Счастье даром

— Я бы с вами поехал, да вот... — Дед стучит палкой в пол. — Да и здесь не все в порядке, — он прикасается ладонью к груди, — еле забрался по вашей лестнице.

Марина молча прижимается к старику, чем утешить, она не знает. Хотя…

— Я буду записывать для тебя все самое важное.

Марина берет со стола блокнот, ручку, карандаш, перекладывает в пакет. Туда же опускает фигурку недорисованного солдатика. Смотрит на деда и удивляется переменам: в глазах — холод, в голосе — сталь:

— Ты понимаешь, что там, куда вы едете, игрушки неуместны?

Она молча кивает, не осознавая, что расстроило дедушку. Солдатик возвращается на стол.

И вот учебный год наконец заканчивается, скоро они с папой сядут в поезд и отправятся в путешествие в историю. Так отец говорит, и дочь ему верит. Марина счастлива: наконец-то он оторвется от своих книг, рукописей, баталий разных эпох.

Нет, Марина любит рассматривать с отцом солдатиков, но что может сравниться с настоящим приключением! Еще зимой они с дедом сидели над старым альбомом. Черно-белые тусклые фото, красивые, странно напряженные лица. Длинные платья женщин, стоячие воротники форменных мундиров мужчин. Другой мир… Марина думает, что туда ведут разные пути: папина военная история, дедушкины семейные альбомы, прически, которые создает мама в своем салоне. А ее дорога — через костюмы. Они интереснее всего. Будь то мундиры разных полков наполеоновской эпохи или бальные платья дам начала ХХ века, или фантастические наряды героев «Звездных войн». Особое удовольствие — раскрашивать папиных солдатиков. Они маленькие, понарошечные, и сражения с участием таких совсем не страшные. А папины приговорки: «Бац-бац и мимо»; «Впереди на лихом коне»; «Кто не спрятался, мы не виноваты» — только усиливают впечатление забавной, легкой игры.

Вот и сейчас в небольшой рюкзак Марина положила пакет с блокнотом и карандашами — и не только для записей, порисовать тоже успеет. А в кармане все-таки солдатик — один-единственный. Куда ж без него!

Марина и папа уже стоят в прихожей. На спинах — рюкзаки, на головах — панамы, в руках у каждого — небольшой пакет с едой. Мама собрала в дорогу. Она грустит: тоже поехала бы, но куда тут сорвешься в сезон выпускных! Это ж сколько девчонок без причесок останется! А Марина не знает, хочет ли она, чтобы мама отправилась с ними. Пусть недолго, но папа будет принадлежать только ей. Ради этого она готова ехать куда угодно. Немножко стыдно перед мамой… Марина обнимает ее крепко-крепко.

А теперь — прыжок! Это их с папой ритуал. Они берутся за руки, чуть наклоняются вперед и взлетают вверх вместе с резким взмахом рук. В папином рюкзаке что-то лязгает. Марина победила — ее вещмешок собран правильно. Впрочем, как всегда, папа подыгрывает своей маленькой девочке. Раньше Марина верила в собственный успех, и они втроем смеялись над папиной неуклюжестью. А теперь она ощутила легкое раздражение: сколько можно комедию ломать! Не малышка уже — четырнадцать скоро! Марина досадливо дернула плечом. Чуть звякнул и оборвался мамин смех, погасла папина улыбка.

— Ну, вы чего? Давайте посидим перед дорогой, — Марина пыталась сгладить неловкость, обижать родителей все-таки не хотелось, лучше потерпеть.

Они примостились на пуфики в прихожей. Отец быстро переложил так некстати лязгнувшую посудину. Потом короткий вздох, хлопок ладонями по коленям. Все встали. Пора.

Такси уже стоит у подъезда — желтая машина с крупной красной надписью на боку. Свежепомытая, блестящая, как и все это летнее утро, пропитанное недавним дождем и вездесущим солнцем. Марина и папа устраиваются на заднем сиденье. Вперед никто садиться не хочет. Рядом — лучше. Рука к руке. Марина прижалась к отцу, тот чуть отстранился, достал из кармана телефон:

— Позвоним деду?

Она кивнула:

— Я сама.

Быстро набрала знакомый номер. Дед ответил сразу — ждал.

— Привет, дедушка, мы едем, — слова прозвучали так радостно, что папа улыбнулся, и даже водитель такси хмыкнул, приобщаясь к счастью пассажирки.

