Шестерня и Призрак

— Ты сказал, что от убийцы пахнет болью. Это значит, что оно способно чувствовать. А если оно способно чувствовать — с ним можно договориться. — А если нет?

— Тогда, — Ева поправила очки, — я придумаю что-нибудь ещё. У меня голова как капкан. Щёлк — и готово.

И она шагнула в ночной Меридиан, чувствуя, как чертёж на груди пульсирует в такт её сердцу, как Вздох летит впереди, высматривая опасность, как Коваль мерно гудит протезом за спиной, а Рен — Рен идёт рядом, и от него пахнет (теперь она знала) старым дымом и новой надеждой.

Где-то глубоко под городом, в чреве горы, старая-старая Сущность открыла глаза. Она почувствовала Ключ — так близко, как никогда за триста лет. И завыла — тоскливо, одиноко, раненно. Охота началась.

Глава пятая

Старая Плавильня стояла на окраине Меридиана, там, где город врастал в скалу и начинал напоминать термитник. Когда-то здесь плавили руду — серебро, медь, свинец, всё, что добывали в горных выработках. Теперь от плавильни остался только остов: четыре стены, закопченные до черноты, провалившаяся крыша и огромный плавильный котел, ржавеющий в центре цеха. Говорили, что в этом котле до сих пор что-то жило — не огонь, а нечто иное, проснувшееся после Всплеска. Именно здесь нашли тело.

Ева вошла первой, привычно пригнувшись в дверном проеме, за ней — Рен, потом Коваль, чей протез тихо гудел в темноте. Вздох остался снаружи — «я после-жу, ес-ли при-дут чу-жи-е», провибрировал он и растворился в сумерках. Внутри пахло гарью и озоном. Гарь была старой, въевшейся в камни за десятилетия работы плавильни. Озон — свежим, магическим. А еще пахло кровью. Ева сразу узнала этот запах — сладковатый, с металлическим оттенком. В Архивах, когда она лазала по тайным ходам, ей случалось натыкаться на дохлых крыс и голубей, и запах был похож. Только сильнее.

Тело лежало в центре цеха, прямо под плавильным котлом. Кто-то аккуратно укрыл его куском парусины, но края ткани пропитались кровью, и на серой брусчатке вокруг расплылось темное пятно. Рядом стояла масляная лампа на низком табурете — зажженная, как будто специально для них.

— Странно, — сказала Ева. — Лампа. Кто-то ждал, что сюда придут.

— Или кто-то не закончил, — мрачно отозвался Рен.

Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и его разноцветные глаза (серый и янтарный) сверкали в полутьме. От него пахло — теперь Ева знала это — напряжением и чем-то еще. Железом. Ожиданием.

— Не подходи близко, — предупредил Рен. — Следы. Ты же хочешь их прочитать?

— Хочу.

Ева поправила очки привычным жестом — указательным пальцем подтолкнула дужку вверх — и медленно, очень медленно двинулась вокруг места преступления. Она не шла, а скорее плыла, ступая легко и бесшумно, и ее глаза за толстыми линзами скользили по полу, стенам, потолку, выхватывая детали, которых не заметил бы никто другой. Проклятая память. Она работала как регистрирующий аппарат: каждый камешек на брусчатке, каждая трещина в камне, каждая капля застывшей крови впечатывались в сознание навсегда. Ева не просто смотрела — она сравнивала. Вот здесь брусчатка чуть сдвинута — будто что-то тяжелое проволокли. Вот на стене свежая царапина — металлом о камень, на высоте человеческого плеча. Вот на полу — лужица. Не кровь. Вода? Но откуда в плавильне вода?

— Дождь? — спросила она вслух. — Сегодня ночью был дождь?

— Нет, — ответил Коваль.

Он стоял у входа, не двигаясь, но его слепые глаза были направлены точно на то место, где лежало тело. — Я не слышал дождя. А я слышу дождь за милю. — Значит, вода — не с неба. — Ева присела на корточки, почти касаясь носом лужицы. — Чистая. Без грязи. Без копоти. Такая вода бывает только... — В паровых котлах, — закончил за нее Коваль.

