- -
- 100%
- +
*********
Ненавижу болеть. Твоё тело становится таким слабым! Всё, чего хочется, – сомкнуть веки и отключиться. Провалиться в сон. Что я, собственно, и делаю.
В реальность возвращаюсь какое-то время спустя по той причине, что мне становится ещё хуже.
– Насть. Совсем плохо? – слышу сквозь странный дурман. – Насть…
Кто-то произносит моё имя. И что-то в этом «Насть» не даёт мне покоя.
Большая, широкая ладонь уверенно касается моего лба, трогает лицо. А мне даже просто распахнуть глаза не под силу. Отвратительно себя чувствую. Знобит. Лихорадит. Мысли путаются. Не понимаю, где нахожусь.
– Насть…
Что-то происходит.
Поморщившись, пытаюсь отвернуться, однако сделать это мне не позволяют. Зато на какое-то время оставляют в покое. До тех самых пор, пока рядом не раздаётся противный писк. Мерзкий, режущий по воспалённым перепонкам.
У меня, вроде как, забирают градусник. После чего до сознания доносится речь, изобилующая нецензурными словами.
Недовольно мычу, когда лишают тёплого одеяла. Ворочаюсь, оттого, что некомфортно.
– Выпей это. Две, – снова вынуждают проглотить таблетки. А вот воде я рада. Губы совсем иссохли.
Жадно пью, а потом вновь обессиленно опускаюсь головой на подушку. Поворачиваюсь на бок и поджимаю под себя ноги.
Холодно. Ищу пальцами одеяло и тяну его на себя.
– Опять укрылась? Не надо этого делать, – слышу всё тот же мужской голос. Недовольной, но будто обеспокоенный.
Папа? Нет. Тогда кто?
Не хочу искать в подсознании ответ на этот вопрос.
Пытаюсь обнять себя руками и в ту же секунду чувствую, как на лоб ложится нечто холодное. Какая-то ткань.
Странно, но это приятно. Потому что снаружи я мёрзну, а внутри по ощущениям вся горю.
– Насть…
Забываюсь тревожным, коротким сном. Коротким, потому что в какой-то момент я начинаю испытывать непреодолимое желание сходить в туалет.
Распахнув глаза, часто-часто моргаю, желая, чтобы картинка как можно быстрее прояснилась. Однако всё, что я вижу, это – темнота. Встреча с ней и срабатывает, как катализатор. Запускаются мыслительные процессы, и мозг потоком выдаёт ту информацию, от которой тревожность нарастает.
Вспоминаю и то, что меня похитили. И то, что нахожусь под землёй. В кромешной тьме и холоде.
Паника невидимыми пальцами сдавливает горло. Начинаю чаще дышать. Мерещится что-то, а когда рядом обнаруживается чьё-то тело, я вообще прихожу в дикий ужас.
– Тихо, спокойно, – раздаётся над ухом.
Дёргаюсь влево. Отползаю, тут же скривившись. Правая ступня ноет и болит.
– Не бойся. Всё нормально. Батарейки сели, видимо.
Чувствую, что он садится.
Какого чёрта мы вдвоём на кровати?
Слышу, как щёлкает кнопкой.
– Да, батарейки.
Встаёт. По звуку отдаляющихся шагов догадываюсь, что направляется к двери, и тут случается это. Разнервничавшись, выдаю самое глупое из того, что может быть.
– Не уходи…
Объяснить эту дурость могу лишь тем, что мне очень-очень страшно остаться вновь наедине со своей фобией.
– Я на минуту, сейчас вернусь.
Прикусив язык, молчу.
Не уходи. Ты идиотка, Настя! До чего опустилась! Какая низость!
Пока распинаю себя за вселенскую глупость, он, как и обещал, возвращается. Причём не один, а со светом, что позволяет наконец сделать выдох. Правда уже через секунду моё тело напрягается по новой. Потому что он подходит и касается ладонью моего лба. Вот так запросто и без спроса.
