моего имени. Как будто знала, что я этого потребую.
- О, так она не просто дурочка с бантиком? Она дурочка с бантиком и стратегическим мышлением? – в голосе Кристины зазвучал живой интерес.
- Что-то вроде того, - согласился я, ловя себя на мысли, что рассказываю о Соколовой с каким-то странным азартом. – Это как наблюдать за тем, как ежик пытается построить плотину. Бесполезно, неэффективно, но чертовски упорно.
- И ты все еще уверен, что сломаешь ее? – спросила Кристина, прищурившись.
В ее взгляде была та самая смесь любопытства и легкой ревности, которую я знал и… ценил.
- Я не ломаю, Крис. Я привожу к оптимальной форме, — поправил я ее, мой тон вновь стал деловым. – К Новому году она либо будет идеально вписана в систему, либо… эксперимент будет завершен. Отрицательный результат – тоже результат.
- Жестоко, - прошептала она, но в ее глазах светилось одобрение.
Ей нравилась моя непреклонность. Это была наша общая валюта.
- А что насчет ее… ну, внешних данных? Мешают концентрации?
Я сделал паузу, выдерживая ее игривый взгляд.
- Сложно не заметить, - сухо констатировал я. – Но это лишь дополнительный фактор неорганизованности. Как тот ее котенок на заставке. Мимишный и абсолютно нефункциональный. После праздников все это будет убрано.
Мы перешли к более приятным темам – ее возвращению, моим планам на романтический вечер после корпоратива. Но даже когда экран погас, я сидел в тишине кабинета и думал не о Кристине, а о том «дополнительном факторе неорганизованности». О том, как сегодня, делая ей замечание, я поймал себя на том, что слежу не за ее глазами, а за тем, как вздрогнула ямочка на ее щеке, когда она сглотнула обиду.
Эксперимент шел по плану. Анна сопротивлялась ровно настолько, насколько это было нужно, чтобы доказать мою правоту. Скоро Новый год, скоро возвращение Кристины. И тогда все встанет на свои места. А Соколова… Соколова либо станет винтиком в моем механизме, либо будет заменена на более подходящую деталь.
Все было логично. Все было под контролем. Так почему же в предвкушении понедельника и новой партии наших мини-сражений во мне пробуждалось не раздражение, а та самая острая, хищная заинтересованность, с которой я обычно брался за самые сложные сделки?
Глава 5. Анна
Выходные пролетели в двух режимах: «жалобный» и «обжорный». Субботнее утро началось со звонка маме.
- Ну как там, доченька? Притираешься? – ее голос звучал так же бодро, как мой будильник.
- Мам, он не человек. Он андроид. С программой «Унизить и указать на несовершенство вселенной». Вчера он полчаса объяснял мне, почему ставить два пробела после точки - «признак цифрового варварства». Полчаса, мам!
- Может, он просто перфекционист? – осторожно предположила мама, и я мысленно увидела, как она на кухне качает головой, помешивая борщ. – Ты же сама говорила, компания солидная.
- Перфекционист – это когда сам безупречен. А он… он просто получает от этого кайф! – выдохнула я, бездумно ковыряя дыру на диване.
Вечером наступила очередь Маши. С ней можно было не церемониться.
- Представляю его, гада! – зашипела она в трубку. – Красавчик-садист в дорогом костюме. Классика. Ну что, уже мечтаешь принести ему кофе в постель, чтобы он и там тебя отчитал за неправильную температуру?
- Маша! – фыркнула я, но в ее словах была ядовитая доля правды.
Ненависть к нему была такой живой, такой острой, что граничила с болезненным интересом.
- Я мечтаю, чтобы его кофе остыл. Или чтобы в нем плавала муха. Нет, две мухи!
- Ага, а потом ты ее выловишь и извинишься за нарушение экосистемы его чашки, - засмеялась Маша. – Держись, пышечка. Или сдавайся. Оба варианта норм.
- Я не сдамся, - буркнула я, но без прежней уверенности.
