Шестерня и Призрак

Частьпервая. Шестерня

Глава первая.

Башня Архивов пахла пылью, старым железом и чужими ошибками. Запах этот был плотным, слоистым — как хороший табак, который курил дед. Верхний слой: сухая пыль, та, что скапливается на корешках книг, которые не открывали десятилетиями. Ниже: горячее масло ламп, разогретых до такого состояния, что они начинали попахивать гарью. Ещё ниже: металл — не ржавый, а просто старый, уставший, впитавший в себя тысячи прикосновений. И в самой глубине, почти неуловимый: запах плесени, которая росла где-то на нижних ярусах, в темноте, куда не заглядывали даже уборщики. Ева любила этот запах. Он был запахом её детства. Когда она была маленькой — лет шести или семи, — дед приводил её сюда по выходным. Гильдия не разрешала посторонним находиться в Архивах, но для Прокла Шеффера делали исключение. «Моя внучка тише мыши, — говорил он начальнику караула, подмигивая Еве. — И полезнее трёх взрослых архивариусов. Вы ещё спасибо мне скажете». Начальник караула качал головой, но пропускал. И Ева шла за дедом по бесконечным коридорам, вдыхая этот самый запах и чувствуя себя частью чего-то огромного, древнего, важного. Дед тогда работал старшим архивариусом. Его кабинет находился на третьем ярусе, в южной галерее, и оттуда открывался вид на весь Фарос: ярусы жилых кварталов, спускающиеся террасами к реке; трубы заводов, извергающие дым; переплетение мостов и трубопроводов, похожее на кровеносную систему гигантского стального зверя. Ева часами сидела на подоконнике, болтала ногами и слушала, как дед рассказывает о своей работе. Он говорил:

«Архив — это не просто склад бумаг, внучка. Архив — это память мира. Всё, что люди придумали, всё, что построили, всё, в чём ошиблись, — всё здесь. Если ты хочешь понять, как устроен мир, — читай архивы. Если ты хочешь понять, как устроены люди, — читай архивы. Если ты хочешь понять, как устроена ты сама, — читай архивы. Только учти: правду там найти труднее, чем иголку в стоге сена. Потому что люди врут. Даже когда пишут отчёты для Гильдии — врут. Приукрашивают. Недоговаривают. И настоящий архивариус должен уметь читать между строк».

Маленькая Ева не очень понимала, что значит «читать между строк», но запоминала. Она вообще всё запоминала — это было её даром и её проклятием. Дед заметил это, когда ей было четыре года: она пересказала ему сказку, которую он рассказывал месяц назад, слово в слово, со всеми интонациями и паузами. Дед тогда замолчал на минуту, потом снял очки, протёр их и сказал: —Ну, внучка, с такой памятью тебе прямая дорога в Архивы. Будешь ходячей картотекой.

И рассмеялся. Но в его смехе Ева уловила странную нотку — не радость, не гордость, а скорее беспокойство. Будто он знал что-то, чего не говорил. Сейчас, двадцать лет спустя, Ева поняла, что он действительно знал. Знал, что её память — это не просто особенность, а инструмент. Оружие. Или ключ. Но тогда, в детстве, она просто радовалась, что может удивлять деда. Она сидела за столом, который достался ей от предшественника — некоего Филиппа Кроу, которого полгода назад повысили до старшего архивариуса Восточного крыла. Стол был старым, массивным, весь в царапинах. Столешница, когда-то покрытая лаком, протёрлась в том месте, где поколения писарей клали запястье, выводя описи. Слева зияла выбоина — след от упавшего парового пресса (Ева знала эту историю: пресс уронил практикант в год 187-й по Остыванию, его, разумеется, выгнали). Правая ножка была подложена кирпичом — не простым, а с клеймом «Кирпичный заводъ братьевъ Грюмъ, годъ 173-й». Она помнила это клеймо в мельчайших деталях: литейщик явно страдал от похмелья, потому что буква «ю» ушла вниз, а хвостик «ъ» получился длиннее обычного. Ева могла бы нарисовать этот кирпич по памяти с закрытыми глазами, воспроизведя все неровности обжига. Очки съезжали на кончик носа. Она поправила их привычным жестом — указательным пальцем подтолкнула дужку вверх, туда, где на стали была выгравирована крошечная шестерёнка. Дед когда-то сказал, что эти очки — особенные. Что линзы сделаны из стекла, которое он сам выплавлял в подвальной печи, добавив в массу что-то, что «поможет глазам видеть правду». Ева не знала, правда ли это, но очки действительно были необычными: сквозь них мир выглядел чуть более чётким, чем без них, даже если линзы были грязными. А сейчас они были грязными — Ева не протирала их с утра, потому что с утра рылась в старых описях, и руки у неё были в пыли.

