Счастье даром
- -
- 100%
- +
— А как же мы? — растерянно прошептала Агата.
— Развод, — коротко ответил муж и пожал плечами: неужели не ясно?
Он сел в машину и уехал в Лондон. К Нэнси Нил.
Третьего декабря, осмотревшись в непроницаемой черноте, — хотя, право, в этом не было никакого смысла, ведь она везде совершенно одинакова, и чернота запада ничем не отличается от черноты севера или востока, — Агата обнаружила, что у нее есть предел: за озером Тихий Бассейн, в меловом карьере, в ста метрах от дороги. Что там, за пределами тьмы? Агата не знала. Но предполагала, что, возможно, райские сады, незаходящее солнце, вечное лето или безмолвный океан…
Она перечитала последнюю строку, посмотрела на часы. Содержание письма, исполненное тоски и мрачных рассуждений, не оставит Арчибальду места для сомнений в серьезности ее намерений. Оставив на столике в прихожей три послания — мужу, деверю и секретарше — она тихонько поднялась на второй этаж и нежно поцеловала спящую дочь. Накинула меховое пальто и, сев за руль «Моррис-Каули», поехала по направлению к Гилфорду.
Через полчаса Агата свернула с дороги. В плотном тумане автомобиль запетлял по пересеченной местности, переваливаясь с кочки на кочку. Ветки царапали стекло. Внезапно машина резко затормозила, врезавшись в густые заросли боярышника. Агату швырнуло головой в лобовое стекло, и перед глазами взорвался фейерверк.
Паутина подозрений
В первый момент Арчибальд обрадовался. Разумеется, он пытался давить в себе чувство освобождения, взошедшее в нем в ту минуту, как ему сообщили, что она пропала.
Пустой «Моррис-Каули» с включенными фарами, уткнувшийся бампером в кусты, обнаружили ранним утром на самом краю мелового карьера.
Однако спустя время Арчибальд заметил, что улыбки его друзей и партнеров по гольфу стали холоднее, а глаза — насмешливей, и тогда он впервые осознал, какую изысканную и остроумную месть приготовила ему жена.
Черт побери! Женщина должна быть предсказуема, — угрюмо размышлял Арчи, — а она изобретательна и чересчур умна. И хотя все двенадцать лет, что они прожили вместе, Агата вела себя как добропорядочная английская леди, он чувствовал, что в ее очаровательной головке бродят идеи, не поддающиеся разумению человека, наделенного здравым смыслом. Что за блажь: выдумывать истории с убийствами, отравлениями и похищениями — занятие, совершенно не подходящее для дамы! Услышав иные из них, даже он, герой войны, удостоенный наград за мужество, терял дар речи!
В конце концов, это ее личное дело. Он тут ни при чем. Она сама так решила.
Когда он сообщил Нэнси новость о странном исчезновении жены, его любовница изменилась в лице. Арчибальд ясно разглядел в ней тщательно скрываемое чувство удовлетворения, смешанное с настороженностью.
— Как, о Арчи? Неужели?.. — воскликнула она. — Что же ты будешь делать дальше?
Он пожал плечами.
— Полиция ищет.
О письме он умолчал.
В отеле «Хайдро»
Около четырех часов дня четвертого декабря в отель «Хайдро», расположенный в пригороде Лондона, вошла бледная молодая женщина. В руках она держала несколько свертков с покупками. Представившись как миссис Нил, прибывшая из Кейптауна, она сообщила портье о намерении снять номер.
Служащий вежливо поклонился и протянул ей ключ.
— Пятый номер, миссис Нил. С ванной. Семь гиней в неделю. Сколько вы планируете пробыть у нас? — он раскрыл лежащий на стойке журнал постояльцев и быстро заполнил несколько граф.
— Десять дней, — улыбнулась миссис Нил. — Этого будет вполне достаточно.
Поднявшись в номер на второй этаж, она немедленно приняла ванну, а затем прилегла вздремнуть. Ближе к вечеру распаковала покупки и, принарядившись, спустилась в библиотеку гостиницы.
Праздное времяпрепровождение явно шло на пользу миссис Нил. Дни текли безмятежно. Она музицировала в ресторане отеля — игра на фортепиано доставляла ей удовольствие, танцевала, разгадывала кроссворды и играла в бильярд.
Через несколько дней, когда газеты запестрели сообщениями о пропаже известной писательницы Агаты Кристи, миссис Нил с азартом принялась обсуждать всевозможные версии ее исчезновения. К тому же, между ней и литераторшей вдруг обнаружилось необычайное внешнее сходство.
