Контракт

Чего у меня больше нет — так это уверенности, что я этого хочу. И именно эту мысль я вёз домой по утренней трассе, и она была тяжелее любого долга, любого актива, любой империи, которую я построил из ненависти.

Глава 9. Алиса

«Близкие комнаты»

Жить с человеком, которого ненавидишь, оказалось не похоже на войну. Война — это просто. На войне понятно, где враг. На войне у тебя есть линия фронта, есть окопы, есть ясное, чистое право ненавидеть. А мы жили в странном, выматывающем перемирии, в котором враг каждое утро сидел напротив тебя за завтраком и пил кофе чёрным, без сахара, как и семь лет назад, и от этой маленькой неизменной детали внутри что-то ныло.

Дом был огромным, и мы могли бы за весь день ни разу не столкнуться. Но мы сталкивались. Постоянно. Будто дом нарочно сводил нас в дверях, на лестнице, в библиотеке. Я выходила утром в кухню — он уже там, читает что-то с планшета, в рубашке с закатанными рукавами, и его предплечья, жилистые, с проступающими венами, отвлекали меня так, что я забывала, зачем пришла. Я шла вечером за книгой — он в кресле у окна, со стаканом виски, и отблеск огня из камина лежал на его лице, делая его моложе, мягче, опаснее.

Мы почти не разговаривали. А когда разговаривали, это были короткие, колкие перестрелки, после которых я уходила к себе с колотящимся сердцем и злостью на саму себя.

— Ты переставила кофе, — сказал он однажды утром вместо «доброе утро», открыв шкаф и обнаружив там не то, что ожидал.

— Я переставила кофе, — подтвердила я, не поднимая глаз от телефона. — Он стоял рядом с чаем. Это нелогично. Чай и кофе нельзя держать вместе, они перебивают запах друг друга.

— Он стоял там три года.

— Три года он стоял неправильно.

Он смотрел на меня долгую секунду — я чувствовала этот взгляд затылком, кожей, — а потом, ни слова не говоря, достал кофе с нового места, сварил его и ушёл с чашкой к себе. И я почему-то полдня улыбалась этой дурацкой победе над банкой кофе, как будто выиграла войну, а не сражение за полку. Вот из чего складывалась наша жизнь. Из войн за полки. Из того, кто первым выйдет из комнаты. Из того, кто не отдёрнет руку. Мелкая, изматывающая позиционная война двух людей, которые слишком хорошо помнили, каково это — складывать оружие.

Иногда перемирие давало трещину в самых неожиданных местах. Как-то вечером я застала его на кухне у плиты — он, человек, перед которым трепетали банкиры, стоял над сковородой и хмуро смотрел на яичницу, которая упорно пригорала. «Ты её не перемешиваешь», — сказала я, не удержавшись. «Яичницу не мешают». — «Эту — надо, у тебя огонь большой». Я подошла, убавила газ, отобрала лопатку, и несколько минут мы стояли плечом к плечу у плиты, молча, и это было так обыкновенно, так по-домашнему, что у меня перехватило горло. Мы ужинали этой яичницей вдвоём, за огромным столом, в тишине, и тишина впервые была не враждебной, а просто тишиной. Я поймала себя на том, что мне хорошо. И тут же возненавидела себя за это.

Хуже всего были мелочи. То, как он, проходя мимо, иногда задерживал взгляд на мне на секунду дольше нужного. То, как однажды я уронила в библиотеке стопку книг, и он оказался рядом раньше, чем я успела наклониться, и наши руки столкнулись над упавшим томом, и он замер, и я замерла, и несколько секунд мы просто стояли так, склонившись друг к другу, и я слышала его дыхание, и он — моё, и ни один из нас не отдёрнул руку первым. Его пальцы лежали поверх моих — тёплые, тяжёлые, — и я смотрела на наши руки на старом переплёте и не могла шевельнуться, будто меня пригвоздили к полу. Я подняла глаза. Он смотрел не на книгу. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, чего я не видела семь лет, что-то от того, прежнего, восемнадцатилетнего, — и это длилось одно мгновение, прежде чем ставни захлопнулись. Это он отстранился. Встал, отдал мне книгу и ушёл, не сказав ни слова, а я ещё долго сидела на полу, прижимая том к груди, как идиотка. Книга, кстати, оказалась сборником стихов. Я даже не знала, что он держит в доме стихи.

