Шестерня и Призрак

— Эй! — Ева рванулась к нему, схватила за рукав. — Вы в порядке? Что с вами?

Мужчина не реагировал. Она встряхнула его, похлопала по щекам. Бесполезно. Кожа была тёплой — даже слишком тёплой для живого. Ева схватила его за запястье, нащупала пульс. Ничего. Сердце не билось.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — прошептала она, отступая.

И тут небо полыхнуло. Не молния. Не взрыв. Не фейерверк. Просто в серой мгле над крышами Фароса зажглась голубая вена — тонкая, извилистая, пульсирующая, как кровеносный сосуд, проступивший сквозь облака. Она тянулась от горизонта до горизонта, разветвлялась на более мелкие сосуды, те — на капилляры, и вся эта сеть секунду-другую пульсировала нестерпимым, режущим глаза светом, а затем исчезла, оставив на сетчатке фиолетовый след. Ева стояла, задрав голову. Очки запотели от её участившегося дыхания. Она сняла их, протёрла, нацепила снова. Небо было обычным — серым, пустым. Только где-то далеко, над Башней Архивов, ещё тлел слабый голубой огонёк. В голове прозвучал дедов голос — тихий, спокойный, словно он стоял рядом: «Магия не умирает, внучка. Она уходит в спячку, когда люди перестают в неё верить. А когда возвращается... о, когда она возвращается, она голодная. И первое, что она делает, — находит тех, кто помнит. Тех, кто не разучился её звать».

— Проснулась, — прошептала Ева, касаясь кармана с чертежом.

Ткань была горячей. Лист пульсировал теплом, как маленькое сердце, пригревшееся у её груди. Мужчина на мостовой вдруг дернулся. Ева отпрянула. Его тело обмякло и стало оседать — медленно, как подтаявшая свеча. Она попыталась подхватить его, но не успела: он рухнул на брусчатку лицом вниз и замер. На его губах застыла улыбка — слабая, едва заметная, как будто перед смертью он увидел что-то прекрасное.

Ева перевернула его. Глаза были закрыты. Кровь из ушей перестала течь. Лицо спокойное, почти умиротворённое. Она стояла над ним, тяжело дыша, и думала, что нужно бежать. Бежать домой, запереться в подвале, переждать. Но вместо этого она закрыла ему глаза — аккуратно, как учил дед — и прошептала: «Прости. Я не знаю, кто ты. Но я запомню тебя». И побежала.

До дома оставалось три квартала, когда улицу перегородили колонны. Они выросли прямо из мостовой — три гигантских каменных столба, витых, как рогалики, высотой с пятиэтажный дом. Камень был чёрным, матовым, но внутри него пульсировали голубые прожилки — те самые, что она видела в небе. Колонны торчали под углом в сорок пять градусов, будто их вбили в землю сверху, с небес. Вокруг пахло озоном и мокрой землёй. На кончиках колонн дрожал воздух — не огонь, а само пространство, искажённое и раскалённое. Ева обошла колонны ползком, через соседский подвал. Дверь была выбита, внутри всё перевёрнуто. Мебель лежала вповалку, на стенах горели странные пятна — фосфоресцирующие, как гнилушки в лесу. Она не стала задерживаться. Выбралась через чёрный ход — и наконец увидела свой дом. Он уцелел. Дверь подвала была сорвана с петель, но замок висел на месте — запертый, целый. Будто кто-то открыл его изнутри. Ева замерла на пороге. Из подвала лился свет — слабый, колеблющийся, синеватый. Она знала этот свет. Так горела только одна лампа в её хозяйстве. Та самая, масляная, которую она не зажигала с прошлой зимы.

— Ну конечно, — пробормотала Ева и шагнула внутрь.

Подвал был разгромлен. Стеллажи опрокинуты, чертежи разметаны по полу, как осенние листья. Инструменты с верстака сметены. И только лампа — дедова лампа, с треснувшим стеклянным колпаком — горела на верстаке ровным синим пламенем. Без масла. Без фитиля. Просто горела, источая холодный, негреющий свет и всё тот же запах озона.

Ева села на перевёрнутый ящик и вытащила чертёж Арата. Линии на нём двигались. Они текли, переливались, собирались в золотистые символы, которые она не узнавала, но интуитивно понимала. В центре листа пульсировала голубая вена. А потом — прямо у неё в голове, беззвучно, но отчётливо, как мысль, вложенная в мозг, — прозвучал голос.