— Поразительно, как мы похожи! Вы только поглядите! — удивлялась миссис Нил, протягивая газету своей собеседнице. Сидя за столом в оранжерее, они принимали лечебные воды. Первую полосу номера занимал портрет исчезнувшей сочинительницы детективов. — Полиция с ног сбилась, разыскивая ее.
— Дама на фотографии выглядит значительно старше вас, — неодобрительно разглядывая изображение сквозь пенсне, ответила пожилая леди.
— За сведения о ней объявлена награда — целых сто фунтов! Как вы полагаете, ее найдут?
— Вряд ли! — собеседница поджала губы. — Думаю, ее убил муж.
Вечером пятнадцатого декабря миссис Нил танцевала в ресторане под популярный фокстрот «Yes! We have no bananas!», когда в гущу отдыхающих просочился служащий отеля и, шаря по лицу миссис Нил выпученными глазами, сообщил, что ее ожидают в холле.
— Кто бы это мог быть? — пробормотала она и, завернувшись в белую шелковую шаль, последовала за ним.
В холле стояло несколько полицейских и мужчина с военной выправкой в безукоризненно сидящем костюме. Услышав шаги, он повернулся к ней лицом.
— О! — воскликнула миссис Нил. — Это мой брат!
— Агата, — мрачно проговорил Арчибальд, — ты узнаешь меня? Я твой муж.
Карты на столе
Осенью 1931 года Агата Кристи и Макс Мэллоуэн, ее второй муж, прогуливались по Аллее Платанов в итальянском городке Белладжо и вели приблизительно такой диалог...
— Пришлось сделать вид, что у меня амнезия, — Агата усмехнулась и взяла под руку Макса. — Вполне подходящий способ, чтобы объяснить свое исчезновение, не вынося обстоятельства семейной жизни на всеобщее обсуждение. Арчибальд мгновенно ухватился за эту возможность. Вскоре все только и говорили о том, что Агата Кристи сошла с ума.
Да, изрядно я потрепала нервы Арчибальду! Все время, пока полиция разыскивала меня, мой бывший муж находился под следствием.
В 1928 году мы развелись, и он тут же связал себя узами брака со своей любовницей, Нэнси Нил, а еще через два года я встретила тебя. — Агата с любовью посмотрела на своего молодого супруга.
Макс шел, глядя себе под ноги, погруженный в раздумья. Казалось, его мысли витают где-то далеко.
— Значит, если бы не куст, задержавший автомобиль на самом краю мелового карьера, — медленно произнес он, останавливаясь посреди аллеи, — то я никогда не женился бы на тебе?
— Куст и еще кое-что, — пробормотала Агата, увлекая его к беседке. — В ту ночь смерть дважды пыталась меня сцапать.
Они уселись на скамейку, нагретую солнцем, и некоторое время прислушивались к пению птиц.
— Когда я очнулась и, выбравшись из машины, сделала несколько шагов, не имея никакого представления о том, куда направляюсь, в непроглядной тьме ночного неба вдруг ярко засияла луна, высветив окружающий пейзаж.
Передо мной огромной воронкой в земле белел меловой карьер, глубокий, точно преисподняя. Еще миг — и я упала бы в него. Воздух вокруг загустел, и рассеялся туман. В мире остались только я и луна. Желтое око внимательно рассматривало меня в разрыве ночных облаков. Я позабыла смерть матери, измену мужа и даже одиночество. Этот момент навсегда изменил меня. В ту ночь я выбралась из прошлой жизни, словно Алиса из кроличьей норы.
— Нанна, — сказал Макс. — На тебя смотрел Нанна — древний бог Луны. Он определяет судьбы смертных и объявляет предзнаменования.
— А потом глаз закрылся. Я повернулась и пошла обратно, к остановке, с которой чуть позже меня забрал автобус, чтобы доставить на железнодорожный вокзал.
— Значит, ты не собиралась сводить счеты с жизнью, дорогая?
— Разумеется, ни о каком самоубийстве я не помышляла. Могла ли я оставить сиротой Розалинду? — возмущенно воскликнула Агата.
Она с укоризной посмотрела на мужа.
— План созрел быстро, — продолжила она. — Раз уж я не погибла, то почему бы мне, в самом деле, не отдохнуть и не подлечиться, как я и намеревалась с самого начала? Приехав в Лондон, первым делом я посетила «Уайтли», чтобы приобрести кое-что из одежды. Затем зашла к ювелиру и отдала ему кольцо для починки, — в нем давно уже расшатался камень, — поручив доставить его в отель «Хайдро» на имя Терезы Нил.