Я ненавидела это. Я ненавидела, что моё тело помнило его. Что оно отзывалось на него помимо моей воли, через голову, через всю мою выстроенную ненависть. Я приказывала себе видеть в нём чудовище — человека, который купил меня, который шантажом притащил в свой дом, — и всё это было правдой, и всё равно, когда он закатывал рукава рубашки, у меня пересыхало во рту.

У меня был тот список. «Правила выживания», который я завела в первый же день в этом доме, чтобы не сойти с ума. Помни, зачем ты здесь. Это работа, относись к этому как к контракту. Не верь ничему, что он делает, у всего есть второе дно. И четвёртый, подчёркнутый дважды: что бы ни вытворяло твоё тело — это не считается. Я перечитывала их по ночам, как молитву, как заклинание против наваждения. И каждый день нарушала по меньшей мере три из четырёх.

Потому что нельзя прописать в правилах то, что делает память. Память не спрашивает разрешения. Она настигала меня в самые неподходящие моменты — от запаха его кофе, от того, как он откидывал волосы со лба, от низкой ноты в его голосе, когда он говорил по телефону на другом языке, — и швыряла на семь лет назад, в склад за третьим цехом, в высокую траву, в ту девочку, которая верила, что любовь сильнее всего на свете. Та девочка дорого заплатила за свою веру. И всё-таки она была ещё жива во мне, эта дура, и каждый раз поднимала голову, стоило ему закатать рукава.

Дни складывались в недели. Я научилась читать этот дом, его скрипы и тени, привыкла к гулкой пустоте его комнат, к тому, что прислуга приходит днём и исчезает к вечеру, оставляя нас двоих одних в этих квадратных метрах дорогого одиночества. Я звонила маме каждый день, спрашивала про папу — ему то делалось лучше, то снова хуже, и каждый такой звонок выматывал меня дочерна. Я ездила на завод, разбиралась в бумагах, которые отец запустил, торговалась с поставщиками, успокаивала рабочих. Я делала всё, ради чего согласилась на этот контракт, ради чего продала год своей жизни. И всё это время, фоном, под всем этим, гудела одна и та же тихая нота — он. Где он, что он делает, дома ли, скоро ли вернётся. Я ненавидела эту ноту и не могла её заглушить.

В тот вечер я не могла уснуть и спустилась на кухню за водой. Было около двух ночи. Дом спал, лунный свет лежал серебряными полосами на каменном полу, и я думала, что я одна.

Я была не одна.

Он стоял у окна, спиной ко мне, в одних домашних брюках, босиком, со стаканом воды. Без рубашки. И я застыла в дверях, и сердце ухнуло куда-то вниз, и я забыла, как дышать. Лучше бы я повернулась и ушла. Я знала, что лучше бы я повернулась и ушла. Но между «знала» и «сделала» лежала пропасть, и я стояла на её краю, не в силах ни шагнуть назад, ни отвести взгляд.

Я никогда не видела его таким — за эти недели, ни разу. Днём он всегда был застёгнут наглухо: рубашка, контроль, броня. А сейчас передо мной стоял просто мужчина у тёмного окна, и в этой простоте было что-то такое беззащитное, что у меня сжалось всё внутри. Я должна была уйти. Пункт второй, пункт третий — я знала их наизусть. Я не ушла. Я стояла в дверях и смотрела, как смотрят на то, чего нельзя, и не могла оторваться.

