Тихий дом в Кедровом тупике

Глава 10

– А, Райли. – Когда я вхожу в кабинет, старший суперинтендант Вудс выглядит довольным. – Похоже, в деле Миллса все совершенно очевидно. Лори Миллс попросила адвоката, и мы ждем, когда приедет Майклс или кто-то другой, кто на дежурстве. Осталось недолго. А после мы за несколько часов закроем дело.

Я смотрю на него, хлопая глазами. Кажется, Вудс не заинтересован в том, чтобы обсуждать дело, будто он мысленно уже убрал его в архив.

– Я бы сказал, что она нуждается в психиатрическом освидетельствовании, прежде чем мы решим, арестовывать ее или нет.

– Дилейни считает, что она вполне адекватна, – отвечает он, шаря по неубранному письменному столу в поисках чего-то. – А, вот он. – Он с торжествующим видом вытаскивает степлер из-под стопки папок и, как я успеваю заметить, экземпляра «Таймса для рыбаков».

– Вы имеете в виду доктора Дилейни? – с невинным видом спрашиваю я.

Он бросает на меня сердитый взгляд и продолжает:

– Сейчас у нее снимают отпечатки и делают ее фото, потом с ней поработают криминалисты. После этого ее осмотрит врач и даст заключение. Раны на ее запястьях поверхностные. Райли, мы, как всегда, все сделаем по правилам. Как только врач даст добро, вы сможете зачитать ей ее права.

– На каком конкретно основании мы должны арестовать ее?

Тут Вудс поднимает голову и с негодованием смотрит на меня. Я знал, что это привлечет его внимание.

– На том основании, Райли, что она жестоко убила своего чертового мужа! А потом предприняла неудачную попытку покончить с собой.

– Мы этого не знаем, сэр, – говорю я, расправляя плечи, стоя почти навытяжку. – Мы не знаем этого наверняка.

– Ну, все выглядит именно так, разве вы не согласны?

Я собираюсь ответить, но он обрывает меня.

– Она вся была в крови своего мужа. Она была единственным человеком, оказавшимся на месте преступления. Нет никаких признаков взлома или проникновения. Орудием убийства был кухонный нож, которым она за несколько часов до его смерти резала лук. Естественно, ей удобно говорить, что она ни черта не помнит, но у нее был мотив – все в один голос твердят, что она месяцами рассказывала соседям, как хочет его смерти. В конце концов она предприняла попытку покончить с собой. Этого достаточно? – Он не утруждает себя тем, чтобы скрыть раздражение. – О, а еще тот факт, что она, как выясняется, написала мужу прощальное письмо на зеркале, обозвав его тем, кем она его считала. Кровью этого несчастного мерзавца.

– Мы не знаем, что это она написала то сообщение на зеркале. Криминалисты пока не пришли к окончательному выводу – ни отпечатков, ни результатов анализов. На данный момент у нас есть только косвенные улики.

– Райли, вы это специально? – говорит он, вставая. Похоже, он просидел за столом довольно долго – его брюки измяты, а вот одежда на верхней части тела безупречна.

– Что специально, сэр?

Он сжимает степлер.

– Строите из себя тупого?

– Тупого? Нет, сэр, – спокойно говорю я, зная, что тем самым только сильнее раздражаю его. – Я просто утверждаю, что у нас нет доказательств – конкретных улик – пока.

– Вы не хуже меня знаете, что нам не нужны конкретные улики, чтобы арестовать ее, чтобы задержать ее.

– Я это отлично знаю, сэр. Но я сомневаюсь, что это дело на пять минут, как, вероятно, Дилейни счи…

– А, так вот что вас беспокоит, да? – перебивает меня Вудс. – Дилейни. Да что вы оба не поделили? – бормочет он тоном измученного родителя.

На этот вопрос я не намерен отвечать, однако его слова наводят меня на мысль, что Дилейни что-то про меня наговорил.

– А беспокоит меня, сэр, то, что… – Я делаю паузу. – Беспокоит меня то, что мы, возможно, торопимся с выводами, стараясь побыстрее закрыть дело.

Вудс тяжело вздыхает.

– И что, Райли, заставляет вас так считать? Это самое обычное дело, а вы тут… – Он снова вздыхает и чешет залысины, выбрасывая в воздух новые частички своей кожи.