За окном клубился смог. Фарос — столица Рационалии, государства, построенного на принципах разума, порядка и паровой тяги, — никогда не видел чистого неба. Даже в самый солнечный день город окутывала дымка, а в пасмурные дни казалось, что живёшь на дне грязного аквариума. Солнце — вечное, тусклое, как старая масляная лампа — едва пробивалось сквозь завесу. Ева смотрела на него и думала, что мир устроен неправильно. Должен быть свет. Должно быть тепло. А вместо этого — смог, гарь и бесконечные отчёты. — Ева! Голос Мюллера прозвучал как удар гонга.

Она вздрогнула и обернулась. Старший хранитель Архивов стоял в дверях, заполняя проём своей массивной фигурой. Эрнст Мюллер был человеком, которого природа создала, кажется, специально для того, чтобы пугать подчинённых. Ростом он был невысок, но ширина плеч и бочкообразная грудная клетка делали его похожим на шкаф. Усы, предмет его особой гордости, свисали ниже подбородка и были такого густого пепельного цвета, что в них, по слухам, действительно можно было спрятать угольный брикет. Ева однажды, ещё в первый год работы, имела неосторожность спросить его об этом. Мюллер посмотрел на неё долгим взглядом и ответил: «Не брикет, госпожа Шеффер. Два брикета. По одному на каждый ус». И ушёл. Она до сих пор не знала, шутил он или нет.

— Ты опять пялишься в окно, — сказал Мюллер, подходя ближе. Половицы жалобно скрипели под его весом. — Четвёртый раз за утро. Я считал.

— Я думаю, — ответила Ева, не отводя взгляда от мутного стекла.

— Думать будешь дома. А здесь — работа. — Он остановился у её стола и положил на стопку бумаг тяжёлую ладонь.

Ладонь была покрыта чернильными пятнами — Мюллер, несмотря на свою кажущуюся грубость, был дотошным служакой и лично проверял каждую опись.

— Восьмой сектор, опись двадцать три. Говорят, там проплешина. Разберись. У Евы внутри что-то щёлкнуло. Не сердце — сердце как раз забилось быстрее, — а та часть сознания, которая отвечала за мгновенный анализ информации. Восьмой сектор. Опись двадцать три. Серия «Эпсилон-7». Она помнила эту серию. Закрытые дела, признанные «еретическими» после указа об Искоренении Пережитков. Доступ к ним имели только старшие архивариусы и инспекторы Схемы. А она, младший помощник, не имела права даже приближаться к этим полкам.

— Какая проплешина? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. Не получилось. Голос дрогнул — едва заметно, на долю тона, но Мюллер, при всей своей внешней неповоротливости, был наблюдателен. Его маленькие глазки прищурились.

— Пустая полка, — сказал он медленно, смакуя слова, как человек, который знает больше, чем говорит. — Я послал туда Филиппа. Того самого, что раньше сидел за твоим столом. Парень вернулся белый как свечной воск. Трясся так, что пришлось отпаивать его горячим чаем. Говорит, будто кто-то вынул портфель, а замок висит целый. Не взломан — целый. Висит, как висел, только за ним — пустота. — Он помолчал. — Я, конечно, понимаю, что Восьмой сектор — место странное. Там старые стены, сквозняки, крысы. Но портфель не мог испариться сам собой. Кто-то его взял. И я хочу знать, кто. Ева молчала. Мюллер смотрел на неё в упор. В воздухе повисло напряжение. — Ты что-то знаешь, — сказал он наконец. — По лицу вижу.

— Я ничего не знаю, — ответила она.

И это было почти правдой. Она действительно не знала, кто взял портфель. Но догадывалась. И эти догадки были такими опасными, что она не могла произнести их вслух.

— Ну-ну, — Мюллер фыркнул. — Иди. Но не копайся. У нас в четыре проверка из Центрального Бюро Схемы. Если они увидят беспорядок в Восьмом секторе, нам обоим не поздоровится. Мне — потому что я старший хранитель. Тебе — потому что ты внучка Прокла. А к Проклу у Бюро... особое отношение.