Лунный свет очерчивал его спину, широкие плечи, длинную линию позвоночника, и я увидела то, чего не знала. Шрамы. Старые, бледные, тонкие — несколько на спине, один длинный на боку. Следы чего-то, о чём я не имела права спрашивать по правилу номер пять. И от вида этих шрамов у меня сжалось горло — не от страха, от чего-то совсем другого, от острой, неуместной нежности, которая накатила так внезапно, что я едва не охнула.

Он обернулся. Видимо, почувствовал.

Мы смотрели друг на друга через тёмную кухню, разделённые полосами лунного света. Он не потянулся за рубашкой, не отвернулся. Просто стоял и смотрел, и его лицо в темноте было нечитаемым, а глаза ловили свет и блестели серебром.

— Не спится, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Воды хотела, — мой голос вышел сиплым, чужим. — Не знала, что ты тут.

— Я тоже, — сказал он. И в этом «я тоже» было признание чего-то большего, чем просто бессонницы. Будто он тоже спустился сюда среди ночи, гонимый тем же, что гнало меня, и тоже думал, что будет один.

Я подошла к крану — другого пути не было, кран был рядом с ним, — и налила воды, остро ощущая каждый сантиметр близости, тепло, исходящее от его кожи, его запах без всяких одеколонов, просто его, тёплый, чистый, от которого подгибались колени. Я пила воду и чувствовала на себе его взгляд.

Между нами было полметра тёмного воздуха, и этот воздух будто загустел. Я слышала, как он дышит — ровно, слишком ровно, так дышат, когда заставляют себя дышать ровно. Я слышала, как капает из неплотно закрытого крана. Я слышала собственное сердце, и мне казалось, что и он его слышит, в такой стояла тишине. Лунная полоса лежала на его ключице, на впадинке у горла, и мне хотелось — отчаянно, постыдно, до дрожи в пальцах — прижаться губами именно туда, к этой впадинке, и почувствовать под губами его пульс. Я сжала стакан так, что побелели костяшки.

Семь лет, думала я. Семь лет я строила стену, кирпич за кирпичом, между собой и этим человеком. И вот хватило одной бессонной ночи, полуметра темноты и вида его обнажённой спины, чтобы стена пошла трещинами. Это было нечестно. Это было невыносимо. Это было — и я ненавидела себя за это слово — прекрасно.

— Откуда они? — спросила я, прежде чем успела себя остановить. И кивнула на его бок, на длинный бледный шрам. — Шрамы.

Что-то закрылось в его лице.

— Правило пять, — сказал он тихо.

— К чёрту правило пять, — сказала я. — Сейчас два часа ночи, и здесь нет камер, перед которыми надо играть, и нет гостей, которым надо врать. Здесь только мы. — Я сама не знала, откуда взялись эти слова, эта внезапная смелость. — Откуда у тебя шрамы на спине, Марк?

Он долго молчал. Так долго, что я решила — не ответит. А потом сказал, глядя в окно, в темноту:

— От отца. — Пауза. — Он бил, когда пил. А пил он всегда.

Я знала, что его отец пил. В городе все знали. Но я не знала этого. Я представила восемнадцатилетнего мальчишку, которого я любила, со следами ремня на спине, и мне стало физически больно, и захотелось протянуть руку и коснуться этих бледных линий, провести по ним пальцами, будто это могло что-то исправить.

Я вспомнила то лето другими глазами. Как он всегда чуть вздрагивал, если кто-то резко поднимал руку рядом, — я думала, нервный, а это было тело, которое помнило. Как он ни разу не позвал меня к себе домой, и я обижалась, дура, думала — стесняется бедности, а он просто оберегал меня от того, что там творилось. Как однажды пришёл на свидание с рассечённой губой и сказал, что упал, и я поверила, потому что хотела верить. Семнадцать лет я носила в себе его образ — гордый, дерзкий мальчишка с обочины, который смотрел на мир как на врага. И только сейчас, в два часа ночи, на тёмной кухне, я поняла, откуда взялась эта его война со всем миром. Мир бил его первым. С самого начала.

— Прости, — прошептала я. Глупое слово, бессмысленное, но другого не было.