Я вынужден согласиться с Вудсом в том, что все именно так и выглядит, однако что-то не дает мне покоя. Что-то, но я пока не знаю, что именно.

– Интуиция, сэр, – говорю я после короткой паузы.

Вудс, хлопая глазами, таращится на меня, но выражение на его лице меняется. Он выглядит менее сердитым и более… встревоженным. Какое-то время он молчит.

– Разве она когда-нибудь ошибалась, сэр? – спрашиваю я, по моему предположению, довольно высокомерно, но я ничего не могу с собой сделать. Ну я действительно все это чувствую нутром. – Вы видели подозреваемую? Вы видели Лори Миллс? – спрашиваю я, отлично зная, что нет, так как у него в этом не было надобности. Большинство видит только верхнюю часть Вудса, ту, что поднимается над рабочим столом. В последнее время он ведет в основном сидячий образ жизни. Некоторые из ребят шутят, что под столом он может быть одет в чулки и подвязки и никто об этом не догадается. Сегодня я удостоился редкой чести – видеть его в полный рост. – Она как ребенок, весит, наверное, фунтов девяносто, – рискую я высказать предположение. – Выглядит изможденной; тощая, будто страдает анорексией. Такое впечатление, будто у нее нет сил поднять веки, не говоря уже о том, чтобы из засады наброситься на мужчину, который раза в два, а то и в три крупнее нее, несколько раз ударить его ножом и почти обезглавить его.

Вудс, прищурившись, встречает мой взгляд.

– На сцене, Райли, больше никого нет. Все выглядит так, будто она казнила его в приступе ревности из-за его многочисленных измен, она точно была на грани срыва. А вы знаете поговорку про фурию в аду[7]. Я видел отчеты по соседям. Лори Миллс – психически нестабильная алкоголичка, страдающая от депрессии. В письме, что вы нашли под телом, ее извещали о намерении Роберта Миллса развестись с ней, и это, судя по всему, стало триггером. И мы с вами оба знаем, что в этой ситуации хилая комплекция не играет никакой роли.

Я изгибаю бровь. Я представляю, что он ведет точно такой же разговор с миссис Вудс. Я немного опечален откровенными допущениями Вудса. Что случилось с презумпцией невиновности? Разве Вудс после стольких лет забыл об этом нюансе своей работы? О том, что вещи не всегда бывают такими простыми, как кажутся? А как насчет такой мелочи, как улики и свидетели? Ведь у нас нет ничего конкретного. Похоже, Вудс уже решил, что есть что, исходя исключительно из предположений и допущений, и теперь хочет, чтобы расследование шло просто и понятно и он мог преспокойно продолжать читать о рыболовных снастях.

– Если, – говорю я, – Лори Миллс действительно взбесилась и в приступе ярости едва не отрезала голову мужу и нанесла ему множественные ножевые ранения, почему она не скрылась? Почему стала писать то сообщение на зеркале? Почему не инсценировала ограбление, не сбежала с места преступления, не вскрыла себе вены? Мы оба знаем, что в подобных преступлениях это самое обычное явление.

Вудс опять раздражается.

– Может, она хотела, чтобы ее схватили, может, это не преступление на почве страсти, а хладнокровное преднамеренное убийство. Может, она заманила его в дом с намерением прикончить и сослалась на временное помешательство, потом инсценировала неудачную попытку самоубийства, ссылаясь на амнезию. О господи, Дэн, я не знаю… Это ваша работа, черт побери, все это выяснить.

Ого, Вудс назвал меня по имени. Это не сулит ничего хорошего.

– Послушайте, не надо все усложнять, ладно? – Он говорит это со смирением, которое пробуждает во мне ощущение победы. – Мы с прокуратурой быстренько разобрались бы с этим делом, если вы перестанете строить из себя Коломбо.

– Возможно, – уклончиво говорю я. Меня немного обижает сравнение с Коломбо: я на несколько десятков лет моложе и одеваюсь лучше. – Но сначала я хотел бы узнать, что скажут криминалисты.

– Я тоже! – рычит он. – Хотя бы для того, чтобы заткнуть вас.

Вудс пальцами трет виски. Я знаю, что это я так действую на него, и не хочу сказать, что не получаю от этого удовольствия.