— Ангела в дорогу, — родной хрипловатый голос, легкое покашливание. — Ты помнишь, что обещала?

Марина замерла — забыла! Постаралась, чтоб ответ прозвучал уверенно:

— Конечно. Я буду вести дневник путешествия.

Показалось, она увидела, как дед кивнул и улыбнулся. Они быстро попрощались — сотовая связь стоит дорого.

* * *

Вот и вокзал. Суета захватывает сразу. Сухонькая бабулька торопливо семенит за тележкой носильщика, на которой едут ее чемоданы; спорят о чем-то два пацана в грязной, поношенной одежде; дама с высокой прической, оказавшаяся рядом с ними, шарахается в сторону, резко дергая за ручонку малыша лет шести, увлеченно сражающегося с чупа-чупсом. И над всем этим металлический голос диспетчера: «Уважаемые пассажиры! До отправления скорого поезда… остается пять минут. Просим пассажиров занять свои места, а провожающих выйти из вагонов...» Вот спускается по ступенькам солдат на костылях, форма украшена самодельными аксельбантами, одна штанина подвернута, конец ее заправлен под ремень. Папа, заметив пытливый взгляд Марины, быстро переключает ее внимание — их электричка уже на подходе.

Полупустой вагон встретил духотой прокаленного солнцем помещения. О кондиционере он, видимо, не слышал. Хорошо хоть окна открываются. Устроившись на деревянной скамейке, отец вздохнул:

— Радость остеохондроза.

Он ткнулся в книгу и замер, мгновенно погрузившись в чтение. Марина смотрела в окно. Тук-тук…тук-тук… Мерный стук колес убаюкивает. Перелески, дома, крохотные станции сливаются в нескончаемую череду зелени деревьев, зарослей борщевика, ромашковых лугов. Глаза закрываются. Сон накрывает вуалью видений.

Высоко ли, низко ли, далеко ли, близко ли, во стране далекой, за рекой широкой, против неба — на земле, во деревне — во селе жили-поживали, хлебы высевали, баньку топили, рыбу ловили, сено косили, дождика просили: тучи-облака, широкая ладонь как покроет небо, вырвется огонь, громом грянет долгожданная гроза, с неба частая покатится слеза, напоит-накормит травы и цветы, разбежится далеко — на три версты…

Хрипловатый, размеренный голос деда прерывается неожиданно громким:

— Ать-два… ать-два… ать-два…

По дороге через поле идут солдаты, втаптывают сапогами и без того прибитую дождем пыль. Гроза прошла, пахнет влажной землей, свежевымытой зеленью. Марина стоит на обочине и понимает: что-то не так. Ать-два, звук шагов… А ноги не двигаются! Солдаты словно плывут над дорогой. Игрушечные! И в ту же секунду Марина оказывается внутри строя. В самом центре. Она пытается оглядеться — устоять на месте невозможно. Следующий ряд неумолимо надвигается. Твердое дерево упирается в ногу чуть выше лодыжки. Больно. Марина делает шаг, другой… И вот она уже часть этого странного движения. Вокруг застывшие маски рисованных лиц, руки, раз и навсегда слившиеся с винтовками, мундиры с фалдами, высокие обшлага, кивера. Солдаты русской армии времен войны с Наполеоном!

Паника. Она поселяется тревожным томлением в груди, захватывает сознание. Марина пытается локтями растолкать солдат, выбраться наружу — к траве, солнцу, живому звучанию летнего луга. Ать-два.. Ать-два.. Губы Марины уже шепчут эти слова, ноги движутся в такт. А-а-а-а! Она кричит и рвется сквозь строй.

Ту-ту-ту!.. Резкий, сверлящий звук рвет вязкую пелену сна. Марина открывает глаза. Локти, плечи болят от ударов по дереву. Она осматривает руки — синяков нет. Сон. Слава Богу, кончился. Боль проходит. Она смотрит на отца — тот на нее.

— Проснулась? Иди сюда. Глянь, что пишут.

Марина пересаживается на лавку к отцу, опускает руку в карман, крепко сжимает фигурку солдатика. Дерево впивается в ладонь. Выкинуть бы его в окно — фрамуга как раз приоткрыта. Но нельзя! Приедет домой — поставит потихоньку на место. А пока…

«Война накрыла Зубцовский район стремительно. В сентябре 41-го начались первые бомбежки, а 11 октября немцы вошли в город и практически за несколько дней оккупировали весь район. Жесткий фашистский режим стал большим испытанием и трагедией. За это время нацисты сожгли 116 деревень, уничтожили 49 школ. На каторжные работы угнали свыше 3500 человек. 2000 мирных жителей умерли от голода, еще несколько тысяч погибли, многие были замучены и расстреляны.