– Не трогай, – замешкавшись, сбрасываю его руку.
– Сама или как? – протягивает мне уже знакомый блистер с таблетками и стакан с водой.
– Мне нужно… – замолкаю, стесняясь сказать, что именно.
– В туалет, – кивает, понимая без слов.
Опускаю ноги на пол. Только сейчас замечаю, что на мне тёплые шерстяные носки. Вообще не помню, чтобы их надевала. Зато отлично помню то, что происходило в соседней комнате.
Смутившись, встаю.
– Не подходи! – останавливаю его жестом.
Мне очень больно, но меньше всего хотелось бы опять с ним контактировать.
– Я помогу.
– Ты поможешь, если отпустишь меня домой, – прихрамывая, делаю пару шагов вперёд.
Пытаюсь абстрагироваться от боли, но как бы не старалась, не получается. Аж слёзы непроизвольно проступают. Там на ступнях, похоже, живого места нет.
Несколько метров. Давай, ты справишься.
– Нет, не приближайся ко мне! – хрипло протестую.
– Да мать твою, я просто тебя туда отнесу, – невзирая на мою реакцию, всё равно делает по-своему. И подходит, и на руки берёт.
– Больше шума, – недовольно цедит, поставив меня на плитку.
– Выйди! – спешу от него отстраниться.
Кладёт фонарик на раковину. Смотрим друг на друга.
Как же бесит эта чёртова чёрная балаклава! Она пугает меня до жути. И вместе с тем, вызывает какой-то ненормальный интерес. Скорее даже любопытство.
– Позовёшь, как закончишь.
– Мечтай! Не смей ко мне прикасаться. Понял? – раздражённо шиплю в ответ.
– Даже не начинал ещё, – нагло усмехается он.
– Скорее удавлюсь, чем позволю тебе подобное. Проваливай! – указываю пальцем на выход.
И да, вообще-то я обычно так с людьми не разговариваю, но, учитывая обстоятельства… понять меня можно.
– Будешь хамить, останешься без света, – звучит по ту сторону двери.
Эта угроза злит, однако я благоразумно затыкаюсь.
Сама виновата. Считай, что открыто дала знать о своей фобии.
Больно даже стоять, Боже! Не то, что идти.
Закручиваю волосы в небрежный пучок. Игнорируя неприятные ощущения, склоняюсь над раковиной. Откручивая кран, с удивлением случайно замечаю ёмкость с гелем для умывания. Дешёвый из масс-маркета. Таким я никогда не пользовалась, но это, однозначно, будет действовать на мою кожу мягче, чем мыло, её пересушивающее.
Неплохо.
Хватаю тюбик с зубной пастой.
Ура!
Вот не думала, что стану так радоваться его появлению. Факт. Зубной порошок – не моё совсем. Ерунда какая-то.
Покончив с водными процедурами, оцениваю своё отражение. Выгляжу настолько плохо, что даже нет особого желания себя разглядывать.
Прима. Кому скажи, смешно.
Расстелив толстым слоем бумагу по ободку унитаза, впервые осторожно на него присаживаюсь. Вперившись взглядом в стену, выложенную безвкусной, советской плиткой, активно борюсь со своими чувствами. Хочется зарыдать от бессилия. Что можно предпринять – совершенно не представляю. Я же чёрт пойми где!
Роняю лицо в ладони. Думаю. Думаю. Думаю.
Ничего в голову не идёт.
Встаю, скривившись. Разворачиваюсь, чтобы дёрнуть за шарик.
Твою…
В шоке застываю. Подсчитываю в уме. Всё правильно. Я с этими событиями совсем забыла о том, что месячные должны были начаться ещё в день спектакля.
Исследую полки шкафчика. До фига просроченной ерунды, а того, что мне нужно, нет.
Блин-блин-блин! Только не это! Катастрофа.
– Ты всё? – доносится безэмоциональное.