После недели под его прицелом силы таяли, как снежинка на лацкане его пиджака.
В воскресенье я пекла печенье. Месила тесто так яростно, что, казалось, это не мука, а его надменное лицо. Потом съела половину прямо с противня, заливаясь слезами от злости к нему и жалости к себе.
Понедельник начался с предчувствия катастрофы. Я принесла ему капучино. Уже идеальной температуры и с правильным количеством корицы - здесь я сдалась и изучила ГОСТ, кажется. Он кивнул, не глядя. Плохой знак.
Скандал грянул после обеда. Я отправила финальную версию коммерческого предложения крупнейшему клиенту. Через десять минут внутренний телефон завизжал, как раненый зверь.
- Соколова. Ко мне. Немедленно.
Его голос был тихим. От этого стало еще страшнее. В кабинете он не сидел за столом. Он стоял у окна, спиной ко мне, держа в руках распечатку моего предложения.
- Объясните это, - он не обернулся, просто бросил лист на стол передо мной.
Я посмотрела. Все было как всегда. Логотип, реквизиты, расчеты…
- Я не понимаю, что…
- Сумма, Соколова! – он резко повернулся, его лицо было бледным от гнева. – Вы отправили клиенту предложение, где итоговая сумма на пятнадцать тысяч долларов меньше, чем в утвержденном мной черновике! Вы понимаете, что это значит? Это значит срыв сделки! Это значит, что мы работаем в убыток! Это значит профессиональная непригодность!
У меня в глазах потемнело. Я схватила лист, мои пальцы затряслись. Цифры плясали перед глазами. И тут я увидела. Не ошибку в формуле. Ошибку в версии файла. В папке лежали два почти идентичных документа: «Предложение_Клиент_финал_МОК» и «Предложение_Клиент_финал_МОК_исправлено». Я в панике открыла не тот. Тот, что был с его правками на полях, но без внесения итоговой суммы. Черновик.
- Я… я перепутала файлы, - выдохнула я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. – В папке было два почти одинаковых…
- ПОЧТИ? – он ударил кулаком по столу, отчего я вздрогнула всем телом, заколыхав своими пышными прелестями. – В бизнесе не бывает «почти»! Бывает «сделано» и «провалено»! Вы провалили! Из-за вашей расхлябанности и невнимательности компания может потерять контракт! Я трачу на вас свое время, чтобы выучить вас азам, а вы не можете отличить черновик от финальной версии!
Каждая его фраза была как пощечина. Слезы подступили к горлу, но я сжала зубы. Плакать при нем – последнее дело.
- Я все исправлю. Сейчас же позвоню, объясню, что это техническая ошибка, отправлю правильный файл.
- Вы будете молчать! – прошипел он. – Я сам буду разгребать этот бардак. Благодаря вам. Выйдите. И чтобы я не видел вас до конца дня.
Выйти из кабинета на ватных ногах. Услышать за спиной, как он набирает номер клиента и начинает говорить уже другим, медовым голосом: «Добрый день, Игорь Петрович, это Крылов. К сожалению, у нас небольшой технический сбой в отправке…»
Стыд и бессильная ярость гнали меня прочь по коридору. Я почти добежала до своей подсобки, как вдруг вспомнила: я оставила на столе блокнот. Тот самый, который мне торжественно «вручил» в первый рабочий день сам Крылов. Он терпеть не мог «разбросанных личных вещей». «Еще один повод для казни», - мелькнула мысль. Я резко развернулась, чтобы вернуться и забрать.
Дверь его кабинета оказалась приоткрытой, хотя я его закрывала. Небольшой щели хватило, чтобы услышать его голов. И все слова. Он говорил с кем-то по телефону, отходя от двери, думая, что я далеко.
- …Да, все улажено. Нет, сбоя не было, просто сотрудник перепутал файлы… Ага, новенькая… Нет, не волнуйтесь, она у меня на коротком поводке. Я вижу каждый чих в ее каморке…
Слово «каморка» прозвучало с таким снисходительным презрением, что я замерла. А потом мозг, как заевшую пластинку, прокрутил фразу: «Я вижу каждый чих».