В августе 1942 года советские войска освободили Зубцов. Город лежал в руинах».

Марина ловит себя на странном ощущении: страницы не оживают — никаких картин не встает за строками, перед глазами просто буквы. Смысл понятен. И что? Ни-че-го. Более того, она боится собственного воображения. Сон еще живет в ней тенью безотчетного страха. Папа выжидательно смотрит на дочь. Обычно Марина реагирует живо: задает вопросы, и информация из книги становится началом диалога. А сейчас просто:

— Спасибо. Поняла.

И снова взгляд в окно. Марина всматривается в даль проплывающих лугов. Никаких солдат нет. Слава Богу. Она достает бумагу. Это будет первый рисунок дневника.

Отец заглянул в блокнот:

— Выразительно получилось. Ты у меня самая талантливая.

Он положил руку Марине на плечо. Девочка благодарно потерлась о нее щекой и вместе с отцом стала смотреть карту Зубцовского района.

Сычевка, Погорелое Городище, Тимонино, Зеваловка… Названия откладывались в памяти. А еще число — сорок одна братская могила.

— Мы, явно, не успеем обойти все.

— Вероятно, все и не понадобится. Есть шанс, что твой прадед похоронен где-то здесь.

Отец очертил на карте круг. Внутри оказалось несколько деревень. Но и до них еще надо добраться.

Марина слушала гулкое дыхание поезда. Обещание, данное деду, помнила, но писать пока не хотелось.

Поезд приблизился к станции Зубцов. Зеленый деревянный домик с обозначенными белой краской силуэтами наличников, пыльная сирень над скамейкой у входа, асфальт в трещинах и выбоинах — декорация плохого фильма о провинциальном городке. Но нет, все настоящее. И они с отцом тоже. Вот он с наслаждением потягивается, разминая затекшую спину. Духота вагона осталась позади, а дышать легче не стало. Марево полдня жаркой дремотой накрыло Зубцов. Марина бредет следом за папой, ощущая физически текучую субстанцию истомленного зноем воздуха.

Наконец-то гостиница — типовая трехэтажка на склоне холма. Прохлада небольшого двухместного номера. Односпальная кровать, пахнущая чистым бельем, кажется раем. Теперь полчаса отдыха, обед… и в путь.

Краткая передышка придала сил, и вот они с отцом уже поднимаются на Московскую гору. Солнце нагрело каменные ступени, жар проникает сквозь подошвы, заставляя быстрее передвигать распаренные ноги. Наконец, перед ними мемориал. В списке более одиннадцати тысяч павших — прадеда здесь нет. Они всматриваются снова в буквы, выбитые в камне. Нет. Долго стоят, смотрят окрест с холма. Местность неровная. Она то поднимается широкими волнами, то опадает, спускаясь к реке. Волга или Вазуза — не понять — неширокая, быстрая, окаймленная рыжими берегами в яркой зелени трав. Обрывы невысокие, но крутые. А над всем распахнулось небо в резких прорезях облаков. Покой и воля…

— Высоты, — выдыхает отец.

Покой рушится. Марина понимает: вот они, те, что описаны в книгах, показаны в фильмах. «Взять высоту»! — И рвутся вперед воины, падают, их место занимают другие… Высота взята! — И перед глазами оставшиеся в живых — усталые, изможденные, вдохновленные победой. Картины возникают в сознании, перемежаясь с панорамой игрушечной битвы. Той, оставшейся дома на столе в кабинете. Марина сжимает в кулаке солдатика, быстро, как от ожога, отдергивает руку. В гостиницу возвращаются медленно, молча несут груз неожиданно свалившихся откровений.

* * *

За окном номера застыло вечернее небо. Сумерки надвигаются, но еще видны темно-серые очертания усталых от зноя облаков. Марина берет карандаш.

Рисование успокаивает, высвобождает воспоминания.

День первый

Сегодня поднимались на Московскую гору. Мемориал большой. Искали прадеда по фамилии. Сидоровых много, но имена и отчества не совпали.

