- -
- 100%
- +
Она встала, умылась, выпила кофе, который был на удивление гораздо хуже того, что она варила клиентам, и поехала на работу. В кофейне было тихо. Утренние посетители уже разошлись, обеденные ещё не пришли, и в зале сидел только мистер Хендрикс — в своей вечной кепке John Deere, с чашкой остывшего кофе и газетой, которую он не читал. Лили кивнула ему, он что-то буркнул в ответ и уставился в окно. Его взгляд был мутным, но внимательным — как у старого кота, который притворяется спящим. Майя уже была за стойкой. Она стояла спиной к залу и протирала кофемашину — теми же дёргаными, слишком быстрыми движениями, что и всегда. Когда она обернулась, Лили заметила, что под глазами у неё залегли тени, а рукава кофты натянуты до самых костяшек, хотя в помещении было тепло.
— Привет, — сказала Лили. — Как ты?
— Нормально. — Майя улыбнулась, но улыбка была натянутая, чтобы не выдать своё настроение.
— А ты как? Эшли написала, что вчера было бурно.— Эшли написала?
— Ну да. Сказала, ты дала пощёчину какому-то придурку и кто-то вступился за тебя. Прямо как в кино.
Лили усмехнулась и начала расставлять чашки. Она пересказала вчерашний вечер в деталях и ей пришлось ещё раз погрузиться в эти неприятные воспоминания. В какой то момент подступила тошнота. Майя слушала, кивая, но её глаза скользили мимо, как будто она смотрела не на Лили, а куда-то сквозь. Один раз она вздрогнула от звука упавшей ложки — резко, всем телом, как человек, который ждёт удара.
— Майя, — сказала Лили тихо.
— Я в порядке. Майя посмотрела на неё быстро, исподлобья, и в этом взгляде было что-то затравленное. Но прежде чем Лили успела сказать что-то ещё, начался выпуск новостей: «И снова тревожные новости из Литчфилда. Полиция подтвердила, что за последние сутки в городе пропали двое мужчин. Тридцатисемилетний Майкл Донован и двадцатидевятилетний Роберт Кэссиди не вернулись домой в ночь с субботы на воскресенье. Родственники обратились в полицию сегодня утром. Следствие пока не связывает эти исчезновения с пропажей двух женщин, о которых сообщалось ранее, однако...»
На экране появились фотографии. На одной — мужчина с трёхдневной щетиной и усталой улыбкой, снятый, кажется, на рыбалке. На второй — парень помоложе, с нагловатым лицом и родинкой на щеке. Лили смотрела на них и чувствовала, как тревога — та самая, что поселилась в ней после бара, — пускает корни глубже. Двое мужчин. До этого — две женщины. Никакой связи, говорит полиция. Но Лили чуяла: что-то происходит в Литчфилде. Что-то, чего она не могла назвать, но могла почувствовать — как чувствуешь приближение грозы по тому, как меняется воздух. Мистер Хендрикс вдруг встал и подошёл к стойке. Его ботинки проскрипели по полу, и звук был неприятный.
— Ещё кофе, — сказал он.
Лили налила ему кофе. Он стоял слишком близко — ближе, чем нужно, и его взгляд скользнул по Майе, задержавшись на секунду. Лили показалось, что в этом взгляде мелькнуло нечто недоброе, но она не могла понять, что именно. Может, ей просто мерещилось. Может, всё это — тревога, недосып, октябрьская серость.
— Слышали про мужиков, которые пропали? — спросил он, помешивая кофе ложечкой так долго, что от звона металла о керамику начала болеть голова.
— Слышали, — сухо сказала Лили.
— Может, оно и к лучшему.
— Что вы имеете в виду?
Он пожал плечами и недобро улыбнулся.
— Одним больше, одним меньше. В нашем городе итак мало работы и слишком много конкуренции. - сказал Хендрикс.