— Именно.

Она выпрямилась и теперь смотрела на тело. Пора. Она потянулась к парусине, но Рен перехватил ее руку:

— Я видел трупы. Много. Хочешь, я опишу? Тебе не обязательно...

— Я архивариус, — отрезала Ева. — Я работаю с документами. А тело — это тоже документ. Просто написанный не чернилами.

И откинула парусину. Мужчина — тот самый Хранитель Тишины, которого она видела в Фаросе, в Восьмом секторе Архивов. Теперь он лежал на спине, вытянувшись во весь рост. Лицо спокойное, почти умиротворенное — как у того кочегара на улице. Но на груди, аккурат над сердцем, зияла дыра. Не рваная рана, не ожог, не колотый удар — а именно дыра, ровная, круглая, будто кто-то взял сверло идеальной формы и просверлил грудную клетку. Только сверла не было — края раны были гладкими, как стекло. И внутри, в глубине, что-то слабо мерцало.

— Золотая пыльца, — прошептала Ева.

Она достала из кармана чертеж. Линии на нем пришли в движение — быстрее, чем когда-либо. Они пульсировали, перетекали, и их свечение совпадало по цвету с мерцанием внутри раны. Совпадало один в один.

— Чертеж резонирует, — сказала она. — Это та же магия. Тот же... почерк. — Арат? — спросил Рен.

— Или кто-то, кто использует его схемы.

Она снова склонилась над телом, изучая рану. Память послушно подкидывала сравнения: такие же дыры описывались в закрытых протоколах Гильдии Механиков, датированных годом 195-м по Остыванию.

Тогда в Фаросе произошла серия загадочных смертей — шестеро инженеров, работавших над секретным проектом, были найдены с аккуратными круглыми отверстиями в груди. Дело закрыли, объявив причиной смерти «несчастный случай при испытаниях парового оборудования». Ева тогда, читая протоколы (она, разумеется, читала их без разрешения, глубокой ночью, под одеялом с масляной лампой), отметила, что характер ранений не соответствовал паровым механизмам. Теперь она знала, что это было.

— Первая Ошибка Арата, — сказала она. — Мой дед упомянул ее в записке. Сущность, которую Арат создал триста лет назад и не смог уничтожить. Она умеет принимать человеческий облик. И она охотится за Ключом. За мной. — Почему ты так уверена, что это она? — спросил Коваль.

— Потому что, — Ева обвела рукой место преступления, — здесь нет следов борьбы. Жертва стояла спокойно, пока убийца подходил. Она не кричала, не пыталась бежать. А Хранители Тишины обучены чувствовать опасность. Значит, убийца выглядел как тот, кому жертва доверяла. Или как нечто, что не вызывало страха.

— Или как тот, кого она искала, — добавил Рен. — Хранитель вел расследование. Искал «еретический артефакт». Если бы перед ним появилась девушка с чертежом в кармане...

Он не закончил фразу, но Ева поняла. Убийца мог принять ее облик. Или облик кого-то похожего.

— Нужно осмотреть все, — сказала она. — Каждую деталь.

Осмотр занял два часа. Ева методично, дюйм за дюймом, обследовала пол вокруг тела. Рен держал лампу, перемещаясь по ее указаниям. Коваль стоял на страже у входа, его протез тихо гудел в режиме ожидания. Время от времени он подавал голос: «Тишина. Вроде чисто». И снова замолкал. Первая находка обнаружилась в трех шагах от тела — маленький, почти незаметный кусочек кожи. Не человеческой — Ева сразу поняла это по текстуре. Кожа была тонкой, эластичной, с перламутровым отливом. Она напоминала змеиную, но более плотную.

— Линька, — сказала она. — Как у змеи. Или у ящерицы. Сущность меняет облик и сбрасывает старую «одежду».

Она аккуратно завернула находку в обрывок чистой ткани и спрятала в карман. Дальше — больше. На стене, рядом с тем местом, где стоял Рен, обнаружились микроскопические брызги золотистой пыльцы. Они складывались в контур — человеческую ладонь. Будто убийца оперся рукой о стену, и от его пальцев остался отпечаток.