«Началось. Если ты это слышишь — ты не просто нашла чертёж. Ты его активировала. Поздравляю, девочка. Ты — Ключ. Магия возвращается через тех, кто помнит. А ты помнишь всё, верно? Беги в Меридиан. Там объяснят. И, Ева... не смотри в небо после полуночи. Не потому, что там что-то плохое. Просто ты можешь увидеть то, к чему ещё не готова. А нам нужно, чтобы ты дошла до Меридиана живой и в здравом рассудке. Удачи, внучка Прокла».

Голос смолк. Чертёж погас, став просто старой бумагой. Ева сидела, держа его в руках, и чувствовала, как внутри разливается холод. Страх. Но вместе с ним — азарт. Она встала, подошла к осколку зеркала на стене и посмотрела на себя. Оттуда глядела женщина, которую она почти не узнавала. Короткие русые волосы торчали в разные стороны. Серо-зелёные глаза за толстыми линзами смотрели остро, внимательно — и, несмотря на страх, в них горел огонёк. Тонкие руки, перепачканные сажей, сжимались в кулаки. На левой скуле — царапина.

— Ты не герой, — сказала она отражению. — Ты младший помощник хранителя архивов. Ты боишься. И ты пойдёшь, потому что дед учил тебя не сдаваться.

Она надела сюртук. Сунула чертёж во внутренний карман. Нашла в ящике дедов компас — стрелка дрогнула и показала на юго-восток. Взяла паровой револьвер (незаряженный, но тяжёлый — просто чтобы чувствовать себя увереннее). Открыла дверь и вышла в ночь.

Небо над Фаросом переливалось синим, голубым, фиолетовым. По улицам стояли люди — неподвижные, с пустыми лицами. Они смотрели вверх и улыбались. Ева прошла мимо них, стараясь не встречаться глазами. У городских ворот её ждала печать — та самая, с тремя спиралями в круге. Чертёж в кармане вспыхнул, и печать рассыпалась искрами. Ворота открылись. Ева шагнула на Тракт Четырёх Ветров — старую дорогу, ведущую на юго-восток. Впереди лежал Меридиан. И где-то там, за горами, за равнинами, за туманами, ждал Арат. И правда о деде. Она поправила очки и зашагала в темноту.

Глава третья

Тракт Четырёх Ветров был стар. Древнее Фароса, древнее Гильдии, древнее самой Рационалии — так говорил дед, когда рассказывал о временах до Остывания.

— Этой дорогой ходили ещё тогда, когда магия была свободной, — говорил он, попыхивая трубкой. — Караваны везли товары с севера на юг, а Сущности летели рядом, освещая путь. Теперь никто не помнит об этом. Но камни помнят. Камни всегда помнят.

Ева шла по этим камням уже несколько часов. Солнце, по-прежнему тусклое и размытое, перевалило за полдень. Вокруг расстилалась холмистая равнина, поросшая низким кустарником — колючим, цепким, пахнущим полынью. Дорога была пустынной — ни людей, ни повозок, ни даже диких зверей. Только ветер гудел в расщелинах скал, да изредка с неба срывалась одинокая птица. Но она была не одна. Ещё на первом часу пути она заметила, что вокруг начали появляться люди. Сначала — один, на обочине: мужчина в разорванной рубахе, бредущий, шатаясь, как пьяный. Потом — ещё двое, женщина с ребёнком на руках, идущая молча, не глядя по сторонам. Потом — целая группа: человек десять, все в домашней одежде, с узелками в руках. Они шли в том же направлении, что и Ева, — на юго-восток. И у всех у них были одинаковые лица: серые, осунувшиеся, с пустыми глазами. Никто не разговаривал. Никто не спрашивал дорогу. Они просто шли — как будто слышали зов, которого Ева не слышала.

К полудню она остановилась передохнуть у скалы, похожей на покосившуюся башню. Села на камень, достала флягу и краюху хлеба. И услышала звук.

Он доносился откуда-то из-за поворота — низкий, ритмичный, механический. Не паровой молот. Что-то меньше. Что-то, что работало с размеренностью хорошо отлаженного механизма. Ева поднялась и пошла на звук. За поворотом, на большом валуне у обочины, сидел человек. Он был немолод — лет пятидесяти, может, больше, — с лицом, изрезанным морщинами, и старым шрамом на лбу, который тянулся от виска к переносице. Левая рука его была механической: сложное переплетение латунных шестерён, поршней и паровых клапанов, всё в масле и копоти. Протез мерно гудел, издавая тот самый звук, который привлёк Еву. Мужчина ковырялся в запястье маленькой отвёрткой, подтягивая какой-то винт. Его глаза были открыты, но бельма закрывали зрачки. Слепой.