Вид с холма потрясающий. Река в желто-зеленых берегах. Простор и покой. А когда-то здесь шли бои, и не игрушечные. Наши солдаты брали за высотой высоту.

Завтра идем дальше. Маршрут прочерчен.

Она откладывает ручку в сторону. Мыслей много, а слова не идут, становятся картонными, лишь оказавшись на бумаге. Марина перечитывает текст. И на вкус такие же — картон.

Значит, время спать.

Сон моментально погружает в странное иномирие. Она на вершине холма. Небо низкое, плоское, прорезанное узкими лезвиями серых облаков. Кажется, протяни руку и коснешься их обжигающе холодной стали. Солнца нет. Внизу тянется серо-голубая рябь реки. Ать-два… Ать-два… Марина замирает, вглядывается в далекую зелень луга. Солдаты идут ровным, безжизненным строем. Деревянные ноги не движутся, винтовки навечно прикованы к рукам. Опять они. Страх отзывается внутренней дрожью, холодом сковывает сердце, вынуждает задержать дыхание. Звук становится тише. Строй игрушечных воинов отдаляется. Они спускаются с холма к реке. Вот и край берега. Ать-два… Ать-два… Первые ряды входят в воду, будто не замечая ее. Движение не прекращается. Марина смотрит, как исчезает в волнах ряд за рядом. Сердце бьется где-то у горла. Ужас накатывает черной лавиной, крик рвется из груди.

А-а-а!... Марина просыпается от собственного голоса. Солнце заливает комнату розоватым утренним светом. Небо голубо, облака пушисты и кудрявы. Из ванной комнаты доносится плеск воды и негромкое пение отца.

Марина выдыхает, прикрывает глаза и тут же распахивает снова — надо удержаться в реальности. Продолжения сна совсем не хочется.

Появляется отец, встряхивает влажными волосами, улыбается дочери. Марина быстро целует его в щеку, проходит в ванную. Теплые, почти горячие струи воды уносят остатки видений. Впереди новый день.

Дорога в светло-бежевой пыли далеко видна в густой зелени луга. Путники движутся медленно. Они уже прошли одну деревню: одинаковые дома, выстроившиеся в ряд, воинское захоронение в центре. Семнадцать тысяч. Цифра впечатляет. Их родственника в списке нет.

* * *

До следующей деревни два километра. Вроде недалеко, но усталость уже наливает тяжестью ноги, заставляет опускаться плечи. Деревни пока не видно, она на той стороне пологого холма. А вокруг зелень. Марина останавливается в изумлении. Как она раньше не замечала! Какая здесь трава! Густая-густая! Зеленая-зеленая! Наверно, сорт какой-нибудь особый посадили. Очень красиво! А ярко — аж до рези в глазах. Марина глубоко вдыхает, словно наполняясь изнутри ясным зеленым светом. И путь до деревни теперь не кажется таким долгим.

Вот уже сбегает с холма цепь похожих друг на друга домов. Между ними сады. Храмов нет. Вдруг возникает мысль о нереальности, искусственности картины. Ну, да… У деда в деревне все дома разные: идешь и видишь вросшие в землю лачужки, между ними — дворец нувориша, ухоженный двор добросовестного хозяина и запущенный участок нерадивого огородника. Вот и здесь, чуть в отдалении, красуется вычурной отделкой каменный коттедж. Только остальные дома, выстроенные в линейку, кажутся близнецами, специально нарядившимися в разную одежду. Сними легкий налет внешней индивидуальности — и перед тобой одинаковые по сути организмы.

Путники остановились у колодца — напиться и наполнить фляги. Марина присела на лавку. Хорошо. Влажное дерево через одежду чуть холодило кожу, создавая иллюзию прохлады. Две женщины с разных сторон приблизились к срубу, увенчанному журавлем, поздоровались, остановились в ожидании. Отец медленно вытягивает ведро, чуть расплескивая, выливает воду во фляги. Марина обращается к женщинам:

— Скажите, почему многие дома так похожи?

Одна из них оценивающе смотрит на девочку:

— А ты догадайся. Или у Петровича спроси: есть тут у нас экскурсовод копеечный — он все расскажет, покажет, а захочешь, и попробовать даст.

Ирония, недобрая, с ноткой агрессии, звучит в ее словах. Марина отводит взгляд — почему-то становится стыдно.