— Но почему ты взяла в качестве псевдонима имя Нил? — спросил Макс.
— Оно вертелось у меня в голове несколько последних месяцев, — вздохнула Агата. — Я никак не могла от него избавиться. Направляясь к остановке автобуса, я уже знала, что скроюсь на время под чужим именем. Это позволило бы мне прийти в себя без лишнего шума. Мне так хотелось побыть одной! Все обдумать и решить, как жить дальше! Когда ювелир спросил, кому доставить кольцо, я назвала первое пришедшее мне в голову имя, а вот с фамилией вышла заминка. Несколько секунд мне совершенно ничего не приходило на ум, пока, наконец, фамилия Нил, давно преследовавшая меня, не вылетела из моих уст почти против воли.
Всю дорогу до «Хайдро» я бранила себя за то, что не придумала псевдоним заранее. Однако позже мне пришло в голову, что за этим недоразумением проглядывает определенный символизм или, если угодно, насмешка — теперь карты пасьянса лежали картинками вверх, — она лукаво прищурилась. — Кстати, а что в это время поделывал ты, дорогой?
— Я был в Ираке, на раскопках шумерского города Ур, — помолчав, проговорил муж. — И знаешь, по странному совпадению, как раз в начале декабря 1926 года я стал участником происшествия, которое само по себе, может быть, не представляет интереса, но в связке с твоим рассказом кажется крайне любопытным. Леонард Вулли подробно описал этот случай в дневниках экспедиции.
В тот день нашего земленоса, Ибрагима, одного из местных рабочих, настигло кратковременное помутнение рассудка, ставшее, вероятно, следствием солнечного удара. Схватив совковую лопату, он принялся ломать, крушить и топтать драгоценные археологические находки, в приступе безумия едва не уничтожив глиняную фигурку Владыки Мудрости — Нанны, одного из главных богов шумерского пантеона. В последний момент я бросился Ибрагиму под ноги и спас статуэтку. Удар лопаты, предназначавшийся богу, пришелся по моей руке.
Макс задрал рукав и показал Агате закругленный шрам на тыльной стороне запястья, по форме напоминающий узкий серп луны.
Агата вскинула брови.
— Выходит, Владыка Мудрости отблагодарил тебя, не позволив мне свалиться в карьер? И если бы ты не спас его фигурку, — шутливо произнесла она, — то я сломала бы себе шею в ту ночь?
— Нет, — мягко возразил муж, — Нанна никогда не допустил бы этого. Ты — самая прекрасная женщина на свете. Мог ли он позволить тебе исчезнуть?
— Но в чем же тогда смысл появления лунного бога в твоей и моей жизни? — спросила Агата, прислоняясь к его плечу.
— В том, что мы с тобой встретились, — ответил Макс.
Татьяна Поройкова. ПЯТЕРКА ПО ФИЗИКЕ
Давно это было. Об интернете только слухи просачивались, потому жизнь была гораздо интересней, чем сейчас. И я вам это докажу.
Очень хотелось нам с Катькой пятерку получить. Вернее, хотелось больше Катьке. Я так, за компанию. А Катьке отец сказал, что Дед Мороз к ней не придет, если в дневнике меньше половины пятерок за четверть будет. Остальные — четверки. Тройки даже не рассматриваются. Мы твердые хорошистки. Вот Катька и старалась. Но одной пятерки все равно не хватало.
Сидим мы, смотрим на оценки. Думаем. К какому бы учителю обратиться? Задание дополнительное попросить — оценку исправить. К физручке пойти — не вариант. Это мне мостик сделать — раз плюнуть. А полноватая Катька пыхтит-пыхтит, ничего не получается. У нее четверка за старание. Училка так и заявила: «Если ты, Смирнова, так на лыжах ходить будешь, как гимнастикой занимаешься, не видать тебе хороших оценок как своих ушей». Катька потом полперемены у зеркала стояла — уши разглядывала. А они у нее ничего, небольшие, аккуратные, не то, что у меня, лопухи лопухами. Ставили бы оценки за уши — Катька бы точно отличницей была. Но не ставят. В общем, к физручке соваться нечего.