– Я в том смысле, что – шевелитесь, Дэн! – Он склоняет голову набок. – Если она с ножом напала на мужа сзади, не имело бы никакого значения, сколько эта женщина весит, ведь так?

Я сдерживаю улыбку. Теперь он сомневается. Я достучался до него, посеял в нем семя сомнения.

– Вероятно нет, сэр, но я еще раз повторяю: это дело гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд.

Вудс прячет лицо в ладонях. Наступает долгая пауза.

И я ее нарушаю:

– Позвольте мне допросить ее. Позвольте мне и Дэвис поговорить с ней.

Вудс снова встает из-за стола. Я предполагаю, что это своего рода заявление.

– Дилейни уже готовится к допросу, – говорит он. – Дэн, он хочет это дело.

«Уверен, что хочет», – думаю я, представляя, как Дилейни будет упиваться своей властью. Подозреваю, такие, как Мартин Дилейни, пошли в полицию именно ради этого – ради власти.

Я ничего не говорю. Я даю молчанию говорить за себя.

– Ладно… ладно, – наконец говорит он. – Вы, Райли, будете вести это дело вместе с Дилейни, только раскройте его побыстрее. Не нагружайте себя или команду лишней работой только из-за того, что у вас появились какие-то дурацкие предчувствия, понятно?

Я киваю.

– Разве они когда-либо приводили к неверным выводам? Мои дурацкие предчувствия?

Вудс втягивает в себя воздух, собирается заговорить, но потом решает промолчать и взмахом руки отсылает меня прочь из кабинета.

– Спасибо, сэр, – говорю я и улыбаюсь, закрывая за собой дверь.

Глава 11

У Лори Миллс ощущение, будто она сидит в камере уже много дней, хотя она знает достоверно, что прошло максимум несколько часов. На ней серые спортивные брюки и такая же толстовка, которые ей выдали и которые велики ей размера на три. «Это самые маленькие, что у нас есть», – невозмутимо заявила ей женщина, протягивая одежду. Летнее платье от «Хлоэ», то самое, что так нравилось Роберту и что было на ней в тот вечер, забрали для исследования, как она предполагает. Она была потрясена количеством крови на ее одежде, ее руки дрожали, когда она в какой-то сумеречной реальности передавала им свои вещи. Они взяли у нее на анализ ДНК, кровь с рук, отпечатки, обрезки ногтей и волосы, сделали фотографии. Она сидела в ошеломленном молчании, пока женщина-офицер в форме командовала ей «повернитесь налево», «повернитесь направо» и «смотрите вперед».

Женщина держалась официально, однако в ней присутствовала некая веселость, в какой-то момент она даже попыталась втянуть ее в разговор, когда пожаловалась, что фотоаппарат уж больно «капризный». Но Лори просто была не в состоянии говорить. От шока у нее сдавило гортань, горло как будто запечатали изнутри. Она была парализована страхом, тысячами вопросов, крутившимися в голове с такой скоростью, что не успевал мозг обработать один, как появлялся новый. Она чувствовала себя загнанной в ловушку, незащищенной, униженной. Ее разум был измучен, однако что-то где-то подсказывало, что ей надо сохранять здравость рассудка. Ей надо держать себя в руках, чтобы доказать, что она не убивала своего мужа, просто не могла это сделать. Ведь она действительно не убивала, да? Ей нечего бояться. Правда не может служить предметом сделки, верно? Она все равно вылезет наружу. Она всегда вылезает в конечном итоге, как вылезла его грязная измена. Надо верить в правду, в торжество справедливости, в систему.

Но она не понимает эту систему, вот в чем проблема. Она смотрит программы по телику, все эти шоу, где за преступления осуждают людей, не совершивших ничего противозаконного. Неужели и с ней случится подобное?

Паника и сомнения накрывают Лори как туман. Ее воспоминания о последней ночи обрывисты. Могло ли быть так, что она потеряла сознание? Или ей просто нечего вспоминать? Она ни в чем не уверена, и это пугает ее. Вся ее жизнь уже давно кажется расплывчатым пятном, темной тучей депрессии. Она утратила понятие о времени с тех пор, как узнала о его связи; дни текли длинной чередой, сливаясь в один. Иногда, особенно после аварии, она спала целыми днями, просыпалась в поту, не понимая, где находится, не зная, день сейчас или ночь и вообще какой сейчас день недели. Роберт постепенно отнимал у нее жизнь. Медленно, коварно он лишал ее всего – радости жизни, самой сути существования. За все эти годы, понимает Лори, он изо дня в день отрывал от нее по кусочку, тихо умерщвляя ее.