— Добрый день, — сказала Ева, останавливаясь в трёх шагах.

Мужчина поднял голову. Его белые, мутные глаза странным образом смотрели точно на неё. Он улыбнулся — улыбка у него была щербатой, не хватало двух передних зубов, но от этого она казалась только добрее.

— Добрый, — ответил он скрипучим голосом. — Только не говори, что видишь. Я слышу шаги, слышу дыхание, слышу, как стучит твоё сердце. Оно стучит быстро, девочка. Ты напугана. Но не мной. Чем-то другим.

— Вы... вы слышите моё сердце? — удивилась Ева.

— Я слышу много чего. С тех пор как ослеп. — Он вытер руки о промасленную тряпку и спрятал отвёртку в карман. — Зовут Коваль. Тридцать два года в котельной четвёртого сектора Фароса. Знал каждую заклёпку, каждый клапан. Мог на слух определить, где давление упало, где труба треснула. А потом пришёл Всплеск. Я стоял у распределительного щита и увидел свет. Голубой. И все линии — линии пара, потоки энергии, биение сердца мира — стали видны. На секунду. А потом — тьма.

— Тьма? — переспросила Ева.

— Слепота. Но не обычная. Я перестал видеть свет, но начал видеть... другое. Тепло. Энергию. Ты, например, сейчас горишь, как маленькое солнце. У тебя в кармане что-то мощное. Я чувствую его жар.

Ева машинально прижала руку к груди, где лежал чертёж.

— Не бойся, — сказал Коваль. — Я не охотник за артефактами. Я просто старый механик. И я тоже иду в Меридиан. Говорят, там ответы.

— Вы знаете, что такое Меридиан?

— Знал когда-то. Давно. Ещё до того, как магия ушла. — Он помолчал. — Слушай, девочка. У тебя добрый голос, и сердце твоё стучит ровно, хоть и быстро. Ты ищешь правду. Я чую. Давай идти вместе. Мне нужны глаза, тебе — нюх на механизмы. Слепой механик, который видит тепло, — плохой спутник?

Ева подумала секунду.

— Хороший, — сказала она. — Идём.

Они шли до самого вечера. Коваль оказался быстрым и выносливым ходоком — его протез, как выяснилось, не только заменял руку, но и помогал идти, перераспределяя нагрузку через систему рычагов. По дороге они почти не разговаривали — только Ева иногда описывала вслух то, что видела:

«Слева — овраг, затянутый туманом, справа — скалы, похожие на старые книги, впереди — поворот, за ним, кажется, спуск».

Коваль кивал и добавлял что-то от себя:

«Овраг пахнет стоячей водой, не подходи близко. Скалы — известняк, тёплый, они держат тепло даже ночью».

На закате они вышли к руинам старого постоялого двора. От него остался только фундамент, остов печной трубы и вывеска «Три пор...» — дальше было сколото. Решили заночевать здесь.

Ева развела костёр (Коваль помог — он чувствовал тепло даже сквозь землю и точно указал, где закопаны старые угли), и они поужинали хлебом и вяленым мясом. Солнце село. Небо над головой начало мерцать голубыми венами — не такими яркими, как днём, но достаточно, чтобы было не по себе. И тут Ева почувствовала это. Не увидела, не услышала — именно почувствовала. Чувство было такое, будто за её спиной кто-то стоит. Молча. Не дыша. Глядя в затылок. Она обернулась. За руинами, в сумерках, сгустилась фигура. Высокая, тощая, закутанная в плащ из дыма и теней. У неё не было лица — только два провала на месте глаз и трещина на месте рта. Фигура парила в воздухе, чуть покачиваясь, как водоросль в толще воды, и от неё тянуло холодом и голодом — таким голодом, который не утоляют пищей.

— Коваль, — тихо сказала Ева, — у нас гость.

— Знаю, — так же тихо ответил механик. — Я его уже минут пять чую. От него пахнет холодом и пустотой. Это Сущность. Новорождённая. Она ещё не знает, кто она.

— Оно опасное?

— Оно голодное. Оно питается теплом.

Существо склонило голову набок — движение было бы забавным, если бы не было таким жутким. Ева встала и вышла вперёд, заслоняя собой Коваля.

— Ты, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ты меня слышишь?

—Го-лод-ны, — провибрировало существо.