Гррр!
Выбора нет. Приходится импровизировать и использовать то, что есть.
– Эй.
Заколебал!
Поправляю штаны, беру фонарик и толкаю дверь.
– Можно дать человеку время! – высказываю гневно.
Только возмущённо пискнуть успеваю. Подхватывает как куклу за талию, молча несёт до кровати. Там отпускает, и сразу же получает от меня ощутимый толчок в грудь.
– Сказала же!
– Колёса и жрачка на тумбочке, – произносит он сухо. – Не чёрная икра, Зарецкая. Уж извини, – добавляет язвительно.
Присев на постель, растерянно наблюдаю за тем, как уходит.
Когда ключ в замке проворачивается, подползаю к стене, укрытой ковром, и обхватываю руками коленки.
Обиделся, что ли? Ну и наплевать! Главное, что у меня есть свет.
Желудок громко урчит, спазмами сигнализируя о том, что надо бы поесть. И, честно говоря, если не кривить душой, кушать хочется очень. Можно, конечно, играть в голодовку. Только какой смысл? Всем известно, сколько времени понадобится для того, чтобы довести себя таким способом до смертного одра.
В общем, минутой позже я уже забираю себе контейнер с кусочками копчёной курицы и тарелку с нарезанными овощами. Помидоры черри, огурцы.
«Не чёрная икра, Зарецкая. Уж извини».
Дурак. Сейчас мне кажется, что ничего вкуснее я не ела.
Кашляю. Вытираю руки влажными салфетками. Запиваю апельсиновым соком не то обед, не то ужин. Убираю мусор в пакет и тянусь за спреем.
Пшик-пшик – и о чудо! Нос вскоре оказывается способен выполнять свою функцию. Хоть дышать могу.
Бесцельно рассматриваю опостылевшую комнату. На глаза попадается толстовка парня, висящая на спинке стула. И, естественно, я лезу за ней.
Первым делом инспектирую карманы. Всё, что нахожу, – пара чеков. Один из аптеки, второй из хозмага на какие-то провода и предохранители.
Аптека «Горздрав», Симачёвский проезд, 5.
Симачёвский проезд. У нас в Красоморске такого нет, но название кажется знакомым.
От нечего делать прохожусь по списку купленных товаров.
Спрей назальный. Спрей от боли в горле. Тра-та-та… Аскорбинка со вкусом манго – 7 шт.
Вот откуда этот запах. Её постоянно жуёт значит.
Любитель аскорбинки, блин.
Закатываю глаза. Интересно становится. Раскапываю среди лекарств упаковку с этими леденцами. Попробуем. Закидываю один в рот.
А губа не дура, между прочим! Оч вкусно. Гораздо лучше, чем те мятные, которые от боли в горле.
Так, ладно. Надо вернуть чеки и кофту на место. Сворачиваю бумажки, как было, но внезапно кое-что замечаю и решаю развернуть одну из них заново.
На обороте чека из аптеки мелким забористым шрифтом написано следующее:
«Позвони мне. Катя 8951436….»и так далее. Ещё и улыбочка-смайлик нарисована. Подмигивающий такой.
Хм.
Переворачиваю.
Так-с…
Оплата наличными и тд. О, вот! Фармацевт Родникова Е.
Е – Екатерина, да? То есть аптекарь дала ему свой номер, что ли?
Он попросил? Или она сама? Что за дурацкий подкат? В аптеке.
Фыркаю.
Аккуратно ступив левой ногой на пол, вешаю кофту на спинку стула.
«Позвони мне».
Такое впечатление, будто инициатива исходила от этой Кати. А что… Вполне возможно, что красивые у него не только глаза и губы, вот девчонка и повелась на внешность.
О чём я, Боже! Да какая разница?
Глупая. Знала бы, чем он занимается, желание знакомиться моментально отпало бы!