Она оглядывает камеру. Она напоминает ей общественный туалет, такой, какие бывают на вокзалах, холодный и безликий. Кафельные плитки белые, блестящие и одинаковые, все стены гладкие – нет острых выступов, о которые можно пораниться. Слева под углом унитаз, который виден, когда открываешь дверь. Если сидеть на нем, то кто-нибудь действительно мог это увидеть, но не медиальным зрением, а боковым. Ей хочется писать, но именно поэтому у нее ничего не получается. Она не замечает, как плачет; она давно не плакала.

Она лежит на кровати, на тонком голубом матрасе из пены, который застлан голубой вощеной тканью, похожей на пластик. От всего этого пахнет по́том и страданием тысяч мужчин и, без сомнения, женщин. Ей противно лежать на нем, но она вынуждена: ее прибивает страшная усталость. Она натягивает на себя серое одеяло, которое ей тоже выдали. Так хочется оградить свой нос от запахов, однако одеяло мало в этом помогает.

Лори подтягивает ноги к груди, сворачиваясь почти в клубок, однако отдохнуть у нее не получается. Она в камере. А Роберт мертв.

Кто-то заглядывает к ней, опускает маленькую заслонку, только она не может разглядеть, мужчина это или женщина, и натягивает одеяло еще выше, чтобы спрятать лицо. Она чувствует себя животным в клетке. Как они могли так поступить с ней, запереть в камере, будто она убийца? Разве она убийца? Она прикидывает, когда ее выпустят и выпустят ли вообще, и подавляет желание броситься к двери и стучать в нее своими маленькими кулачками. Она понимает, что сил на это у нее не хватит, и злится. Все силы у нее отняли. У нее вообще все отняли.

Дежурный адвокат, наверное, уже едет, да? Ей сказали, что за ней придут, когда приедет адвокат, что потом ее отведут на допрос и на осмотр к врачу. Раньше ей никогда не доводилось иметь дело с адвокатами, если не считать того, с которым они с Робертом общались, когда покупали дом. Она вспоминает о своем доме. Сможет ли она когда-нибудь вернуться туда, в то место, где умер Роберт, где она нашла его в море крови с перерезанным горлом?

В ее сознании появляется образ бездыханного тела мужа, и на нее опять накатывает паника. Неожиданно Лори вспоминает про телефонный звонок. Ей разрешен один, как в кино. Она думала о том, чтобы позвонить матери – так делают все дети, когда они в беде. Но мать живет в Калифорнии, разница во времени все усложняет, к тому же мать мало что сможет сделать оттуда, только поднять шум. Поэтому она позвонила Монике, свой лучшей подруге. Моника знает, что делать. Она всегда все знает.

Лори вздрагивает и резко садится, возвращаясь в настоящее, когда слышит, как открывается металлическая дверь.

– Лори Миллс? – угрюмо обращается к ней мужчина в форме.

– Да.

– Вас ждут прямо сейчас.

Глава 12

Кики, 1986

– Прекрати, Берти, мне больно. – Кики посмеивается, говоря это, хотя ей на самом деле больно. Иногда ей кажется, что он не осознает собственной силы, а иногда она думает, что он причиняет ей боль намеренно.

– Рохля, – говорит он, выпуская ее запястье. – Ой, ладно тебе! Что я вижу, слезы?

– Нет! – говорит она, поворачиваясь к нему спиной, чтобы он не видел ее лица и не догадался, что она плачет.

У Берти есть привычка пробуждать в ней противоположные эмоции в быстрой последовательности, а иногда даже одновременно: радость, грусть, веселье, слезы, удовольствие, боль… но именно это делает ее общение с ним захватывающим и волнующим.

– Ладно тебе, Ки, я просто пошутил. Я же делал тебе «крапиву» с тех пор, как тебе исполнилось два.

– Это называется жестоким обращением с детьми, – отвечает она, одаряя его ироничной улыбкой. Они оба об этом знают. – Ну, тебе привезли машину?