Он развернулся и пошёл обратно к своему столику. Лили смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри поднимается волна тошноты. От его взгляда. От того, как он посмотрел на Майю. Как на вещь, которую можно оценить и, может быть, когда-нибудь присвоить.Она перевела взгляд на подругу. Майя стояла, вцепившись в край стойки, и лицо у неё было белое, как молоко.
— Майя, ты в порядке?
— Я отойду на минуту — еле шевеля губами ответила она.
Майя ушла в подсобку и вернулась только через десять минут, с красными глазами, но спокойным лицом. Лили не стала спрашивать. Она знала: когда человек готов — он скажет сам. А когда не готов — любые вопросы только загонят его глубже.
Смена тянулась как жвачка, прилипшая к подошве. Посетители приходили и уходили — знакомые люди, обычные заказы. Мистер Хендрикс просидел до четырёх, потом ушёл, бросив на стойку мятые купюры без чаевых. Лили выдохнула, когда за ним закрылась дверь.Ближе к десяти вечера посетителей почти не осталось. Майя мыла посуду в подсобке. Лили стояла за стойкой и смотрела на дождь, который опять зарядил снаружи — мелкий, настырный, бесконечный. В витринном стекле отражался пустой зал: столики, стулья, муляж кекса, который предыдущий владелец зачем-то поставил у входа. И тут дверь открылась.
В зал вошла девушка.Лили сразу отметила, что она выглядела необычно для Литчфилда. Слишком утончённое и изящное лицо. Она была стройная, высокая, в тёмно-сером пальто, которое сидело на ней с какой-то старомодной элегантностью. Светло-золотистые волосы падали на плечи мягкими волнами — довольно длинные и ухоженные для девушки, которая просто зашла выпить кофе поздно вечером в маленьком городке. Лицо миловидное, почти ангельское: мягкая линия подбородка, аккуратный нос, губы, подчеркнутые бледно-розовой помадой. Но главное — глаза. Большие, красивые, янтарные как мёд, как виски, как осенний лист на просвет.
Она оглядела пустой зал — взгляд задержался на макете кекса, на кривых стульях, на выцветших обоях — и села за столик в углу, тот самый, где днём сидел Хендрикс. Движения у неё были плавные, но точные. Так двигаются люди, которые никогда не делают лишних жестов. Лили подошла.— Добрый вечер. Что будете заказывать?
— Двойной американо, пожалуйста. Голос у неё был мягкий, но не тёплый. Как бархат, который долго лежал в холодной комнате.
— Двойной? В десять вечера?— удивлённо выкинула брови Лили.
Девушка улыбнулась, вежливо, но без усилия. Улыбка не затронула глаз.
— У меня долгая ночь впереди.
Лили учтиво улыбнулась в ответ и не стала задавать лишних вопросов. В конце концов, кофейня существовала для того, чтобы продавать кофе, а не для того, чтобы судить клиентов за их кофеиновые привычки. Она сварила американо и принесла его к столику.
— Вы приехали в гости? — спросила она, ставя чашку на стол.
— Я много путешествую, в основном, одна— сказала девушка и поднесла чашку к лицу, чтобы вдохнуть аромат свежего кофе.
— И вас занесло в Литчфилд? Обычно сюда не ездят туристы. Слишком серый и скучный город для этих целей.
— Случайность, — сказала девушка, и в том, как она это произнесла, Лили услышала лёгкую иронию.
— Я хотела посмотреть на Средний Запад. Говорят, здесь красивая осень.
— Красивая, — согласилась Лили. — Только в этом году она какая-то серая. Обычно листья ярче.
— Мне нравится серая. В сером больше правды.
Лили не нашлась, что ответить. Девушка поднесла чашку к губам, сделала глоток — и чуть заметно улыбнулась.
— Хороший кофе. Крепкий. Спасибо.
— Сама варила, по фирменному рецепту.
— Я чувствую.
Между ними повисла пауза. Лили вдруг осознала, что стоит у столика дольше, чем обычно стоит официантка, и сделала шаг назад.