Он развернулся и вышел, оставив после себя запах угольного мыла и лёгкое облачко пыли, поднятое его шагами. Ева сидела неподвижно, чувствуя, как в голове с бешеной скоростью вращаются шестерёнки мыслей.

Восьмой сектор. Серия «Эпсилон-7». Она знала эту полку. Вчера, поздно вечером, когда все архивариусы разошлись по домам, а Мюллер заперся в своём кабинете (она слышала звон стекла — он доставал бутылку, которую прятал в сейфе за старыми чертежами, и Ева делала вид, что не знает об этом), она пробиралась в закрытый фонд. Искала схему парового преобразователя для своего личного проекта — дерзкого, крамольного, совершенно захватывающего. Дома, в дедовом подвале, она третий месяц пыталась собрать устройство, которое могло бы черпать энергию не из угля и не из пара, а из чего-то иного. Из того, что старые книги называли «остаточной магией». И тогда, роясь в описях при свете потайного фонаря, она наткнулась на запись: «Полка 8/23/07. Портфель инженера Арата. Поступление: год 192-й по Остыванию. Статус: изъято из общего доступа. Причина: ересь первой степени». Арат. Это имя звучало для неё как колокол. Дед рассказывал о нём — шёпотом, по ночам, когда они сидели в мастерской, и ей полагалось спать, но она не спала, потому что истории деда были интереснее любых снов.

Арат был легендарным инженером, гением, еретиком, безумцем – называли его по-разному, но сходились в одном: он жил задолго до Остывания Магии, почти четыреста лет назад, и пытался повернуть историю вспять. Пытался вернуть то, что мир потерял. Говорили, что он создал устройство, способное открыть проход между миром механики и миром магии. Говорили, что за это его казнили — сожгли на площади, а пепел развеяли над рекой. Говорили, что он не умер, а спрятался где-то, замуровав себя в собственной Башне. Тогда, при свете фонаря, Ева только вздохнула и пошла дальше.

Ну, портфель. Ну, Арат. Мало ли в Архивах хранится старых бумаг? Но сейчас, после слов Мюллера, всё выглядело иначе. Портфель исчез. Замок цел. Филипп вернулся белый от страха. И проверка из Бюро Схемы — именно сегодня. Совпадений не бывает. Дед учил её этому.

«Если тебе кажется, что события складываются в цепочку, — говорил он, — значит, так оно и есть. В механике нет случайностей, внучка. В жизни — тоже. Просто в жизни цепочки сложнее, и не всегда видно, где причина, а где следствие».

Ева встала. Кирпич под ножкой стола жалобно скрипнул — ей показалось, или звук был похож на предостерегающий стон? Она поправила очки, одёрнула сюртук и вышла в коридор.

Коридоры Архивов были узкими, как капилляры. Дед говорил:

—Архив — это живой организм. У него есть сердце — центральное хранилище. Есть лёгкие — вентиляционные шахты. Есть артерии — главные галереи. И есть капилляры — коридоры восьмого и ниже уровней, куда никто не ходит, но без которых система не дышит.

Ева знала этот организм наизусть. Она провела здесь три года — и ещё много лет в детстве, когда дед водил её по тайным ходам, показывая то, что не видели даже старшие архивариусы.

—Здесь, внучка, — говорил он, открывая неприметную дверцу за гобеленом с изображением Первого Парового Совета, — запасной выход. Если случится пожар — беги сюда. А здесь, — он отодвигал панель в стене, — старый дренажный колодец. Если за тобой погоня — прыгай, не раздумывая. Внизу мягкая земля, не убьёшься.

Маленькая Ева слушала и запоминала. Она не знала, зачем дед учит её прятаться и убегать. Теперь, спустя восемнадцать лет после его исчезновения, она начинала понимать. Она шла быстро, почти бесшумно — кожаные подошвы форменных ботинок мягко ступали по каменным плитам. Лампы на стенах шипели, то загораясь, то угасая.