Это был не звук, а скорее волна, прошедшая сквозь воздух и отозвавшаяся в груди. Слово было объёмным, многозначным: в нём слышался не просто голод тела, а голод бытия, желание длиться, желание быть.

— Я понимаю, — сказала Ева. — Я тоже голодна. Но я не нападаю на первого встречного. Давай договоримся: ты не трогаешь нас, а я даю тебе то, что тебе нужно.

—Что-о ты мо-жешь да-ть?

— Имя. — Она вытащила чертёж.

Линии на нём засветились, и от листа отделилась золотая нить, протянувшаяся к существу.

— Ты не Пожирающий. Ты — Вздох. Ты будешь моим ветром. Полетишь туда, где опасно, и расскажешь мне. А я буду кормить тебя. Не людьми. Теплом. Светом. Смыслом.

Существо замерло. Его очертания дрогнули, провалы глаз наполнились золотым светом.

—Вздо-ох, — провибрировало оно, и в этом звуке послышалось что-то похожее, на радость. — Я — Вздох. Мне нра-вит-ся.

— Вот и отлично. Лети.

И Вздох взмыл в небо, рассыпав сноп золотых искр. Коваль за её спиной хмыкнул:

— Ты или великая волшебница, или великая дура, девочка. Но пока ты с ним говорила, ты горела, как маленький котел. Я думаю, всё будет хорошо.

Ева не ответила. Она смотрела в небо, где исчез её новый союзник, и думала о том, что мир стал гораздо сложнее, чем был ещё вчера.

Глава четвертая

Врата Меридиана выросли перед ними на третий день — живые створки, сотканные из дыма, теней и золотых искр. В центре возвышалась Сущность, похожая на витраж из тысяч осколков. Она говорила голосом сотни голосов:

— Назовите себя. Или назовите то, что ищете. Иначе войдёте без лица. Коваль вышел вперёд:

— Я Коваль. Бывший кочегар. Ищу место, где мои руки ещё пригодятся. Витраж пропустил его. Ева шагнула следом:

— Меня зовут Ева Шеффер. Я ищу Арата. И я помню лицо своего деда. Его звали Прокл.

Витраж замер. Осколки сложились в старое, усталое лицо с морщинами-лучами вокруг глаз. Дед. Евино сердце пропустило удар.

— Прокл Архивариус, — произнёс витраж с неожиданной печалью. — Мы знали его. Он оставил кое-что для тебя, Ева Шеффер. Ты можешь войти.

И она вошла в город, которого не существовало на картах. Меридиан рос в гигантской горной расщелине: дома лепились к скалам, улицы висели на разных уровнях, соединённые подвесными мостами и галереями. Повсюду люди ходили бок о бок с Сущностями — кто в человеческом облике, кто в дымчатом, кто в искристых формах. Над городом пульсировала голубая вена. Следуя за Ковалём, который шёл без колебаний, ориентируясь на свои «линии тепла», Ева вышла к трактиру с вывеской «Три поршня». Внутри пахло жареным мясом, хлебом и озоном. За стойкой стояла полная рыжеволосая женщина с механическим скворцом на плече.

— Новенькие! — воскликнула она. — Я Лотта. Лотта — это я. А вы кто?

— Ева Шеффер.

— Коваль.

Скворец на плече хозяйки щёлкнул клювом: «Шеф-фер! Прокл! Прокл Шеффер!»

Лотта вышла из-за стойки и вдруг крепко обняла Еву:

— Внучка. Я знала твоего деда. Он останавливался здесь много лет назад. Сказал: «Когда-нибудь придёт моя внучка. Накорми её. И передай кое-что». Но сначала — еда.

Она усадила обоих за стол, принесла густое рагу и кружки с тёмным пивом. Ева ела жадно, почти не чувствуя вкуса. И пока она ела, Лотта рассказала то, что знала: Прокл действительно был в Меридиане двадцать лет назад — не перед казнью, а ПОСЛЕ неё. Живым. Изучал старые шахты под городом, встречался с какими-то Сущностями и однажды сказал Лотте: «Если со мной что-то случится, дождись мою внучку. Она найдёт чертёж, и тогда всё начнётся».

— Что начнётся? — спросила Ева.

— Не знаю, деточка. Прокл темнил. Но он оставил вот это.