Он… видит? Как? Через стены? Через отчетность? Нет, это было сказано с конкретикой: «в ее каморке».
Лед пробежал по спине. Я медленно повернулась и шагнула обратно к его кабинету. Я не стала стучать. Я решительно толкнула ее и застыла на пороге, даже не собираясь проявлять вежливость и учтивость.
Максим Олегович стоял у стены-аквариума, спиной ко мне, все еще с телефоном у уха. Услышав скрип, обернулся. Увидев меня, его лицо на миг выразило раздражение, затем мгновенно натянуло привычную маску безразличия.
- Я перезвоню, - бросил он в трубку, отключившись. – Вы забыли, как стучать, Соколова? Или как выполнять приказы? – голос был ледяным.
- Вы сказали, что видите каждый мой чих. В моей «каморке». Как именно вы это видите, Максим Олегович?
Он не моргнул. Ни один мускул не дрогнул на его идеальном лице.
- Фигура речи. Основанная на факте вашего тотального непрофессионализма, который виден невооруженным глазом по результатам работы. Как тот самый черновик вместо финала.
- Это не фигура речи, - я сделала шаг внутрь кабинета. – Это было конкретно. «В ее каморке». У вас там камера? Скрытое наблюдение?
Он тихо фыркнул, сел в кресло и откинулся на спинку, демонстрируя полное спокойствие.
- Вы страдаете манией преследования, Соколова. Это часто бывает у людей, которые не справляются с обязанностями. Ищут внешних врагов. В вашей подсобке нет камер. Это запрещено внутренним регламентом и здравым смыслом – наблюдать, как вы печатаете или… пьете свой капучино. Вы мне не настолько интересны.
Он сказал это так убедительно, с такой легкой, издевательской усмешкой, что я на секунду поверила. Может, и правда, паранойя? Стресс, унижение, его вечный прищур – они сводят с ума. Причем в натуральном смысле этого слова.
- Вы уверены? – спросила я, но уже без прежней силы.
- Абсолютно, - он взял со стола папку, давая понять, что разговор окончен. - Если вас так волнует ваша приватность, могу порекомендовать психолога. А теперь займитесь, наконец, работой. И выключите свой обогреватель. Он потребляет на 15% больше энергии, чем стандартные модели. Я вижу это по счетам.
Последняя фраза добила. Он знал про обогреватель. Который я включала сегодня утром, когда в офисе еще никого не было. Который был куплен мной и принесен из дома. Он не мог узнать о нем «по счетам» так быстро.
Я не сказала больше ни слова. Я вышла. Но теперь это был не уход побежденной. Это была вылазка за доказательствами.
Я вбежала в свою подсобку, захлопнула дверь и встала посреди комнаты. Дышала часто. Глаза метались по потолку, стенам, углам. Кондиционер, полка с архивами, коробки с бумагой, старый цветок в горшке… Ничего.
«Я вижу каждый чих».
Подошла к своему столу и села так, как обычно сижу. Подняла глаза и медленно, сантиметр за сантиметром, осмотрела все, что было передо мной и над головой. И тогда я заметила. На книжной полке, вровень с моими глазами, стояла старая, пыльная коробка от оргтехники, задвинутая в самый угол. На ее боку, в фирменном логотипе производителя, было стилизованное изображение глаза. Око. И прямо в центре зрачка этого «ока», черная, не более спичечной головки, но идеально круглая линза.
Она смотрела прямо на меня.
Я не вскрикнула. Не заплакала.
Медленно, как во сне, я подняла руку и… показала в камеру ФАК…
Глава 6. Максим Олегович
Ах ты зараза...
Я смотрел на монитор, не веря своим глазам. В маленьком черно-белом квадратике, транслирующем вид из ее «каморки», Анна сидела за столом. И показывала прямо в камеру, в ту самую линзу в коробке, неприличный жест. Средний палец. Четко, медленно, с вызовом. А потом ухмыльнулась. Она знала. Ощущение было таким, будто меня хлопнули по лицу через экран.