— Он стоял здесь, — Ева указала на стену. — Ждал. Наблюдал за жертвой. А потом — быстрое движение. Шаг, удар, еще шаг. И исчез.

— Почему исчез? — спросил Рен.

— Потому что следы обрываются. Вот здесь, — она указала на пол в трех шагах от тела, — есть еще капли воды. А дальше — ничего. Как будто он просто испарился.

— Или принял другую форму, — сказал Коваль от двери. — Я слыхал о таком. Духи, что живут в котлах. Если котел горячий — они как пар. Если остыл — как вода. Могут течь, могут лететь. Кто их разберет.

Ева задумалась. Котел. В центре цеха стоял старый плавильный котел — огромный, ржавый, но не пустой. Она подошла ближе, чувствуя, как от металла тянет холодом. Странный холод — не естественный, не зимний, а глубинный, как от погреба, в котором хранят лед. Она заглянула внутрь. На дне котла, в лужице темной, маслянистой жидкости, что-то светилось. Слабое, голубое, пульсирующее.

— Здесь, — сказала она. — Здесь оно пряталось.

Рен подошел, встал рядом, всматриваясь в темноту. Его разномастные глаза сузились.

— Я чувствую его, — сказал он тихо. — Не здесь. Не сейчас. Но остаточный... запах. Эмоции. Эта тварь... она не злая.

— Что? — Ева не поверила ушам.

— Я серьезно. Злые пахнут горячей медью. Или гнилым мясом. А эта... от нее пахнет одиночеством. И страхом. Она боится, Ева. Она убивает не потому, что хочет, а потому что... вынуждена?

Он сам выглядел озадаченным. Эмпатия — его дар и проклятие — не давала однозначного ответа. Только смутное ощущение, которое противоречило логике.

— Ладно, — сказала Ева. — Разберемся. Сейчас важно другое. Мы знаем, что убийца — Сущность. Что она использует магию Арата. Что она была здесь и ушла через котел. Куда?

Вместо ответа она вытащила чертеж. Линии на нем пульсировали, и одна из них, самая яркая, указывала направление — туда, где в стене плавильни зиял темный провал. Тоннель. Старый, заброшенный, ведущий вглубь скалы.

— В шахты, — сказал Коваль. — Я знаю эти места. Тут раньше добывали серебро. Шахты тянутся на мили, до самого центра горы. Заблудиться — раз плюнуть.

— Но вы же ориентируетесь по звуку, — возразила Ева.

— Ориентируюсь. Но в шахтах звук обманчив. Эхо гуляет так, что не поймешь, откуда что. И там живут... другие.

— Другие?

— Такие же, как Вздох. Только старше. И злее. Они родились не во Всплеск. Они родились еще тогда, когда магия только ушла. Триста лет они росли в темноте. Голодные. Одинокие. Злые.

Ева помолчала. Потом спрятала чертеж, поправила очки и сказала то, что всегда говорила, когда было страшно, но идти надо было:

— Значит, нам туда.

В шахтах

Тоннель оказался узким, низким — Еве пришлось пригнуться, Рену и подавно. Стены были мокрыми, с них капала вода, и звук капель разносился под сводами, многократно отраженный и искаженный. Пахло сыростью, плесенью и все тем же озоном. Где-то далеко впереди гудел ветер — или то, что казалось ветром.

— Я здесь ничего не вижу, — пожаловался Коваль. — То есть... в моем смысле. Энергии почти нет. Только слабый фон. Как тлеющие угли.

— А я вижу достаточно, — ответила Ева.

Ее глаза, усиленные линзами, различали каждый выступ, каждую трещину. Проклятая память уже строила карту тоннеля — она запомнила каждый поворот, каждый подъем, каждый спуск. Если нужно будет вернуться, она вернется без колебаний. Рен шел позади, держа лампу. Его дыхание было ровным, но Ева чувствовала (или ей казалось?), что он напряжен. Его эмпатия в этом месте должна была сходить с ума — вокруг была пустота, а пустота для эмпата хуже, чем страх.