— За что? — Он усмехнулся, коротко, без веселья. — Ты-то тут при чём.

«При чём, — подумала я. — Если бы ты знал, при чём».

— Марк, — выдохнула я. — Я не знала.

— Ты много чего не знала, — сказал он. И повернулся ко мне, и мы оказались слишком близко, непозволительно близко, и я видела, как двигается его кадык, когда он сглатывает, и крошечный шрам на брови, и тёмные ресницы. — И я тоже, как выяснилось, много чего о тебе не знал.

Воздух между нами стал плотным и горячим. Его взгляд упал на мои губы — я почувствовала это физически, как прикосновение, — и задержался. Я не дышала. Я помнила вкус этих губ. Семь лет, а тело помнило: солоноватый, тёплый, с горчинкой. Я помнила, как он целовал — не торопясь сначала, будто пробуя, а потом так, что земля уходила из-под ног. И сейчас, в полуметре от него, в лунном свете, всё это поднялось во мне разом, душной волной, и колени стали ватными, и я подумала: один шаг. Всего один шаг — и семь лет рухнут, как карточный домик. Между нами оставалось несколько сантиметров, и эти сантиметры пульсировали, и я понимала, что если сейчас не отступлю, не уйду, не разрушу это, то случится то, после чего возврата не будет.

Стакан выскользнул у меня из пальцев и со звоном разбился о каменный пол.

Мы оба вздрогнули. Чары лопнули. Я отшатнулась, бормоча извинения, наклонилась за осколками — и он наклонился тоже, и сказал «осторожно, порежешься», и его рука накрыла мою, останавливая, и в этом прикосновении было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

— Я сам, — сказал он хрипло. — Иди спать, Алиса.

Я не двинулась. Я смотрела, как он опускается на корточки прямо там, босиком, среди осколков, и собирает их в ладонь — осторожно, по одному, — и эта картина: огромный, опасный человек, перед которым дрожат целые отрасли, бережно собирающий с пола осколки разбитого мной стакана, — почему-то была невыносимее всего остального. Невыносимее лунного света на его спине, невыносимее шрамов, невыносимее этого почти-поцелуя.

— Ты порежешься, — сказала я. — Свет хотя бы включи.

— Я в темноте хорошо вижу, — ответил он, не поднимая головы. — Привык.

И в этом коротком «привык» было столько, что у меня снова сжалось горло. Я представила, как мальчишка учится двигаться в темноте бесшумно, чтобы не разбудить, не спровоцировать, переждать. Я стояла над ним и боролась с почти непреодолимым желанием опуститься рядом, забрать осколки из его рук, прижать его голову к своей груди и не отпускать.

— Иди, — повторил он тише. И я наконец пошла.

Я ушла. Почти убежала. У себя в комнате я прислонилась спиной к двери и сползла на пол, и сидела так, в темноте, обхватив колени, и слышала, как внизу он сметает осколки — звяканье стекла о совок, ровные, спокойные движения человека, который умеет наводить порядок после того, как что-то разбилось. Я подумала, что вся наша жизнь сейчас — это уборка осколков. Что-то разбилось семь лет назад, и мы оба до сих пор ходим по этим осколкам босиком и делаем вид, что не больно.

Я открыла телефон. «Правила выживания». Перечитала их все — и дольше всего смотрела на пятый, тот, что приписала в ночь после приёма, дрожащими пальцами: «Никогда, ни при каких обстоятельствах, не вздумай в него влюбиться. Снова». Тогда тихий голос внутри ответил мне «поздно», и я выключила экран, и сделала вид, что не услышала. Сейчас, после кухни, после его шрамов, после того, как мы стояли в полуметре друг от друга и я едва не сделала тот шаг, — притворяться больше не получалось. Правило было записано. И уже нарушено. Оставалось только смотреть, как далеко зайдёт эта катастрофа.

Я погасила экран. И всю ночь лежала без сна, прижимая ладонь к груди, где колотилось сердце, и думала об одном.