Беру термометр, чтобы измерить температуру и отвлечься от странных мыслей, да только вот ни фига не получается! Смотрю на толстовку и чётко сейчас понимаю одну вещь: мне срочно надо узнать, кто скрывается за балаклавой…
Глава 8
Данила
Есть две новости.
Первая – просто отличная. Мне удалось починить чёртов генератор. Теперь можно на какой-то период включать свет и пользоваться электроприборами.
Привет, цивилизация!
Что касается второй новости, она – весьма тревожная. Егор так и не появился. Уже несколько дней с миром нет никакой связи. Сеть не ловит даже на самой верхней ступеньке и это – по-настоящему дерьмово. Особенно, учитывая обстоятельства. Зарецкая ведь болеет...
Честно говоря, показания градусника меня всё ещё тревожат. Температура под действием таблеток хоть и опускается, но к вечеру обязательно поднимается. Когда термометр показал тридцать девять и семь, я прям труханул жёстко. У меня-то подобного никогда не было. Максимум, что помню, тридцать восемь с половиной. Мне тогда лет десять было. То ли грипп, то ли что… Закрыли в изоляторе.
– Теперь у нас есть свет? – восклицает Настя радостно.
Застаю девчонку в странной позе. Она сидит на кровати, вывернув правую ногу к себе. Рядом лежат старые, окровавленные бинты и пластырь.
– Что там у тебя? – замечаю, что её оголённая стопа заметно распухла.
– Не знаю. Болит.
Наверное, где-то мелкий осколок остался. Пропустил. Такое вполне возможно.
Оставляю пакет на столе, присаживаюсь рядом и отбираю фонарик, который она держит в левой руке.
– Ты… – дёргается, когда дотрагиваюсь. – Не надо, я сама.
Молча осматриваю повреждённую кожу стопы. Особенно внимательно в том месте, где есть выраженная краснота и припухлость. Под пяткой.
– Что там?
– Стекло, судя по всему.
– Я не увидела.
– Надо достать, – поднимаюсь с постели и отправляюсь в соседнюю комнату за аптечкой. Не особо хочется помогать после той её заявочки, но я напоминаю себе о том, что передо мной всего-навсего девчонка. Слабый пол и всё такое…
Возвращаюсь через минуту. Иду мыть руки, после чего достаю из аптечки то, что нам понадобится: пинцет, спиртовой раствор, ватные палочки, зелёнку, бинт.
– Ори, если что, – обрабатываю «инструмент» и фиксирую ногу девчонки так, чтобы мне было удобнее.
Подсвечиваю фонариком нужную область и приступаю. Не то, чтобы я возомнил себя хирургом... Просто опыт небольшой в этом деле имеется. Однажды, лазая по заброшке, я здорово поранил ногу о битое стекло. Потом вот такая же ситуация была. Один в один.
С задачей справляюсь не сразу. Приходится Зарецкой немного потерпеть до того момента, как мне удаётся подцепить мелкий осколок, засевший глубоко под кожей.
– Вот он, падла! – объявляю почти торжественно. – Щас, погоди, давай зелёнкой рану обработаем. Она любую шнягу залечивает, – опускаю ватную палочку в горлышко бутылёчка.
Я с этой чудо-жидкостью на ты. Главное правило: не уделаться как свинота. У нас в детдоме зелёнка была просто маст хэвчиком. Каждый божий день кто-то Шреком ходил.
– Готово, – озвучиваю, совершив бесхитростные манипуляции. – Мажем.
Наклоняюсь ближе. Осторожно прижигаю рану зелёнкой.
Надо сказать, что девчонка не шипит, не ойкает и не плачет, хотя приятного во всей этой процедуре мало. Никак не реагирует. Просто терпит и ждёт, когда я закончу. Разве что напряжённое тело говорит о том, что ей всё-таки больно.
– Выдохни.
Явно с облегчением опускает ногу.
Разматываю бинт, делаю надрыв зубами и перехожу к заключительной части нашего мероприятия. Лучше пока закрыть все эти порезы. Выглядеть всё это стало значительно лучше.