Ответ написан у него на лице.

– Выгляни в окно.

Берти улыбается, когда она отодвигает штору и выглядывает, стирая рукой конденсат со стекла, чтобы лучше видеть блестящий красный «Форд Эскорт».

– Вот повезло! – выдыхает Кики, из-за чего стекло опять запотевает. – Да она, черт побери, совсем новая!

– Хочешь покататься?

– Хочу! – Ее радость тает почти мгновенно. – Только мама не отпустит меня с тобой. Это будет слишком веселым развлечением, даже в рождественское утро – особенно в рождественское утро, когда я, по идее, должна, стоя на четвереньках, молить о прощении моих грехов и петь чертовы поздравительные гимны в честь дня рождения Иисуса Христа.

Он смеется.

– Кики, как же мне нравится твоя горячность. Настанет день, и мы уедем отсюда, от них. И настанет он скоро, обещаю. Я намерен упорно учиться и найти работу, чтобы увезти нас подальше от этой проклятой психушки, которую они называют домом.

Она устремляет на него полный любви взгляд.

– Серьезно? Обещаешь? Я, наверное, сойду с ума, если останусь здесь без тебя. Я не вынесу, если ты оставишь меня одну с ними. Лучше мне умереть.

Берти внимательно смотрит на Кики и вдруг осознает, как сильно она повзрослела за последнее время, как сильно выросла. Она превращается в женщину. Он оглядывает ее с ног до головы, а она неуклюже переступает с ноги на ногу, в ее облике присутствует неловкость, как будто ей неуютно в своем теле, и одновременно дерзость. Она много потрудилась, чтобы спрятать свои душевные шрамы, думает он, но те, что у нее на руках, там, где она сама порезала себя, хорошо видны под манжетами ночной сорочки.

– К черту ее и его. В любом случает она внизу, готовит картошку и брюссельскую капусту, что ты чистила весь вечер. Наверняка уже приложилась к бутылке бренди. Я протащу тебя в багажник.

– Ни за что! Я не полезу в багажник. У меня это… клаус… как там?

– Клаустрофобия. Санта-Клаус-трофобия.

– Ха-ха. Ну ты и идиот. Я буду одеваться. – Она поворачивается и принимается через голову снимать ночную сорочку. – Не смотреть!

– Утеплись, потому что «малышка, на улице холодно». – Он начинает петь, и она смеется. У него хороший голос, только она не хочет говорить ему об этом. У него и так самодовольства через край.

– Похоже, в этом году Санта опять забыл про меня. – Кики смотрит на изножье кровати и вздыхает. – Опять Библия с ручной гравировкой, о, и дополнительные уроки игры на фортепьяно. Спасибо, мамочка, спасибо, папочка, – слащавым детским голоском говорит она.

Он наблюдает за ней, когда она надевает свитер.

– А что бы ты хотела на Рождество?

Кики похлопывает себя по губам.

– Гм, ролики, флакончик каких-нибудь духов от «Джорджио Беверли-Хиллз» и альбом Мадонны…

А если честно, на самом деле она надеялась на новые джинсы, которые видела на витрине бутика, куда даже боялась заходить – настолько там дорого и красиво. У нее не хватало храбрости заговорить с матерью, этой пьяной старой сукой, чтобы покупать нормальную для ее возраста одежду. Одежду, непохожую на тот убогий секонд-хенд, который ей доставался в итоге.

– Что угодно, кроме проклятой Библии. Кстати, а как получается, что тебе дарят машину, а мне – Библию? Разве это справедливо?

– Просто я в том возрасте, когда можно водить машину. Уверен, они и тебе купят машину, когда ты повзрослеешь.

Однако оба знают, что он говорит это только для того, чтобы поднять ей настроение.

– Ага, точно. – Кики натягивает старые брюки на ноги.

– Закрой глаза, – говорит он.

– Зачем?

– У меня для тебя сюрприз.

Она хихикает.

– Что это?

– Если скажу, это уже не будет сюрпризом, правда?

Она плотно зажмуривается.

– Не подглядывать, – говорит он, вкладывая ей в руку сверток. – С Рождеством, Кики. Пусть Санта и забыл о тебе, но вот я о тебе никогда не забуду.