— Ну, чего девчонку пугаешь, — вмешивается крепкая, высокая женщина постарше, — тебе, милая, и в самом деле лучше к Петровичу пойти. Уж он все объяснит. А если какую копеечку спросит — дай, не жалей: жить-то им со старухой надо.

Отец отходит от сруба, встает рядом с Мариной:

— Где найти Петровича?

— Да все там торчит, — женщина машет рукой в сторону мемориала.

— Рыбак… Вот вы ему и попадетесь, — не унимается «вредная тетка». Именно так Марина называет ее мысленно. Она злится на себя за то, что стушевалась, не смогла дать отпор, и обращается только к женщине постарше:

— Спасибо.

Легкий поклон на прощание — привычка, усвоенная от деда.

Мемориал встречает тишиной и неподвижностью вечности. Шум крыльев стрекоз, щебет кузнечиков в траве, пение птиц в глубине неба — все осталось там, в другом мире. Здесь властвует холодная неприступность черного камня. Марина берет отца за руку, он тихонько сжимает ее ладонь — тепло живого человеческого тела придает силы, теснит почти физическое ощущение присутствия смерти. Они вглядываются в бесконечную череду серебристых букв на черном мраморе. Есть! Имя деда останавливает скользящий по камню взгляд, выплывает из страшного списка и становится единственным, что видят сейчас путники.

А потом среди тишины возникает голос. Сначала женский — низкий, грудной, из самой души рвущийся и в душу проникающий. К нему присоединяются тонкие переливы колокольчиков — поют дети. «Упокой, Господи, души раб твоих…» Невысокая молодая женщина стоит, подняв голову, рядом два мальчика лет восьми-девяти. Кажется, они смотрят чуть выше камня, туда, где обрывается черный мрамор и возникает небо — глубокое, бесконечно прекрасное. Разорванный надвое мир соединяется, чернота горя заменяется светом печали, непреходящей, но не безнадежной. Последние ноты песнопения растворяются в звуках победившей жизни.

— Хорошо-то как… — Марина оглядывается. Рядом стоит старичок-лесовичок: маленький, худенький, в смешной мятой панаме, рубахе навыпуск, коротковатых летних брюках и сандалиях на босу ногу. В близко посаженных круглых светлых глазках, нависающем носе, почти безгубой полоске морщинистого рта проглядывает что-то птичье, но не хищное, а домашне-куриное. Грустный внимательный взгляд, жидкая неровная бороденка — ни дать, ни взять сказочный персонаж. Нарисовать бы такого!

— А вы, наверно, Петрович? Экскурсовод? — отец высвобождается из-под власти чарующих звуков. — Нам вас рекомендовали.

Втроем они идут по деревне. Иван Петрович рассказывает спокойно, обстоятельно.

— Вот так и вышло, что в сорок втором здесь ничего не осталось, ни домов, ни деревьев. От церкви только фундамент уцелел. Кто землянку вырыл, кто блиндаж брошенный занял. Выживали до конца войны, а уж потом деревню отстроили заново всем миром. Вишь, домики какие ладные.

Петрович машет рукой вдоль улицы. Так вот почему дома одинаковые! Строили в одно время и по одному проекту — не до изысков было, дать бы людям крышу над головой.

Они выходят за околицу. Здесь шла линия обороны. Стены окопов укреплены тяжелыми бревнами. Дерево уже потемнело, подгнило, осыпается под рукой, всюду упрямо пробивается вездесущая трава. В блиндаж заходить не решились — крыша в одном месте сильно просела. Опасно. Надо вылезать. Марина упирается в край окопа, подтягивается, легко выбрасывает тело наверх. Отец и Иван Петрович поднимаются по еле видимой земляной лесенке. Марина смотрит вокруг, следы войны тревожат, будоражат сознание. Кажется, она что-то упускает. Но что? Мысль ускользает, не желая оформляться в слова. Вот! Поймала! Двадцать тысяч имен там, на стене памяти. И на другой — семнадцать тысяч… И еще девять… И раньше — одиннадцать… А есть еще кладбища мирных жителей… И захоронения фашистов…

Опустошающей волной страха приходит понимание: земли не было. Были тела... Слой… И не один. Шевелящиеся груды. Слабеющее дыхание. Марина замирает, не в силах сделать шаг. Мир выцветает, сереет. И только яркая вспышка: трава! Она на крови! Марина прянула назад, руки отца подхватили ее, не дали упасть. Слезы хлынули потоком. Она что-то говорила, кричала. Отец нес ее на руках, прижимая к себе, успокаивая. Марина не понимала слов — только интонация, ласковая, мягкая, проникала сквозь боль. Он посадил дочь на скамью у мемориала. Марина еще всхлипывала, но все тише и тише. Она приникла к отцу, будто ища защиты от неожиданно нахлынувшего страдания.