– Ровно держи. Что с пальцами? – поправляю стопу.
– Я держу… – отводит взгляд в сторону.
Не пойму, смущается или что?
– Какие есть! – бормочет себе под нос.
– Чего? – не понимаю, о чём она.
– Ты спросил, что с пальцами. Какие есть – такие есть. Да, искривлённые. Да, уродливые! Такие! – произносит обиженно.
– Да я не про это, – до меня наконец доходит. – Ты их поджимала странно, тянула ногу вверх. Мне так мотать неудобно.
– Конечно тянула! – восклицает звонко.
– Зачем? – искренне не понимаю.
– Затем, что я ото всех их прячу, – возмущается она недовольно.
«Ото всех их прячу». Забавно.
– Всё, Зарецкая, конец цвета! Я видел твои кривые пальцы, потрескавшиеся ногти, натоптыши и мозоли!
– Обязательно перечислять все дефекты? – хватает шерстяной носок и быстро натягивает его на ногу.
– Обещаю, что никому не расскажу, клянусь, – усмехаюсь, захлопывая аптечку. – Тебе поесть пора и выпить лекарства. Пойду разогрею воду в чайнике, ты пока проверь температуру.
Встаю, собираюсь уйти, однако, услышав, как шмыгает носом, оборачиваюсь.
– Ты плачешь, что ли?
– Нет, – по привычке отползает к стене и опирается спиной о ковёр.
Нет? Ага, как же!
– Если что, я пошутил. Не воспринимай мои слова всерьёз. Про мозоли и остальное, – поясняю на всякий пожарный.
Женщины – ранимые существа. Помню, наша русичка частенько нам про это задвигала, когда мы ссорились с нашими девчонками.
– Зарецкая…
– Угу, – прячет лицо в ладонях.
Чё за фигня? Не пойму, из-за чего так расстраивается?
– Ты ж, блин, балерина! У тебя пальцы постоянно в этих ваших херовинах зажаты.
– Это называется пуанты, – поправляет меня, вытирая слёзы рукавом старомодного свитера.
– Вот да, точно. Пуанты.
Знал же, просто забыл.
– Тебе противно было на это смотреть? – подняв голову, спрашивает она вдруг.
«Противно смотреть» Формулировка, конечно.
– Нет, – отвечаю я честно.
– А что почувствовал? – не отстаёт она.
Что почувствовал…
Капец, у нас диалог неординарный.
– Мне стало тебя жаль, – пожимаю плечом. – Оно же, видимо, на постоянку так, заживать не успевает. Постоянно плясать в этих черевичках надо…
Смотрим друг на друга. Она, вроде, успокаивается. Не знаю, верит или нет, но я говорю ей правду. Я испытал своего рода сострадание, если можно так выразиться.
– Мой жених, случайно увидев мои пальцы на пляже, сказал, что это ужасно, – признаётся она, опуская взгляд.
– Это который старый? – уточняю, когда в памяти всплывает бугай кавказской национальности. – Франт в пиджачке и брюках?
– Он не старый, вообще-то, – краснея, поджимает ноги к груди.
– Но старше тебя прилично.
– Почти на одиннадцать лет.
– Говорю же, старый, – повторяю, продолжая стоять на своём.
– В современном мире для мужчины и женщины это – нормальная разница, – поджимает губы.
– Ну как сказать…
Рядом с этим рослым, крупногабаритным мужиком она выглядит совсем юной.
– Амиран не жалует балет… – зачем-то рассказывает, глядя в стену. – А ты что думаешь?
– Я думаю, слишком много вопросов сегодня.
На последний отвечать точно не хотел бы. Как и обсуждать свои впечатления от балета, увиденного впервые. В её же исполнении.
– Я за кипятком. Доширак ела когда-нибудь, принцесса? – останавливаюсь у двери.