— Если что-то понадобится — я за стойкой.
— Спасибо, — повторила девушка. — Мне ничего не нужно. Только кофе.
Лили вернулась за стойку. Майя вышла из подсобки, вытирая руки полотенцем, и кивнула в сторону посетительницы.
— Кто это?
— Проездом. Заказала двойной американо в десять вечера.
— Ночная птица.
— Похоже на то.
Лили повернулась, чтобы убрать чашки в шкаф, и тут что-то изменилось. Сначала она не поняла, что именно. Просто мир поплыл, как будто кто-то выкрутил резкость на минимум. Голова стала тяжёлой, в висках застучало, и перед глазами поплыли тёмные точки. Она схватилась за край стойки.
— Лил? —Голос Майи донёсся как сквозь вату. — Ты в порядке? Ты побледнела.
Лили сглотнула. Во рту был странный привкус — металлический, как будто она лизнула батарейку.
— Что-то голова закружилась. Наверное, устала.
— Ты вчера перенервничала. Лучше иди домой. Я сама закрою.
— Но ещё полчаса
— Ничего. Иди. Я справлюсь.
Лили хотела возразить, но тело отказывалось подчиняться. Ноги были ватные, руки как чужие. Она кивнула, сняла фартук и пошла в подсобку за курткой. Проходя мимо столика в углу, она бросила взгляд — и замерла. Столик был пуст. Чашка стояла на месте, аккуратно поставленная на блюдце, но девушки не было. Как будто она просто исчезла, растворилась, пока она отворачивалась. Лили выглянула на улицу — никого. Только дождь, жёлтый свет фонарей, и мокрый асфальт, блестящий в темноте. Она на секунду забеспокоилась, но быстро переключилась. У неё не было сил. Она вызвала такси, села в машину и поехала домой, глядя в окно на проплывающие улицы и думая о том, что тревога, поселившаяся в ней после вчерашнего дня, теперь свила себе гнездо у нее в душе.
Дома она приняла душ — горячую воду, почти обжигающую, чтобы смыть с себя этот странный привкус и эту слабость. Стоя под струями, она думала о недавних событиях; о Дэриле, о незнакомце с ледяными глазами, о мистере Хендриксе и его взгляде на Майю, о девушке с янтарными глазами, которая исчезла, как дым, и о том, что Литчфилд — её тихий и безопасный город, больше не казался ей таким. Она легла в постель, даже не включив телевизор. Обычно она засыпала под болтовню ведущих реалити-шоу — чужие голоса успокаивали, как шум дождя. Но сегодня ей нужна была тишина. Полная. Абсолютная. Информационный шум итак негативно повлиял на психику. Нужен настоящий отдых. Сон пришёл тяжёлый, без сновидений. Или она просто их не запомнила.
Утро ударило молотком по вискам.Лили открыла глаза и сразу ощутила тяжесть. Тело было как чужое: тяжёлое, неповоротливое, налитое свинцовой усталостью. Она села на кровати, и комната качнулась — не сильно, но достаточно, чтобы она схватилась за край матраса. В голове звенело, как будто внутри черепа кто-то оставил включённый телевизор на пустом канале — белый шум, помехи, ничего.Она потянулась за телефоном. Десятьть утра. Она проспала. Смена через час.Она набрала Майю. Гудки шли долго, один за другим, и каждый был как шаг в пустую комнату. Никто не ответил. Она сбросила и написала сообщение: «Привет, что-то мне совсем плохо. Можешь меня подменить сегодня?»Минута. Две. Пять.Сообщение не прочитано.Лили нахмурилась и позвонила снова. Гудки, гудки, гудки. Голос автоответчика — бодрый, стандартный: «Абонент недоступен. Оставьте сообщение после сигнала»
.— Майя, это Лили. Перезвони, пожалуйста. Я волнуюсь.