В Архивах экономили масло, и освещение работало по хитрой системе, изобретённой ещё при деде: лампы загорались там, где проходил человек, и гасли через минуту после того, как он сворачивал. За спиной Евы коридор медленно погружался в темноту. Шестой поворот — налево. Здесь пахло старой бумагой и чуть-чуть — мышами. Восьмой — направо. Здесь было холоднее, и из вентиляционной решётки тянуло сквозняком. Четырнадцатый — вниз по лестнице, три пролёта, ступени стоптаны тысячами ног. Ева считала повороты машинально, погружённая в свои мысли. Восьмой сектор располагался в той части Башни, куда редко заходили даже старшие архивариусы. Здесь было темнее, чем в главных галереях — лампы горели через одну. Пахло не только пылью, но и плесенью: где-то протекала труба, и Гильдия который год не могла найти место протечки. Пахло забытыми чертежами, старыми тайнами и чем-то ещё — сладким, приторным, как от дедовских свечей. Ева нахмурилась. Этот запах был ей незнаком — и одновременно смутно знаком, как будто она слышала его в детстве, но не могла вспомнить где. Полка 8/23/07 находилась в самом конце сектора, за рядом старых картотечных шкафов. Ева подошла к ней и остановилась. Мюллер не преувеличивал. Полка была пуста. Но пуста не так, как бывает, когда коробку вынимают, оставляя слой пыли по контуру, — нет, она была пуста идеально, как будто её вытерли тщательно и с умыслом. Ни пылинки, ни соринки. Только голое дерево, потемневшее от времени, с чуть заметными следами от стоявшего здесь десятилетиями портфеля. Дужка замка висела на месте. Латунная, тусклая, с печатью Бюро Схемы — перекрещенные молот и шестерня в круге. Ева потрогала её пальцем. Замок был заперт – дужка захлопнута, но ключ торчал в скважине, повёрнутый на пол-оборота. «Странно, – подумала Ева. – Ключ оставили специально, чтобы показать: замок не взламывали. Свой открыл, вынул портфель, а потом запер пустую дужку». Она потянула ключ на себя – он вышел легко. Замок щёлкнул, раскрылся. Но портфеля не было. «Эгида-4», определила она. Замок второго класса защиты, почти невозможно взломать без специального инструмента. И тем не менее портфель исчез. Ева прищурилась. Её глаза за толстыми линзами дедовых очков скользили по полке, выхватывая детали, которые не заметил бы обычный человек. Она опустилась на корточки, провела пальцем по дереву. Пыли не было. Вообще. Но на соседней полке, чуть ниже уровня пояса, она увидела то, что искала. Царапина. Длинная, неглубокая — металлом о дерево. Свежая. Ворсинки на зазубрине лежали в одном направлении — будто что-то тащили торопливо, но старательно, чтобы не повредить. Ева наклонилась ближе, почти касаясь носом стеллажа. От царапины пахло — едва уловимо, но она почувствовала. Кожа. Машинное масло. И что-то ещё — тот самый сладковатый запах, который она ощутила, войдя в сектор.

— Перчатка, — прошептала она. — Кожаная, со стальной окантовкой по краю манжеты. Такие носят только... Инспекторы Схемы.

Те самые люди, которые имели право входить в любой архив, в любое хранилище, в любое время суток. Которые искали ересь. Которые выносили приговоры за «непорядок». Которые восемнадцать лет назад пришли за её дедом. Сердце забилось быстрее. Она заставила себя дышать ровно — «паника — плохой советчик, внучка, если испугалась — остановись, посмотри, найди причину» — и сунула руку в пустой проём. Пальцы нащупали гладкое дерево задней стенки. Она провела глубже, в самую щель между досками. И там, в пазу, что-то шуршало. Бумага. Она вытащила её осторожно, двумя пальцами, как вытаскивают осколок из раны. Лист. Один-единственный, вырванный из середины. Рваные края. Бумага старая, тряпичная, плотная — такую использовали в имперских канцеляриях лет двести-триста назад. Она не пожелтела, только чуть потемнела по краям, и пахла не плесенью, а чем-то иным — сладким, с оттенком озона.

Ева поднесла лист к свету единственной горевшей лампы и развернула. И в тот же миг забыла, как дышать. Это была схема. Но не обычная, не паровой клапан и не распределитель, — линии переплетались, расходились и сходились, образуя структуру, похожую одновременно на нервную систему и на карту звёздного неба. Узлы обозначались символами, которых Ева не знала, — а она знала все символы, используемые в технической документации последних трёхсот лет. Эти символы были другими. Текучими. Живыми. Они словно двигались на бумаге, хотя Ева понимала, что это невозможно. В нижнем углу стояла подпись — размашистая, с завитушками: «Арат, год 108-й до Остывания». И ниже, каллиграфическим почерком, более мелким, более аккуратным, будто добавленным позже и в другом настроении:

«Если тебе меньше тридцати, и ты это читаешь — считай, я в тебя поверил. Арат».