– Представь себе, вообще-то ела, – доносится мне в спину.
Касаюсь ручки. Улыбаюсь.
Столько лет прошло, а она до сих пор помнит…
Глава 9
Эдуард Зарецкий
– Эдуард Сергеевич, можно?
– Да, – потираю переносицу и поправляю пиджак.
– Кхм… – Ордовский покашливает и как-то странно жмётся, что на него не совсем похоже.
– Чего встал? Проходи, – киваю в сторону кресла, что стоит напротив.
– Там… Вы только не волнуйтесь, – предостерегающе выставляет ладони вперёд.
Фраза «вы только не волнуйтесь» – это по-любому знак того, что новости хреновые.
– Да говори ты уже, Дима! – начинаю злиться и выходить из себя. Терпеть не могу подобные паузы.
– Охрана обнаружила подкинутую во двор посылку.
У меня от его слов озноб ползёт вдоль позвоночника.
Сглотнув, напрягаюсь всем телом.
– И что там? – буквально заставляю себя спросить. В голове уже с десяток вариантов. Причём один хуже другого.
– Диск.
– Диск…
Его ответ и радует, и тревожит одновременно.
– Поехали, – резко поднимаюсь. – Бурунову позвонили?
– Да, Михалыч набрал его сразу после того, как ребята вскрыли пакет. Тот проорался, потребовал ничего не трогать. Уже едет туда.
– Ясно, – закрываю кабинет на ключ.
– Эдуард Сергеевич, ой, а вы уже уходите? – секретарша испуганно роняет зеркальце из рук и сгребает под стол свой бездонный саквояж с косметикой.
Размалевалась как проститутка. Хотя почему как? Проститутка и есть.
– А я исправила то письмо, которое утром приносила, – произносит с гордостью. – Ну, учла все ваши замечания.
– Достижение, Таня. Прошло десять часов.
– А, тут ещё пришёл факс от Рахимова… – протягивает мне листок.
– Когда? – вырываю бумажку из её пальцев. – Три часа назад? Тупая сосущая голова! Я просил сообщить мне сразу же!
Дура безмозглая! Годиться только для того, чтобы на коленях стоять. Это единственный её талант.
– Я просто…
– Уволена. Собирай свой манатки. Чтобы завтра же ноги твоей тут не было!
– Но Эдик… Эээдуард Сергеевич, – блеет, глядя на мою перекошенную от гнева морду. Сперва бледнеет, затем в секунду покрывается красными пятнами.
– Новую секретаршу к понедельнику найди, – бросаю Ордовскому, когда спускаемся по ступенькам.
– Будет сделано.
– И не такую безмозглую курицу, как эта.
Покидаем здание. На улице идёт проливной дождь. Затянутое серыми тучами небо громыхает раскатами. Водитель спешно направляется ко мне, на ходу раскрывая зонт.
Чёртова погода! Как будто из Москвы всю эту хренотень привёз.
Сажусь в автомобиль. До посёлка едем в полном молчании. Знаю, что Ордовскому нужно в срочном порядке обсудить со мной дела, но сейчас вообще не могу думать о чём-то, кроме Насти. И он, судя по всему, это прекрасно понимает.
– Приехали, Эдуард Сергеевич, – выдёргивает из мрачных мыслей его голос полчаса спустя.
Замечаю у ворот машину подполковника Бурунова. Пятью минутами позднее его и Полищука находим в смотровой башне охраны. Первый уже сидит за компьютером. Останавливаюсь за его спиной, игнорируя приветствие подчинённых. Взгляд автоматом приклеивается к экрану.
Играет музыка. Если не ошибаюсь, из Лебединого озера. Вокруг темно, но пучок света, направленный на мою Настю, позволяет увидеть то, от чего я в один миг свирепею. Она танцует. Танцует на битых стёклах босыми ногами. Крутит фуэте, морщась от боли.