Волнение было не абстрактным. Оно имело форму и вес — как камень, который кто-то положил ей в желудок. Она вспомнила лицо Майи вчера: затравленное, бледное. Вспомнила, как та вздрогнула от звука упавшей ложки. Вспомнила синяки на её запястьях и то, как она одёрнула рукав. Лили подумала о том, что должна была уделить этому больше внимания, а потом вспомнила, что вчера чувствовала себя также паршиво как и сегодня.
Она оделась быстро, почти не глядя на себя в зеркало. Джинсы, свитер, куртка. Волосы собрала в хвост, не расчёсывая. Завтракать не стала — не было времени, да и аппетит пропал напрочь.Такси пришлось ждать пятнадцать минут. В эти минуты Лили мерила шагами тротуар у дома, глядя на серое небо и мокрые листья, облепившие асфальт. В голове крутилось одно и то же: «Перезвони. Пожалуйста, перезвони».Когда машина свернула на Третью улицу, Лили почувствовала запах. Запах беды. Она не могла объяснить, что это значит, но знала его. Так пахнет воздух перед грозой. Так пахнет тишина в доме, где что-то случилось.
Кофейня «У Джун» появилась из-за поворота — и Лили похолодела. Жёлтая лента. Она опоясывала весь фасад здания, от двери до угла, натянутая между столбиками, которые кто-то вбил в спешке. Полицейские машины — две, нет, три — стояли у входа, и их мигалки заливали улицу красно-синим цветом. Толпа зевак — человек двадцать, не меньше — стояла на другой стороне, прижимая к груди бумажные стаканчики с кофе из соседней закусочной и перешёптываясь. Литчфилд ещё не привык к зрелищам такого масштаба.
Лили выскочила из такси, не закрыв дверь, и побежала к ленте. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
— Туда нельзя, мэм, — сказал полицейский у входа. Молодой, с прыщавым лицом и слишком серьёзными для его возраста глазами.
— Я здесь работаю. Что случилось? Где Майя?
— Вы знаете Майю?
— Я здесь работаю! — повторила она, и голос сорвался почти на крик. — Мы с ней вчера закрывались! Что случилось?!
Полицейский замешкался и обернулся, ища взглядом кого-то старшего. Из дверей кофейни вышел мужчина в штатском — немолодой, с уставшим лицом и глазами, которые, казалось, видели слишком много, чтобы чему-то удивляться.— Вы коллега Майи? — спросил он.
— Да. Лили. Лили Мартин. Мы работаем вместе. Она не отвечает на звонки. Что с ней?Лили очень боялась услышать ответ, но неизвестность пугала ее ещё больше.
Он посмотрел на неё тем особым взглядом, каким полицейские смотрят на людей перед тем, как сообщить что-то плохое. Лили знала этот взгляд. Она видела его в кино, в сериалах, в новостях. Она никогда не думала, что он будет направлен на неё.— Майя Харрис пропала, — сказал он. — Сегодня утром её муж пришёл домой и обнаружил, что дверь открыта, а её нет. На работе она не появилась. Мы проверяем камеры, опрашиваем свидетелей. Вы были последней, кто её видел?
Лили не ответила. Она не могла. Звуки исчезли — уличный шум, голоса, мигалки. Всё это схлопнулось в одну точку, и осталось только слово, которое повторялось и повторялось в голове, как заевшая пластинка: пропала, пропала, пропала. Она стояла на тротуаре перед кофейней, вцепившись в жёлтую ленту, и смотрела на дверь, через которую они с Майей выходили вчера вечером. Дверь была приоткрыта. За ней — пустота.И в этой пустоте, где-то на границе сознания, мелькнуло лицо девушки с янтарными глазами. Двойной американо. «У меня долгая ночь впереди».Лили не знала, связаны ли эти вещи. Она вообще ничего не знала. Но тревога внутри теперь расправила крылья и билась о рёбра, как птица в клетке.