По технологии тоже четверка законная — юбка у Катьки слегка кривовата получилась. Правда, бабушка ее сказала, что это ерунда: ты же, мол, внученька, в юбке-то двигаться будешь, а не по стойке смирно стоять. Кривоту никто и не заметит. Но учительницу этот аргумент не устроил. Четверку влепила. А перешивать юбку уже некогда — Новый год на носу, четверть заканчивается, Дед Мороз приближается. Катька уже все потайные места в доме обшарила — подарок искала. А его нет. Вот и думает: неужели отец слово сдержит и ничего не подарит? В Деда Мороза мы с Катькой года два как не верим, но подарков-то хочется…
Минут десять прошло, а мы все размышляем. У меня даже волосы на голове, кажется, зашевелились от напряжения. И вдруг осенило, причем обеих сразу: к физику надо идти! К Сергею Петровичу! В него все старшеклассницы влюблены. В прошлом году на День Святого Валентина он больше всех в школе валентинок получил. Мы с Катькой точно знаем. Специально почту вызвались разносить, чтоб посмотреть, как он краснеет. Уж его-то мы сумеем уломать нам пятерки поставить. Может, даже и просто так — за красивые глаза, как мой папа говорит. И стали мы с Катькой красивые глаза репетировать. Она на меня уставилась, изо всех сил выпучилась и усиленно моргать начала. Потом вдруг замерла с вытаращенными глазами. Ну, как, говорит, действует? Я сначала не поняла:
— А что действовать-то должно?
— Красота моя на тебя действует?
— Да нет, — отвечаю, — я как-то рыбу не очень люблю.
Катька разнервничалась:
— Причем здесь рыба? Я на тебе прием воздействия красотой отрабатываю.
— А, понятно. Ты только так не выпучивайся, а то на карася из кабинета биологии похожа становишься.
— Какого еще карася?
— Который в шкафу на подставке стоит. Чучело.
— Сама ты чучело! — обиделась Катька. — Ничего в красоте не смыслишь!
Ну, ладно, говорю, может, Сергей Петрович в ней лучше меня разбирается. Пошли. Чего тянуть-то!
Физик был в кабинете. Стоит у стола, листочки какие-то в портфель укладывает. А они укладываться не хотят — разлетаются по классу, то один, то другой. Мы ему помогать кинулись. Подняли пару упавших листков. Он нам спасибо сказал и спросил, зачем пожаловали. Слово-то какое древнее выкопал: пожаловали! А сам не такая уж и древность. Видно, хочет солидней показаться, вот и разговаривает так странно. На меня тоже приступ солидности напал, прокашлялась и говорю:
— Сергей Петрович, нам бы оценку за четверть исправить. Очень пятерка нужна.
Он ничего ответить не успел, как Катька меня в сторону отодвинула и на него уставилась, глаза выпучила и моргать начала часто-часто. Сергей Петрович аж попятился слегка, испугался, наверно. Лоб рукой вытер и тоже прокашлялся, совсем как я:
— Можете взять задачи. Если решите, пятерку поставлю.
Мы с Катькой переглянулись: с задачами у нас было не очень. Прям совсем не очень — их за нас Васька Егоров решал. А сейчас его рядом не было. Чувствую я: дело швах, как мой папа выражается, и решаю ва-банк пойти (тоже его слова):
— Сергей Петрович, задачи мы в четверти решали. Нельзя ли нам что-нибудь творческое, нестандартное? С удовольствием сделаем.
Физик только рот открыл — опять вступила Катька: всхлипнула как-то странно и моргать начала. Сергей Петрович моргнул ей в ответ и второй раз лоб вытер:
— Идите, — говорит, — девочки. Составьте список из пяти известных женщин-физиков. Как информацию добудете, приходите сюда — поставлю оценку.
Пришлось нам с Катькой снова мозги напрягать. Видно, день у нас по гороскопу такой — задумчивый. Думали-думали… Только Марию Кюри вспомнили. И тут Катька говорит:
— Все. Своими мозгами не справимся. Давай проблему решать фирменным способом.
Этот способ мы с ней еще в пятом классе придумали, когда по каждому предмету свой учитель появился. Попадется нам задание трудное — мы к другому учителю идем и помощи просим. А учителя у нас все добрые, любознательным детям не отказывают — помогают. Классный способ: один учитель задание другого выполняет, а мы пятерки получаем. Жаль, часто пользоваться нельзя — спалиться можно. Но тут случай особый: Катькин новогодний подарок на кону.
И вот идем мы по школе, видим: дверь открыта. Заглянули, а там… Удача так удача! — Целых две знакомых училки: одна по информатике, другая по русскому.