«Вот как? – прошипел я про себя, откидываясь в кресле. – Дерзкая дура. Сейчас я…»
Но тут она убрала палец и взяла в руки телефон. Что она задумала? Снимок сделает? Сейчас позвонит кому-нибудь? Мои пальцы сами потянулись к мышке, чтобы отключить трансляцию. Но любопытство сковало. Я видел, как ее губы шевелятся, она что-то ищет. Наблюдать дальше было верхом непрофессионализма. Я должен был прекратить это сейчас же.
Но вместо этого натянул наушники. В наушниках был ее голос.
- …давай, найдем… Ага.
И вдруг в наушниках, а затем и из микрофона камеры полилась музыка. Медленная, томная, с тягучим ритмом. Что-то между джазом и трип-хопом. Что за чертовщина?
Анна отодвинула стул и встала. Она смотрела прямо в камеру. Она смотрела куда-то в сторону, будто раздумывая. А потом… потом она начала двигаться.
- Что ты… - вырвалось у меня шепотом.
Это не был танец. Это была… демонстрация. Анна провела ладонями по своим бедрам, подчеркивая линию. Затем медленно, с невозмутимым видом, закинула руки за голову, изгибаясь в пояснице. Ее тело, это самое ее «пышное», «неорганизованное» тело в облегающей одежде, вдруг стало воплощением какой-то опасной, дразнящей грации. Каждое движение было медленным, осознанным, нарочито эротичным. Она вращала бедрами в такт музыке, ее грудь покачивалась под тканью. Я замер, не в силах оторвать взгляд. Секс по видеосвязи с Кристиной был отточенным спектаклем, красивым и контролируемым.
А вот это… это было дико. Грубо. Неприлично. И чертовски зажигательно.
Потом ее пальцы потянулись к пуговицам на блузке.
Нет. Нет-нет-нет.
Одна пуговица расстегнулась. Вторая. Между полами темной ткани мелькнуло кружево.
Черное.
Я забыл, как нужно дышать. Все мое тело напряглось в один большой, предательский нерв. Она приоткрыла блузку, показывая не просто лифчик, а целую историю. Пышную, соблазнительную, затянутую в черные кружева. Она знала, что на нее смотрят. И она играла. Со мной.
Когда ее рука потянулась за спину, к застежке лифчика, во мне что-то сорвалось. Контроль, рассудок, вся эта хлипкая конструкция из правил и превосходства.
- Твою мать! – я выругался так громко, что, кажется, оглох сам.
С такой силой рванулся со стула, что он с грохотом отъехал и ударился о стену. Я выдернул штекер наушников и, не помня себя, понесся в коридор. В голове стучало только одно: остановить. Сейчас же. А вот кому было адресовано – себе или ей – сомневался.
Ворвался в ее подсобку настоящим зверем, распахнув дверь так, что та ударилась об ограничитель.
- ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ УСТРОИЛА?! – мой рев заглушил бы любую музыку.
Но музыки не было. Была тишина. Гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом системного блока.
Анна сидела за столом. На экране компьютера была открыта таблица. На ней была аккуратно застегнутая блузка. Волосы лежали ровно. На лице – выражение спокойного, слегка удивленного внимания. Никакого лифчика на виду. Ни намека на танец.
- Максим Олегович? Что случилось? – ее голос был тихим и абсолютно невинным.
Я задыхался. Глаза метались по комнате. Никаких признаков. Ничего.
- Ты… Ты только что… - я не мог связать слов.
Я видел. Я же видел!
- Я только что работала над квартальным отчетом, - она наклонила голову. — Вы что-то хотели?
Ее спокойствие было оскорбительным. Оно обличало мой неконтролируемый выпад, мой идиотский рев.
- Не принимай меня за идиота! – прошипел я, делая шаг вперед. – Я знаю, что ты делала!