Глава 4
Яркий солнечный свет залил всю спальню. Утро выдалось, на удивление, теплым. Такая погода казалась неуместной, в связи с произошедшим. Воздух в комнате был плотным. Напряжение витало в воздухе, не давая вдохнуть полной грудью. Лили с трудом поднялась с постели. Голова болела как с похмелья. Не без труда она добралась до ванной. Из зеркала на нее смотрело опухшее и заплаканное лицо. Глаза были красные. Она рыдала в подушку всю ночь, занимаясь самобичеванием и прокруткой самых жутких сценариев, на которые только было способно ее сознание. Потребовалось довольно много времени, чтобы привести себя хоть в какой-то порядок.
Полицейский участок Литчфилда располагался в здании, которое когда-то было почтой. На фасаде до сих пор висела выцветшая табличка с орлом, и он смотрел на посетителей с таким выражением, будто сам не верил, что дожил до таких времён.
Внутри пахло старым линолеумом, растворимым кофе и чем-то ещё — может, бумажной пылью, может, страхом. Страх вообще имеет запах, и в полицейских участках он въедается в стены, как сигаретный дым в обивку дешёвого мотеля.
Лили сидела в комнате для допросов уже двадцать минут. Комната была маленькая, квадратная, выкрашенная в серо-бежевый цвет. Максимально отталкивающий. Вероятно, для большего психологического эффекта, ибо долго находиться в такой комнате просто невозможно. Стол, три стула, на стене — часы, которые громко отсчитывали минуты. Тик. Так. Тик. Так. Время тянулось как жвачка, прилипшая к подошве. На столе стоял стакан с водой. Лили не притронулась к нему. Вода была тёплая, с радужной плёнкой на поверхности — такое бывает, когда воду наливают в пластик и оставляют стоять слишком долго.
Дверь открылась. Вошёл тот самый мужчина в штатском, которого она видела вчера — детектив, и она наконец разглядела его как следует. Мужчина лет пятидесяти, может, чуть старше. Лицо — как карта жизни: морщины-тревоги, шрам над бровью — то ли авария, то ли драка, то ли просто неудачное падение в гололёд. Глаза серые, как февральское небо над Миннесотой. Он представился как детектив Ковальски, извинился за опоздание и сел напротив, положив на стол папку.
— Мисс Мартин, — сказал он — Спасибо, что пришли. Я понимаю, это трудный день.
Лили кивнула. Голос не шёл. В горле стоял ком, который она не могла ни проглотить, ни выплакать.
— Я задам вам несколько вопросов о Майе Харрис. О том, что вы видели. Постарайтесь вспомнить всё. Даже то, что кажется неважным.
Лили снова кивнула. Она расскажет. Она постарается. Хотя в данную минуту ей это кажется почти невозможным
Допрос длился час или больше. Время в комнате без окон течёт иначе — то растягивается как жвачка, то сжимается в точку. Ковальски задавал вопросы тихо, методично, без нажима. Он был из тех, кого называют "добрый коп". Ждёт, когда ты сам скажешь больше, чем собирался.
— Майя говорила о муже?
— Нет. То есть не прямо.
— Может вы замечали какие то детали или намеки в ее словах? Вам ничего не казалось странным в ее поведении?
— Она вздрагивала. От громких звуков. От неожиданных движений. Я видела синяки. На запястьях. Она одёргивала рукава.
Ковальски записал что-то в блокнот. Его лицо не изменилось, но Лили заметила, как побелели костяшки пальцев, держащих ручку.
— Почему она не заявляла?
— Я не знаю. Она не говорила. Я спрашивала — вернее, пыталась, — но она закрывалась. Говорила: «Всё нормально». Знаете, как говорят, когда всё совсем не нормально? — Лили невольно поежилась. Ее бросало в жар от мысли, что она могла не допустить этого, но ничего не сделала.
Ковальски кивнул. Потом он рассказал ей то, что знал сам. Камеры видеонаблюдения — в кофейне их было две, одна над стойкой, другая над входом. На записи было видно: Лили уходит, вызывает такси, трёт виски, как человек, у которого внезапно разболелась голова. Майя машет ей рукой. Потом Майя закрывает кассу, выключает свет в подсобке, надевает куртку. Идёт к двери. И тут — замирает. Поворачивает голову. Как будто кто-то её окликнул. За кадром. За дверью. Она улыбается — не испуганно, скорее удивлённо, — выходит на улицу, даже не закрыв дверь до конца. Как будто вышла на минуту. Как будто кто-то знакомый позвал её, и она не подумала, что уходить без ключей — плохая идея. На этом запись заканчивалась. Дальше — только пустой тротуар, дождь, жёлтый свет фонарей. И дверь, которая медленно открывается от ветра.
— Мы обыскали дом, — сказал Ковальски. — Нашли следы крови на одежде мужа. Это её кровь. Группа совпадает. Он утверждает, что это старая ссора, что она сама порезалась, когда готовила. Но мы задержали его для выяснения.
Лили посмотрела на свои руки. Руки дрожали. Она сжала их в кулак, но дрожь не прошла.
— Вы знали, что он её бил? — спросил Ковальски тихо.
— Я догадывалась.
— Почему не сообщили?
И вот тут Лили подняла глаза. В них стояли слёзы — злые, горячие, они жгли веки, но она не давала им пролиться.
— Потому что она просила не сообщать. Потому что я думала — она сама решит, когда будет готова. Потому что я боялась, что если я вмешаюсь, он сделает хуже. Я думала, у меня есть время....
Ковальски закрыл блокнот. Сказал какие то дежурные фразы и отправил заплаканную девушку домой. Допрос дался ей слишком тяжело.
Лили вышла из участка в холодный октябрьский день. Воздух был холодный и влажный — такой воздух бывает только осенью на Среднем Западе. Он пах прелыми листьями, выхлопными газами и близким снегом. Она остановилась на ступеньках, прислонилась к перилам и впервые за час глубоко вдохнула. Телефон в руке был тёплый. Она набрала номер матери. Гудок. Второй. Третий. И потом — родной голос, чуть встревоженный, как всегда в последнее время:
— Лили? Что случилось?
— Мам — Голос сорвался. Она не планировала плакать, но слёзы потекли сами. — Мам, Майя пропала. Моя Майя. Из кофейни. Её муж... там кровь... я только что из участка.
Мать ахнула. На заднем плане отец что-то спрашивал — Лили слышала его голос, низкий, встревоженный: «Что? Что с Лили?» — и от этого заботливого рокота стало чуть легче. Совсем чуть-чуть — как будто кто-то накинул одеяло на плечи в холодной комнате.
— Мы приедем, — сказала мать. — Мы прямо сейчас выезжаем!
— Нет, не надо. Я сама. Я на выходные приеду. Просто просто поговори со мной. Скажи что-нибудь. Что угодно.
И она говорила. О соседях — миссис Гейбл, у которой опять сбежал кот, и она расклеила объявления по всему кварталу; о том, что отец наконец починил водосток; о том, что в супермаркете подняли цены на яйца; о погоде; о чём угодно. Лили слушала, закрыв глаза, и голос матери был как якорь — он держал её здесь, в этом мире, не давал уплыть в ледянящую реальность.
Вечером пришла Эшли. Она не звонила заранее — просто появилась на пороге с бутылкой виски в одной руке и пакетом китайской еды в другой. Рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Серые глаза смотрели встревоженно, но она старалась держаться бодро, ради Лили.
— Я не знаю, что положено приносить в таких случаях, — сказала она, проходя в квартиру и ставя бутылку на стол.
— Но мой папа всегда говорил: если не знаешь, что делать, принеси виски.
— Твой папа — мудрый человек.
— Мой папа — алкоголик, но да, местами мудрый.