Отхожу в сторону. Выбрасываю кулак вперёд, впечатывая его в шкаф, и рычу, прикрыв глаза на пару секунд.
Урою. Уничтожу. Выпотрошу. Скормлю червям.
Мрази.
– Эдуард Сергеевич, водички?
– На хер иди, – едва сдерживаюсь, чтобы не разгромить тут всё к дьяволу.
– Эдик, в чём дело? Это Настенька? Это наша Настя?
Мать твою, только её тут не хватало!
– Ты что тут делаешь? – прихватываю жену за локоть и веду на улицу.
Спускаю по лестнице, силком тащу по вымощенной брусчаткой дорожке.
– Я хочу посмотреть! Дай мне посмотреть на нашу дочь! – кричит, сопротивляясь.
– Вернись в дом, Алиса, – не позволяю вырваться.
– Моя девочка. Где она? Где она, Эдик?
– Не выпускать, – приказываю телохранителю Косте.
Ещё не хватало, чтобы она увидела этот проклятый ролик. Итак микроинсульт словила на фоне происходящего.
– Эдик! – слышу, как она рыдает. – Найди её! Найди, прошу!
Возвращаюсь в башню охраны. Бурунов в этот момент уже прячет упакованный диск в свой допотопный, пошарпаный чемодан. Снимает перчатки.
– Вышли все вон, – обращаюсь к присутствующим, и те незамедлительно ретируются.
– Что это за место? – интересуюсь, когда остаёмся вдвоём.
– Эдик, при всём уважении… я не экстрасенс, – закрывает чемодан на клёпки и поднимает на меня взгляд. – Отдам ребятам на экспертизу для детального изучения. Поработают с картинкой, глядишь, получится прояснить детали.
– Это всё, что ты можешь сказать? – выплёвываю яростно.
– Звук наложили уже после. Возможно, в оригинале на записи был слышен голос того, кто снимал видео. Говорю же, моим спецам надо поработать.
Бесит его спокойствие. Если бы не наше знакомство со времён горшка, непременно начистил бы ему харю.
– Сядь, продышись. У меня к тебе есть парочка вопросов.
Отодвигаю стул со скрежетом.
– Скажи, кроме Сердюка и Панфилова ни с кем за последнее время в конфликт не вступал?
– Я уже говорил! – отвечаю с психом.
– А ты поднапрягись и ещё раз хорошенько подумай, Эдик. Потому что эти двое чисты как младенцы.
– Уверен?
– Абсолютно, – кивает он.
Молча перебираю в голове круг знакомых.
– Вспомни еще, не отказал ли кому в помощи. Речь о простых гражданах, обращавшихся к тебе.
– То есть ты всерьёз полагаешь, что мать, требующая компенсацию за сына, погибшего в армии, способна на подобное!
– Сергеич, ну это же, наверняка, не единичный случай, – складывает пальцы вместе.
– Естественно.
– Давай, озвучивай, из последнего.
Из последнего…
– Переселенцы с Ленина ходят скулят день через день.
– Устали ждать. Можно понять их.
– Тренер местной сборной по футболу просил выделить денег, я отказал.
– Не повод.
– Зелёные эти ещё достают…
– Защитники природы?
– Да. Митингуют против вырубки леса. Целое расследование устроили. Куда, кому и через кого я его продаю.
– Это не то, здесь что-то посерьёзнее, – прищуривается, отрицательно качая головой.
– Частный детсад не разрешил открыть.
– Не то.
– Отклонил идею построить ресторан в центральном парке. Предложенная за содействие сумма смехотворна.
Он молчит. Я интенсивно размышляю.
– Закрыл фирму Хомова.
– Такси? – уточняет, делая пометки в блокноте.
– Да.
– Уже что-то. Он этим бизнесом годами кормился.
– Делиться надо уметь.
– Ох и жадный ты, Эдуард Сергеич! А с новым аквапарком что за история?
– Это теперь наш проект.
Бурунов вскидывает бровь.