Лотта выдвинула ящик с двойным дном и достала небольшой кожаный футляр. Внутри лежала записная книжка с инициалами «П.Ш.» на обложке — дедова. Ева открыла первую страницу, и мир вокруг на мгновение замер. «Ева, если ты это читаешь — значит, я уже не с тобой. Не вини никого. Я сам выбрал этот путь. Арат жив. Он не умер триста лет назад — он заперт в собственной башне. Я был одним из тех, кто помогал ему. И я знаю, что ты — Ключ, который откроет дверь. Но пока ты не готова. Сначала ты должна узнать, кто охотится за тобой. Это Сущность, которую Арат создал триста лет назад и не смог уничтожить. Её зовут Первая Ошибка, и она умеет принимать любой облик. Она уже близко. Будь осторожна. Я люблю тебя, внучка. Дед».

Ева перечитала записку дважды. Лицо её побледнело, но руки не дрожали. Она спрятала книжку в карман к чертежу, подняла глаза на Лотту и Коваля и хотела что-то сказать. Но не успела. Дверь трактира отворилась. На пороге стоял высокий, неестественно худой молодой человек в тёмном плаще. Волосы пепельные, глаза разного цвета — один светло-серый, второй янтарный с вертикальным кошачьим зрачком. На скуле — татуировка: спираль в семь витков. Знак Хранителя Тишины.

— Рен? — нахмурилась Лотта. — Мальчик, тебе мало проблем с Инквизицией?

— Мне всегда мало, — отозвался он без улыбки. — Я пришёл предупредить. Инквизиция Меридиана объявила розыск. Ищут девушку с чертежом. Говорят, она убила Хранителя. — Его взгляд остановился на Еве. — Я так понимаю, это ты.

— Нет, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Я впервые в городе и никого не убивала.

— Я знаю. Чувствую. От тебя не пахнет смертью. — Рен прошёл и сел напротив. — Я чувствую запахи эмоций. Это мой дар. От тебя пахнет любопытством и почему-то корицей. И ты не боишься. Почему?

— Я не боюсь того, что могу понять.

Рен хмыкнул и покачал головой. А потом заговорил — быстро, тихо, так, чтобы слышали только сидящие за столом. Прошлой ночью в Старой Плавильне нашли тело. Хранителя Тишины — того, который вёл облаву в Восьмом секторе архивов Фароса. Ева вздрогнула: она знала этого человека. На груди Хранителя была рана — ровная круглая дыра, будто сердце вынули аккуратным сверлом. Края раны — гладкие, спекшиеся. Внутри — золотая пыльца. Точно такая же, какой светился чертёж Арата.

— Инквизиция считает, что убила ты, — повторил Рен. — Потому что никто больше не носит с собой «еретический артефакт». Но я говорю тебе: убийца — не человек. Я был на месте преступления через час. Оттуда пахнет не гневом, не злобой, а одиночеством и болью. Так пахнут раненые существа, которые убивают не потому, что хотят, а потому, что не знают другого способа существовать.

Ева слушала, и перед её мысленным взором уже выстраивалась схема. Не механическая — логическая. Кто-то, обладающий магией Арата, преследует носителей ключа. Этот «кто-то» может менять облик. Этот «кто-то» уже убил по меньшей мере одного человека. И, судя по тому, что чертёж нагревался каждый раз, когда в разговоре упоминалась Плавильня, убийца был рядом.

— Ты сказал — Старая Плавильня? — переспросила она.

— Да.

— Нам нужно туда.

— Прямо сейчас? Инквизиция всё ещё там. Место оцеплено.

— Тогда ночью. — Ева поправила очки. — Я должна увидеть следы сама. Рен помолчал, потом кивнул:

— Я проведу. Но учти — если нас поймают, казнят обоих без суда.

— Я учту, — ответила Ева.

До ночи они сидели в трактире. Лотта принесла ещё пива и хлеба. Коваль дремал, его протез тихо шипел. Вздох, просочившийся в щель под дверью, устроился в углу и медленно пульсировал золотыми искрами. Рен оказался разговорчивее, чем Ева ожидала. Он рассказал, что был одним из лучших Хранителей Тишины — тех, кто выискивает магию и подавляет её. Три месяца назад, в день Всплеска, его отряд отправился в шахты под городом, потому что приборы показали колоссальный магический выброс. Там, в темноте, на глубине трёхсот футов, он столкнулся с Сущностью невероятной силы. Она не убила его — она дала ему «дар». Эмпатию. С тех пор он слышит эмоции как запахи и чувствует боль других как свою собственную. Маску Хранителя он снял и больше не мог надеть — она душила его, мешала «нюхать». Инквизиция объявила его предателем.