Они сели на диван. Тот самый диван, где Лили три дня назад, но теперь это казалось другой эпохой — смотрела реалити-шоу про ремонт и спорила с Эшли про серую и бежевую плитку. Сейчас телевизор работал без звука, и на экране мелькали кадры местных новостей. Лили налила виски в две стакана и они выпили молча, глядя на экран. А потом там появилась фотография Майи. Это была та самая фотография, которую Лили сделала в прошлом году на корпоративной вечеринке: Майя смеялась, её волосы были распущены, и она выглядела счастливой. По-настоящему счастливой, не так, как в последние месяцы, когда её улыбка была едва заметной. Теперь эта фотография стала официальной. Фотографией пропавшего человека. Лили смотрела на экран, и солёные слёзы текли по её лицу. Она не вытирала их.
— Я должна была что-то сделать, — сказала она. Её голос был тихим, как шёпот в пустой церкви. — Я видела синяки. Я слышала, как она говорит «всё нормально» таким голосом, каким говорят люди, у которых всё не нормально. И я ничего не сделала.
Эшли обняла её — крепко, до хруста.
— Ты не виновата. Слышишь? Ты не виновата. Ты предлагала помощь. Она не взяла. Это её выбор. Ты не можешь спасти того, кто не хочет быть спасённым.
— Может, я плохо предлагала.
— Может. А может, она была слишком напугана, чтобы согласиться. Мы не знаем. Мы никогда не узнаем. Но ты не чёртов экстрасенс, Лил. Ты просто человек.
Они сидели так долго. Виски кончился, китайская еда остыла. За окном снова зашуршал дождь — всё тот же бесконечный октябрьский дождь, который делает унылыми и без того мрачные дни.
Время странно тянулось и сливалось в одну единую линию. Минуты, часы, дни, недели. Лили просыпалась, смотрела в потолок и думала: зачем вставать? Но она вставала. Пила кофе, который не чувствовала на вкус. Принимала душ, который не смывал ощущение тяжести. Ходила по квартире, касаясь вещей, как будто они могли исчезнуть, если она отвернётся.
Хозяин кофейни — его звали Фрэнк Олсен, лысеющий мужчина с вечно испуганными глазами бассет-хаунда — звонил каждый день. Кофейня закрыта. Жёлтая лента всё ещё висит. Полиция всё ещё работает. Когда откроемся? Бог знает. И Лили слышала в его голосе не только тревогу о бизнесе, но и что-то человеческое — он знал Майю пять лет, она пекла ему пирог на день рождения, она была не просто сотрудницей.
Через неделю после исчезновения жёлтую ленту сняли, дверь открыли, и Лили снова надела фартук и встала за стойку. Это было странно — как надевать старую одежду, из которой вырос. Вроде всё то же самое, но жмёт в плечах. В тот день в «У Джун» пришло много народу. Литчфилд — маленький город, и в нём работал старый, как мир, механизм: когда случалась беда, все приходили. Не чтобы помочь — чтобы посмотреть. Чтобы узнать подробности. Чтобы постоять рядом с трагедией и почувствовать себя живыми. Лили знала это и не осуждала. Люди так устроены. Она сама была такой же. Миссис Гейбл, та самая соседка, у которой вечно сбегал кот, принесла домашний пирог с вишней и сказала: «Бедная девочка, я молюсь за неё каждую ночь». Мистер Томпсон из хозяйственного магазина долго тряс Лили руку и спрашивал, нет ли новостей. Две девушки из местной школы — Лили даже не знала их имён — оставили на стойке букет хризантем и быстро ушли, как будто стеснялись собственного сочувствия. И среди всей этой толпы Лили заметила её не сразу, а когда заметила, внутри что-то дёрнулось: сидела она. Девушка с янтарными глазами. Та самая, которая исчезла в тот вечер. Снова за тем же столиком в углу, с чашкой двойного американо. Как будто ничего не случилось. Как будто мир не рухнул. На этот раз Лили подошла к ней сама.