А под утро, уже проваливаясь в зыбкий сон, я поняла одну вещь, от которой стало по-настоящему страшно. Я приехала сюда, ненавидя его. Я цеплялась за эту ненависть как за единственное, что держало меня на плаву. А теперь она ускользала сквозь пальцы, как тот стакан, и разбивалась, и я не знала, что встанет на её место, и это пугало меня больше всего на свете.

Глава 10. Марк

«Трещина»

Звонок раздался в начале четвёртого ночи. В тот глухой, безнадёжный час, когда не звонят с хорошими вестями. Я знал это и до того, как услышал её голос за стеной, — знал той частью себя, что всю жизнь ждала беды и научилась узнавать её по одному только тембру тишины перед ней.

Я не спал — я почти не спал в эти дни. После той ночи на кухне сон ушёл совсем. Я лежал и видел перед собой её лицо в лунном свете, когда она спросила про шрамы, и то, как она потом смотрела на меня — без брони, без обычного острого прищура, с чем-то таким, на что я столько лет не позволял себе надеяться. Я сказал ей про отца. Я не говорил этого никому и никогда — ни женщинам, что были до неё, ни партнёрам, ни врачам. А ей сказал, в два часа ночи, полуголый, на тёмной кухне, потому что она спросила «к чёрту правило пять», и эти стены, которые я строил годами, вдруг оказались из песка.

Я слышал, как в восточном крыле зазвонил её телефон, приглушённо, сквозь стены, а потом — её голос, резко взлетевший, оборвавшийся. Потом торопливые шаги, хлопок двери, снова шаги — она спускалась по лестнице, быстро, спотыкаясь. Я уже стоял, уже натягивал брюки, уже знал — не разумом, а тем животным чутьём, что просыпается, когда беда касается того, кто тебе дорог, — что случилось что-то непоправимое.

Я вышел из своей комнаты. Босиком, в чём был, не думая ни о приличиях, ни о правилах — ни о своих, ни о её. Она стояла в холле, натягивая пальто прямо на пижаму, руки тряслись так, что она не попадала в рукав, лицо белое, как мел. В свете единственной лампы она казалась совсем девочкой — той самой, из высокой травы, потерянной и испуганной, — и что-то во мне рванулось к ней раньше, чем я успел подумать.

— Что случилось, — сказал я. Не вопрос. Я уже знал, что что-то страшное.

— Папа, — выдохнула она, и голос у неё переломился. — Ему хуже. Повторный. Мама звонит, говорит, врачи… говорят, надо ехать, может не… — Она не договорила. Дёрнула молнию пальто, промахнулась, дёрнула снова. — Где ключи от машины, мне нужна машина, я не помню, где тут вызвать…

— Я отвезу.

Она вскинула на меня глаза — дикие, полные слёз, которые она ещё держала.

— Мне не нужна твоя…

— Алиса. — Я взял её за плечи. Просто взял, твёрдо, и она замолчала. — Ты не за рулём. Ты не доедешь. Я отвезу. Идём.

Под ладонями я чувствовал, как её колотит — крупная, неостановимая дрожь, какая бывает не от холода, а от ужаса. Она была меньше, чем казалась днём, когда держала спину прямо и резала меня словами. Сейчас под моими руками была не та женщина, что подписала контракт и смотрела на меня с вызовом. Под моими руками был человек, у которого умирал отец, и весь её лоск, вся защита слетели, и осталось только это — голое, дрожащее горе. И я, который вёз её к человеку, которого ненавидел столько лет, вдруг понял, что отдал бы что угодно, лишь бы убрать с её лица этот страх.

Я не помню, чтобы она соглашалась. Но через минуту мы уже мчались по пустой ночной трассе в Каменноборск, и стрелка спидометра дрожала за отметкой, которую я никогда себе не позволял, а она сидела рядом, сжавшись в комок, прижав кулак ко рту, и беззвучно плакала, глядя в темноту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.