— Ты в порядке? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да. Просто... здесь ничего нет. Совсем. Как будто всё живое ушло отсюда. Впрочем, — он помедлил, — впереди что-то есть. Пятно. Теплое. Нет — горячее. Эмоция, но очень старая. Как застарелая рана.

Они продвинулись еще на сотню шагов. С каждым шагом воздух становился теплее, а запах озона — сильнее. А потом тоннель расширился, и они вышли в пещеру. Это была не природная пещера — слишком правильные очертания, слишком ровный пол. Скорее рукотворный зал, выдолбленный в скале много лет назад.

Стены были покрыты фресками — выцветшими, облупившимися, но еще различимыми. Ева подошла ближе и ахнула. На фресках изображались сцены, которых не могло быть в официальной истории. Люди и Сущности — вместе. Они строили города, возделывали поля, запускали в небо летающие машины. Люди держали в руках инструменты, Сущности — потоки света. Они работали сообща, и их лица (и у людей, и у Сущностей) были... счастливыми.

— Что это? — прошептал Рен, поднимая лампу выше.

— Правда, — ответила Ева. — Та правда, которую стерли. Магия не была врагом. Магия была... партнером. Люди и магия жили вместе, пока что-то не случилось.

— Остывание, — сказал Коваль. — Я слыхал легенды. Старики болтали в котельной, когда думали, что никто не слушает. Говорили, будто Остывание не было случайностью. Будто кто-то убил магию специально.

— Кто?

— Не знаю. Но картины эти... они старые. Очень старые. Может, еще до Арата.

Ева осматривала зал. В центре стоял постамент — каменный, грубо обтесанный. На нем лежала книга. Тяжелая, в темном переплете, с металлическими уголками. Ева подошла, осторожно прикоснулась — книга была холодной, как лед, но внутри ощущалось слабое биение, как сердцебиение. Она открыла первую страницу. Почерк — тот же, что на чертеже. Арат.

«Если ты читаешь это — значит, ты нашел мое убежище. Не суди меня строго. Я не хотел, чтобы всё так вышло. Я создал Единорога — так я назвал свою Первую Сущность. Он должен был стать мостом между миром людей и миром магии. Но я ошибся в расчетах. Единорог получился... слишком человечным. Он умел чувствовать. И первое, что он почувствовал, — боль. Боль мира, из которого уходила магия. Боль людей, которые теряли веру. Боль будущего, которое не наступит. И тогда он решил, что единственный способ прекратить боль — прекратить всё. Я запер его здесь, в этих шахтах, триста лет назад. Я думал, что время усыпит его. Но Всплеск разбудил его снова. И теперь он ищет Ключ — того, кто откроет дверь окончательно. Он думает, что если магия вернется полностью, боль уйдет. Он ошибается. Полное возвращение магии уничтожит мир людей. И он не видит этого, потому что ослеплен своей болью. Если ты — Ключ, если ты нашел эту книгу — знай: Единорог будет искать тебя. Он может принять любой облик. Он может говорить голосом твоих близких. Он может выглядеть как ты сама. Не верь ему. Но и не убивай его — если сможешь. Он не злой. Он просто ранен. Останови его. Иначе мир умрет. Арат».

Ева закрыла книгу. В пещере повисла тишина — только вода капала да сердце колотилось где-то в горле.

— Он не злой, — повторил Рен. — Я же говорил. Он просто ранен.

— Это не меняет того, что он убил человека, — сказала Ева. — И убьет еще, если мы его не остановим.

— Остановить и убить — разное, — заметил Коваль.

— Я знаю. — Она убрала книгу в заплечный мешок, туда же, где лежала записка деда. — Мы попробуем поговорить с ним. Но если не получится... Она не закончила фразы. Где-то в глубине шахты, далеко-далеко, что-то взвыло. Не по-звериному, а скорее по-человечески — но искаженно, как голос, многократно отраженный от стен. Вой был полон тоски и боли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.