Ева перечитала трижды. Потом усмехнулась — нервно, коротко. Потом перечитала ещё раз. А потом сделала то, чего никогда не делала на работе: села прямо на пол, прислонилась спиной к стеллажу и уставилась в потолок, где лениво кружила моль. В голове щёлкало и складывалось. Механизм логики, отлаженный дедом, работал на полную мощность.

Факт первый: портфель Арата хранился здесь триста лет — и никому не было до него дела.

Факт второй: на прошлой неделе в Архивах побывали инспекторы Схемы. Ева сама видела, как трое в серых плащах с бронзовыми пряжками входили в кабинет Мюллера, и слышала обрывки разговора: «...старые дела... серия Эпсилон... изъять...». Тогда она не придала этому значения.

Факт третий: они искали что-то конкретное. Вытаскивали портфель — торопливо, но аккуратно. Спешили. Знали, что в портфеле содержится нечто важное.

Факт четвёртый: этот лист либо выпал при извлечении, либо оставлен намеренно. Зачем? Как послание? Как ловушка?

Она перевернула лист. На обороте была ещё одна надпись — та же рука, тот же размашистый почерк, но буквы прыгали, будто их писали в волнении: «Преобразователь восьмого порядка. Нестабилен. Опасен. Но если кто-то найдёт это — значит, магия возвращается. А если магия возвращается — значит, я ошибся, и время ещё есть. Ищи меня там, где сходятся четыре ветра и ни один не дует. Меридиан».

Меридиан. Город, которого не было на картах. Дед однажды упомянул его — вскользь, когда рассказывал сказку про Арата.

«Говорят, он спрятал свою Башню где-то на севере, за горами. Там, где стоит город Меридиан. Но ты не ищи его, внучка. Нет такого города. И никогда не было».

Тогда Ева не стала спорить, но заметила, как у деда дрогнул голос. Теперь она понимала: он врал. Он точно знал, где находится Меридиан. Она сложила лист. Сунула его во внутренний карман сюртука — туда, где он лежал бы прямо под сердцем. Женской одежды в Архивах не полагалось, и она носила тот же серый форменный сюртук, что и мужчины. Он был ей великоват, но она ушила его по фигуре, и теперь он сидел почти хорошо — только в плечах жал, когда она поднимала руки. Поправила очки. Сжала кулаки. Пальцы дрожали — не от испуга, а от восторга. От предвкушения. От чувства, что её жизнь, такая размеренная и предсказуемая, только что сделала крутой поворот.

— Арат, — сказала она шёпотом, обращаясь к листу в кармане, — ты или гений, или идиот. И я пока не знаю, кто из нас хуже. Потому что я собираюсь тебя найти.

Внизу, в главном холле Башни, хлопнула дверь. Тяжёлый, металлический звук — так хлопают только массивные дубовые створки, ведущие с улицы. Ева замерла. Послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, не принадлежащие никому из знакомых архивариусов. Мюллер ходил враскачку, Филипп семенил, а эти шаги были военными — чёткими, размеренными, с металлическим стуком каблуков. Инспекторы. Ева метнулась в боковой проход — узкую щель между стеллажами, которую знала только она. Дед показал ей этот путь много лет назад: за старым гобеленом (она могла бы перечислить всех изображённых на нём Первых Механиков по именам, включая толстяка в углу, который на самом деле был не механиком, а меценатом, профинансировавшим гобелен) скрывался проход к чёрной лестнице. Узкий, тёмный, пахнущий известкой и мышиным помётом. Она протиснулась внутрь и замерла, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Но слух — её острый, музыкальный слух — работал безупречно.

— Полка пуста, — произнёс первый голос. Мужской, низкий, с металлической хрипотцой — будто у говорившего был паровой голосовой модулятор. — Портфель у нас. Но Арат был хитёр. Он знал, что мы придём. Мог оставить закладку.

— Искать, — ответил второй. Более молодой, но холодный, как лёд. — Каждую щель. Каждый зазор. Если найдёте хоть клочок бумаги — ко мне.