Ну, мы паинек изобразили: постучались, в кабинет заглянули осторожно, поздоровались, разрешения войти спросили и честно объяснили ситуацию. Как таким хорошим деточкам откажешь! Учителя и не отказали — они примерных любят.
На училку по русскому у нас особой надежды не было: совсем не ее предмет все-таки, хотя под Новый год каких чудес не бывает! А информатичка только пару минут подумала:
— Есть, девочки, Склодовская-Кюри и Жолио-Кюри. Мать и дочь. Обе физики.
Катька записала. Уже двое в списке. Информатичка продолжает:
— Есть еще Мария Гепперт-Майер и …
Тут она еще одну женщину-физика назвала, тоже с двойной фамилией. Никак не вспомню какой.
Катька оживилась — дело-то пошло! Мне даже показалось: в воздухе мандаринами запахло, ощущение праздника появилось. Записали мы всех и цифру пять в списке поставили, а напротив нее — ничего. Информатичка молчит. Я на Катьку гляжу: у нее сами по себе глаза выпучиваются. Еще секунда — моргать начнет и носом хлюпать. И тут училка по русскому говорит громко так, с выражением:
— Корнева Галина Борисовна. Пиши, Катя.
Катька замялась: Галина Борисовна — второй учитель физики — гроза всей школы. Строгая до жути! У нее и прозвище соответствующее — КГБ. Стоит Катька, писать ничего не решается:
— А так можно?
— А вот пусть Сергей Петрович рискнет сказать, что она или не женщина, или не физик, или ее не знает никто! — рассмеялась русичка. — Все условия соблюдены.
Катька выдохнула и стала выводить КГ… Опомнилась, зачеркнула и написала полностью фамилию, имя и отчество. Список заполнился. Можно идти за пятеркой. Но тут Катька спрашивает:
— А что это у них у всех фамилии двойные?
— А вот это самое главное, — учительница информатики даже палец указательный вверх подняла. — Первые четверо — женщины-физики при мужьях физиках. А Галина Борисовна сама по себе физик. Муж у нее — химик.
Так мы и выполнили задание. Пятерки нам Сергей Петрович поставил. Но я думаю: не это главное. Главное — учителя у нас классные. А круче КГБ и во всей мировой науке женщины-физика нет. Куда там до нее каким-то Кюрям! Даже если их две.
Татьяна Поройкова. ТРАВКА ЗЕЛЕНЕЕТ
Солнышко блестит. Ласточка с весною в сени к нам летит… Марина раскачивается все выше, повторяя про себя рифмованные строки. Движение диктует ритм, задает все ускоряющийся темп, наполняет сердце необъяснимой радостью. Та врезается в ветер, рассекает его, преображая мир. Радостно все: ржавые крыши гаражей, сутулый дом с полуразрушенными балконами, а главное — зелень. Она несется навстречу веселыми, упрямыми шпажками травы, победно блестящей юной листвой деревьев; снова отдаляется, оттесненная цыплячьей желтизной весеннего солнца. Зелено-желтые круги бьющего в глаза света заполняют сознание. Страх шумным вздохом вырывается из Маринкиной груди и тут же исчезает под натиском непреходящего и необъяснимого блаженства.
— Марина-а! — голос отца прорывается в сияние света и ветра.
Папа! Марина улыбается, перестает раскачивать легкую деревянную лодку. Движение качели становится медленней, мир устойчивей, а радость обретает новые очертания. Папа! Марина несколько раз моргает, зажмуривается, чуть приоткрывает ослепленные весенним светом глаза и видит его: высокий, худой, он стоит посреди двора, приложив руку козырьком ко лбу, щурится от солнца.
Он зовет ее, готов с ней играть, читать, разговаривать. Марина замирает от восторга, качели замирают тоже. Девочка выпрыгивает из лодки, бежит к отцу. Тот раскидывает в стороны длинные, с узкими кистями, узловатыми пальцами руки, подхватывает Марину, отрывает от земли, сразу опускает обратно.
— Тяжелая какая! Большая выросла.
Дочь прижимается к нему, они на пару секунд застывают, затем отстраняются, держась за руки, улыбаясь друг другу.
— Мама ждет. Пойдем.
Марина не выпускает папиной руки, тянет его за собой. Он смеется, ускоряет шаг и уже почти бежит, выбрасывая чуть в стороны длинные ноги, за своей такой большой маленькой девочкой.