Она открывает глаза и несколько секунд внимательно смотрит на подарок, прежде чем радостно развернуть его. Внутри джинсы, те самые, небесно-синие. В первое мгновение ей кажется, что она разрыдается.

– Можешь примерить, если хочешь. Наверное, то, что ты хотела. Эту модель было тяжело достать. – Он немного самодовольно улыбается.

В спешке едва не раздирая свитер, она поворачивается к нему спиной, быстро стягивает старые штаны и надевает джинсы. Она наслаждается тем, как ткань приятно прилегает к телу, ей в них удобно и комфортно.

– Давай-ка посмотрим, как они на тебе сидят, – говорит он, и она поворачивается к нему лицом. – Мне нравится, – тихо говорит он.

– И мне нравится, Берти, – говорит она. – Это лучший рождественский подарок. – Кики обнимает его. – Как насчет покататься? – спрашивает она. – Протестировать твою новую игрушку…

Однако он отстраняется от нее, и она мгновенно понимает, что его настроение изменилось.

– В другой раз, – резко говорит он. – Я обещал Бекки, что подхвачу ее по дороге. А тебе лучше переодеться и спуститься вниз, пока это Рождество не превратилось в событие, памятное своими неприятностями.

– Ладно, – говорит она, чувствуя себя раздавленной, когда он захлопывает за собой дверь.

Глава 13

Если бы Дилейни был достоин своего звания полицейского, если бы умел хорошо разбираться в людях, ему сразу бы стало ясно, как и мне, что в настоящий момент Лори Миллс находится в крайне неустойчивом эмоциональном состоянии и что сейчас лучше обращаться с ней бережно. Несмотря на то что врач дал добро на допрос, на ней, как на срезе леденцовой палочки «Блэкпул рок», написано «Дело о самоубийстве». Однако Дилейни решил придерживаться метода слона в посудной лавке или, возможно, травли, что лучше характеризовало бы его действия.

– Для протокола: сегодня суббота, четырнадцатое октября две тысячи семнадцатого года. Присутствуют: я, детектив-сержант Мартин Дилейни, и детектив-инспектор Дэниел Райли, а также Дэвид Майклс, дежурный адвокат. Прошу вас, четко назовите свое имя и фамилию, адрес проживания и дату рождения. – Он обращается к Лори холодным, надменным тоном.

Лори Миллс нервно смотрит на него, потом на меня. Затем она поворачивается к Майклсу. Кажется, я знаком с Майклсом. Мы виделись раньше. Если я правильно помню, его внешность обманчива. У него хитрая физиономия и чрезвычайно дурной вкус в выборе костюмов – сегодня он в блестящем сером образца восемьдесят пятого года с пурпурным галстуком; такое впечатление, будто он только что вышел из сомнительного ночного клуба восьмидесятых с прикольным названием типа «Конфетки». На самом же деле он один из самых въедливых адвокатов, с которыми мне доводилось общаться, и его, кажется, на самом деле заботит судьба клиентов. Втайне я рад, что сегодня он на стороне Лори Миллс. Сейчас она выглядит кроликом, попавшим в свет фар, и меня охватывает сочувствие к ней. Знаю-знаю – я не могу ничего с собой поделать.

– Да… э-э… меня зовут Лори Энн Миллс, мой адрес С21, Лондон, Кедровый тупик, дом тринадцать… – Она указательным и большим пальцем трет виски. – Господи, в голове совсем помутилось… э-э… индекс 6GX… да, 6GX. Дата рождения: двадцать первое июля тысяча девятьсот семьдесят девятого года. – Ее голос дрожит, то и дело срывается на высокие ноты. Она, естественно, в панике. Большинство людей впадает в панику, когда их арестовывают по подозрению в убийстве.

Я кивком указываю на чашку с водой на столе перед ней, и она тянется к ней, как будто только и ждала разрешения сделать глоток.

– Еще одно уточнение для протокола, – говорит Дилейни. – Должен снова предостеречь вас. Вы не обязаны ничего говорить, но это может навредить вашей защите, если во время допроса вы не упомяните о том, на что впоследствии будете опираться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано в качестве доказательства.

Лори кивает.

– Миссис Миллс, вы понимаете, почему оказались здесь? – Дилейни сидит рядом со мной. Я чувствую запах его одеколона после бритья. Аромат навязчивый, как и сам Дилейни.