Запыхавшись, присеменил Петрович:

— Что ты, девонька! Что ты! Шисят лет прошло. Нет уж давно той травы! Смотри, мир кругом да благодать.

Марина умом понимала: он прав. Но смотреть вокруг было невыносимо: «А они здесь живут! Как?» Марина ткнулась в плечо отцу, закрыла глаза. Он не торопил.

Назад шли медленно. Хорошо, что тропка широкая, не надо прикасаться к густой, яркой зелени. Есть и пить не хочется — дойти бы. Отец понимает состояние Марины и ни на чем не настаивает.

Вот и гостиница. Марина подходит к урне у входа, вынимает из кармана игрушечного солдатика, опускает в распахнутый рот металлического пингвина. Громкий стук. Тревожный взгляд отца. И они входят в здание. Рубеж пройден — игры кончились.

В номере прохладно и тихо. На столе рисунки и так неудачно начатый дневник. Марина уверена: и напишет, и нарисует… потом. А сейчас — опустошение и усталость. Она ложится в кровать, сон приходит голосом деда.

И закончится великая вражда, и навеки сгинет страшная беда. Над полями, над лугами, над рекой воцарятся в мире воля и покой. Новым семенем покроется земля, расцветут весной широкие поля. И росою чистой травы заблестят, и над ними в небе птицы полетят.

Анна Георгиева. УЛЮБЛЕНА ЛОЖЕЧКА

— Где моя волшебная ложка? В ведро нечаянно не выкинули? Это же величайшая ценность!

Утро всегда начиналось с поиска ложки. Обычной оловянной, ничем не примечательной на первый взгляд, с расширяющейся лопаточкой-ручкой, напоминающей шпатель. Ни одно утро не обходилось без церемонии употребления дешевого кофе с пенкой, когда из уголка чашки прямо в глаз нацеливался вышеупомянутый шпатель священной ложечки.

Эта особая «педагогическая» ложка, несомненно, приносила удачу: ученики не пакостили, хорошие оценки получали, коллеги становились добрее, тетради проверялись быстрее, душа напевала. Однозначно, тон всему дню задавала ложка!.. Мне ее сунула мама в очередной нечастый наш приезд. Именно «сунула»! Когда все было собрано, она вдруг откуда-то вытащила серую ложечку и сообщила: «Бабушки твоей ложка. Забери». Причем нейтральное, даже с оттенком доброты предложение почему-то прозвучало двусмысленно, как будто в воздухе повисло: «Выкину». Может, показалось?

Почему же серая ложечка вдруг стала «волшебной» и «педагогической»? Скорее всего, как и появление многих устойчивых традиций, истоки «ложечного ритуала» случайны…

…Маленький пластмассовый самолетик еле держится в детских руках. Ухватив его покрепче, девочка долбит похожий самолет в маминой руке. Они играют в воздушный бой. Мама поддается. Но ребенок этого не понимает и ликует!

— Конечно, твой ловкий ястребок победил моего неуклюжего бомбардировщика, — с напускным огорчением произносит мама.

Она уедет в этот день, на все лето оставив дочку у бабушки. Девочке будет грустно до слез: «Зачем я так хотела победить? Вдруг она обиделась? Может, она бы не уехала, если бы победил ее самолетик?»

Наивные детские горести подкрепляет бабушкино ворчание: «Улетела наконец-то. Кацапка!» Девочка чувствует негативную окраску, но не понимает слово «кацапка». А спросить строгую бабушку Нацу не решается.

Но старушка с белыми волосами, подвязанными чистой аккуратной косыночкой, неожиданно превращается из строгой для матери девочки в добрейшую — для внучки. Она грустно и ласково улыбается. Глаза ее, наружным уголком опущенные немного вниз и оттого всегда печальные, тем не менее лучатся добротой. Она рассказывает внучке много стихов, сказок, иногда переходит с русского языка на какой-то малопонятный, хотя похожий на русский…

— Так, дитятко, вижени ти цю муху. Це ж зараза!

— Щекотная она, бабушка Наца, будто гладит лапками.

— Ти не розумієш. Вона противна!