— А девчонка? — спросил первый. — Та, что работает здесь. Внучка Прокла. Ева задержала дыхание.

— Что — девчонка? — хрипотца стала резче.

— Если она нашла что-то — узнаем. Если нет — не важно. Она ничего не знает о своём деде.

— Вы уверены?

— Уверен. Прокл был дурак, но не настолько, чтобы впутывать ребёнка. Она просто архивариус. Мелкая сошка. Пошли, обыщем сектор.

Шаги удалились. Ева выждала ещё минуту, считая удары сердца, — их набралось девяносто три. Потом скользнула вглубь прохода, к чёрной лестнице. Три пролёта вниз — ступени скрипели, но она знала, куда наступать, чтобы скрип был тише. Ещё два пролёта. Люк в подвал — старый, ржавый, но петли она смазала сама, в первый же месяц работы. Дальше — водосточная труба, холодная, мокрая, пахнущая тиной. И наконец — свет в конце, замаскированный решёткой. Она вывалилась в переулок за Гильдией, как пробка из бутылки шампанского, — с мокрым чмоканьем, вся в паутине и саже. Сюртук был безнадёжно испорчен, очки запотели, в волосах запуталась какая-то дрянь. Но она была на свободе. И в кармане у неё лежал чертёж, который стоил бы ей головы, если бы его нашли.

Ева прислонилась к стене, переводя дух. Переулок был пуст. Серое небо над головой, грязная брусчатка под ногами. Где-то далеко гремели паровые молоты. И вдруг — тишина. Слишком полная, слишком глубокая, как затишье перед бурей. Она подняла глаза к небу. Сам не зная почему, она вдруг вспомнила слова Арата: «Не смотри в небо после полуночи». Но сейчас был полдень. И небо было обычным — серым, скучным, затянутым смогом. Никаких голубых вен. Никакой магии. И всё же где-то в глубине, в самом низу живота, у неё поселилось странное, тревожное чувство. Чувство, что всё только начинается. Она поправила очки и улыбнулась — впервые за день.

— Найду, — сказала она тихо, обращаясь неизвестно к кому. — И тебя, Арат, и правду о деде. Найду.

И зашагала прочь от Башни, сжимая в кармане лист с чертежом, который пульсировал теплом, как живое сердце.

Глава вторая

Переулок за Гильдией всегда был шумным. В обычные дни здесь сновали торговцы с лотками, кричали разносчики, ругались возчики, чьи паровые телеги застревали в узких проездах, и хохотали девки из соседнего квартала, курившие дешёвые сигареты прямо на ступеньках. Но сейчас — тишина. Глубокая, ватная, неестественная тишина, какая бывает только в склепе или в заброшенном доме. Ева стояла, прижавшись спиной к стене, и слушала. Слух — её верный инструмент, её единственное преимущество в мире, где она была слишком хрупкой и слишком странной, — не находил привычных звуков. Ни грохота молотов с Нижнего уровня (обычно он был постоянным фоном, как сердцебиение огромного механического зверя). Ни гудков паровых экипажей. Ни людских голосов. Только шипение — высокое, тонкое, как далёкий чайник.

И запах. Запах изменился. Исчезла привычная вонь угольной гари и машинного масла. Вместо этого пахло озоном — так, как пахнет воздух после грозы, когда молния расщепляет небо. И мокрой землёй — хотя дождя не было уже несколько дней. И чем-то сладким, приторным, как старые дедовы свечи, которые он зажигал только по особым дням, когда рассказывал ей про магию. — Ерунда, — сказала Ева вслух. Голос прозвучал глухо, неестественно, будто она говорила в подушку. — Этого не может быть.

Она двинулась к дому быстрым шагом. Каблуки стучали по брусчатке — и этот звук казался единственным настоящим в целом мире. Она прошла два квартала. Три. Четыре. Ни одного человека. Двери домов были закрыты, окна задёрнуты шторами. Только ветер гонял по мостовой обрывки бумаги и сухие листья. А потом она увидела первого. Мужчина лет сорока, в промасленной робе кочегара, стоял посреди мостовой, лицом к небу. Его рот был приоткрыт, глаза выпучены так, что белки казались огромными. Из ушей текла тонкая струйка крови — уже загустевшая, тёмная. Он не шевелился. Не дышал — точнее, дышал, но как-то странно: грудная клетка вздымалась и опадала часто, поверхностно, как у спящего, который видит страшный сон.