В квартире пахнет пирогами. Этот аромат сливается с легким запахом книжной пыли, создавая неповторимую атмосферу дома. Марина прочла недавно новое слово: аура. И теперь, думая о доме, мысленно произносила его. Аура их семьи, такой разной и привычной, складывается из исследований папы, бизнеса мамы, нечастых и долгожданных приездов деда, редких вечерних посиделок и обязательных совместных завтраков. Всего не перечислишь! Да и не надо перечислять. Марина не любит подсчеты, цифры. Жизнь, разложенная по полкам, перестает быть настоящей. Когда все предсказуемо, люди становятся игрушечными, как солдатики на полях папиных исторических реконструкций.
Осенью в кабинете на специальном столе была развернута панорама Бородинского сражения. Марина знает ее наизусть: Багратионовы флеши, батарея Раевского, конница в резерве… Тогда она рассказывала о битве при Бородино на уроке истории. Это был ее триумф. Марина говорила, а перед глазами вставали картины боя, и слова сами складывались в образный, яркий монолог. Учительница сказала спасибо. А уж как гордился папа, узнавший от Алены Сергеевны о блестящем выступлении дочери! И в глазах одноклассников она видела уважение и искренний интерес. Только ненадолго… Они быстро вернулись к разговорам о модных трендах, клипах. Общаться со странной заучкой, играющей в солдатики, — зачем? Нет, Марину никто не обижает, обычно просто не замечают. Дед говорит: ей повезло с классом — бывает хуже.
Как-то она подошла к девчонкам, прислушалась: уловила в разговоре знакомые названия: «Ария», «Алиса», «Нирвана».
— Я знаю эти группы, — одноклассницы обернулись, обсуждение стихло.
— И зачем тебе это? — вопрос прозвучал холодно-отстраненно.
Марина развернулась, отошла: «А правда, зачем?» Больше вписаться в компанию она не пыталась.
Но это в прошлом. А сейчас ранняя, неумолимая в безрассудной смелости весна вырастает в жаркое лето, и с ним приходит пора каникул. Их Марина особенно ждет. Ожидание вытягивает силы, мешает сосредоточиться на будничных заботах, почти лишает воли. Когда же!? Когда!?
На столе тем временем вырастает панорама Ржевской битвы: высоты, дзоты, Вазуза, Волга, Сычевка, Погорелое Городище, Зубцов, Карманово. Марина изучает форму советских и фашистских войск, старательно прорисовывает детали. Особенно интересны знаки отличия: петлицы, нашивки, эмблемы родов войск. Это увлекает, но не отменяет томительной жажды предстоящего путешествия.
Приезд деда — всегда праздник, долгожданный и неожиданный. Он входит, седой, чуть сутулый, запыхавшийся — третий этаж все-таки! — прислоняется к косяку. Марина ждет: надо дать отдышаться, помочь снять рюкзак, потом наконец… Теплые, добрые руки обхватывают ее, она отвечает объятием.
— Ну-ка, ну-ка, покажись, красавица.
Марина смеется, кружится, снова бросается к деду.
Вечером они сидят в Марининой комнате. За окном светло, слышны резкие крики ворон и чаек, невнятный отдаленный гул людских голосов. Клейкая весенняя листва уже украсила грубые тела деревьев. Окно открыто, и в прозрачной свежести ветерка угадываются легкие ароматы нежной зелени, заходящего солнца, покоя и радости. Радостью пропитан сейчас весь Маринин мир: она делится с дедом планами предстоящей поездки:
— А главное, мы найдем могилу прадеда.
Дед подтягивает к себе сумку, достает потрепанное портмоне, осторожно вынимает фотографию, чуть пожелтевшую, с надорванным уголком. Марина внимательно рассматривает детали. Вот бабушка — ее она совсем не помнит, но знает: та была рада рождению внучки. Вот на руках крупного молодого мужчины мальчик в матроске, светлые волосики тщательно приглажены, взгляд настороженный. И наконец, сам глава семейства, прадед, сидит, чуть откинувшись назад, прижимает к себе сына. Он спокоен и счастлив: рядом любимая женщина и долгожданный ребенок. Дед переворачивает снимок — на обороте крупным неровным почерком надпись: «21 июня 1941 года». За день до начала войны. Марина читает, и ее охватывает новое чувство: теперь она видит тревогу в глазах женщины, спокойное принятие собственной судьбы читается в лице мужчины, и только ребенок искренне увлечен процессом съемки. Они не ведают, что случится завтра, а она, Марина, знает. И это знание разливается в груди холодком тревоги.