— Ты сказал — в шахтах, — ухватилась Ева. — Ты видел её? Эту Сущность? — Мельком. Она была огромной. И очень старой. От неё пахло... временем. Как от древней книги, которую забыли в подвале на тысячу лет. И ещё болью. Невыносимой болью. Я убежал.

— Но сейчас ты готов вернуться?

— С тобой — да. — Он улыбнулся одними уголками губ. — Ты странная, Ева-Архивариус. Ты пахнешь так, будто ничего не боишься. А в этом городе это большая редкость.

— Я боюсь, — сказала она. — Но я не позволяю страху управлять мной. Это разные вещи.

Она вспомнила дедов урок: «Страх — как давление в котле, внучка. Если его слишком мало — механизм не работает. Если слишком много — взрывается. Надо, чтобы было ровно столько, чтобы крутить шестерни».

В сумерках она достала чертёж и положила его на стол. Линии немедленно пришли в движение, собираясь в узоры, которые она уже начинала узнавать. Один из узоров повторялся чаще других — три спирали, заключённые в круг. «Узел третьего порядка. Используется для запирания магических потоков». — Что это? — спросил Рен.

— Карта, — ответила Ева. — Или что-то вроде карты. Вот здесь — Фарос. Вот здесь — Меридиан. А вот эти три спирали... они обозначают запертые потоки. Один находится в Башне Архивов — там, где я нашла чертёж. Второй — под Старой Плавильней, я уверена. А третий — где-то в шахтах. — В шахтах — это я и встретил ту Сущность, — сказал Рен. — Значит, она стережёт узел?

— Или заперта в нём, — Ева вспомнила дедову записку. — «Арат создал её и не смог уничтожить». Возможно, он её запер. А Всплеск разбудил.

— Тогда почему она убила Хранителя? Просто попался под руку?

— Я узнаю, когда увижу место преступления.

В Старую Плавильню они пробрались глубокой ночью. Рен знал потайной ход через старые штольни, начинавшийся из подвала покинутого склада в двух кварталах от трактира. Ева, Коваль (который настоял, что пойдёт: «Я чую металл и камень, в темноте от меня больше толку, чем от зрячего») и Вздох двинулись следом. Плавильня встретила их запахом гари, остывшего металла и озона. Тело уже убрали, но место преступления было оцеплено деревянными щитами с печатью Инквизиции. Ева перелезла через ограждение и присела на корточки ровно там, где, по словам Рена, лежал убитый. Она не двигалась несколько минут, только глаза её скользили по брусчатке. Проклятая память фиксировала каждую трещину, каждую каплю воска, каждый волосок. А потом она начала видеть.

— Вот здесь он стоял, — произнесла она, указывая на чуть сдвинутый камень. — А вот здесь — убийца. Видишь, пыльца? — Она поднесла лампу ближе. На брусчатке мерцали едва заметные золотистые блёстки. — Она расположена полукругом, как будто убийца заходил сбоку. Жертва видела его и не боялась. Она даже не отступила — подошвы сапог оставили одинаковый нажим на всём следе. Она доверяла убийце.

— Или он выглядел как кто-то, кому она доверяла, — добавил Рен.

— Именно. А теперь смотри сюда. — Ева указала на брызги пыльцы на стене, образующие контур ладони. — Убийца опёрся рукой о стену. Он был возбуждён. Или устал. Или то и другое. А следы обрываются здесь.

Она подошла к огромному чугунному котлу в центре цеха. Изнутри котёл был пуст, но на дне маслянисто поблёскивала тёмная жидкость. И в ней — слабое голубое свечение.

— Здесь, — сказала Ева. — Убийца ушёл через котёл. Это не просто плавильня. Это узел. Один из трёх.

Она выпрямилась и посмотрела на Рена, на Коваля, на Вздоха, парившего под сводами.

— В шахтах под городом, — произнесла она. — Там, где ты встретил ту Сущность. И там, где находится третий узел. Мне нужно туда.

— Зачем? — спросил Коваль. — Чтобы тебя убили?

— Нет. Чтобы поговорить.

Рен тихо рассмеялся:

— Ты собираешься говорить с существом, которое проделывает дыры в людях?

— Если оно страдает — возможно, я смогу ему помочь. А если нет — тогда будем думать. Но сначала я должна его найти.

Она собрала образцы пыльцы, завернула их в чистую тряпицу, спрятала в карман и направилась к выходу. У порога обернулась к Рену: