Тихий дом в Кедровом тупике

– Да, – говорит она, взмахивая руками и покусывая нижнюю губу. – Да, вы считаете, что я убила Роберта. Вы считаете, что я убила своего мужа.

Я молчу и наблюдаю, позволяя Дилейни творить то, что он считает волшебством.

– По словам констебля Роулинс, которая сопровождала вас из дома до отделения, когда вас спросили, не вы ли убили Роберта Миллса, вы ответили, что не знаете. Что не помните. Все верно?

Майклс что-то шепчет ей на ухо, но выражение на лице Лори не меняется, как будто она не слышит его.

– Нет. Нет. Я не помню, – говорит она. – Думаю, я его не убивала.

Я вижу, как Майклс заметно вздрагивает.

– Вы думаете? – говорит Дилейни. – Ну, миссис Миллс, вам действительно надо подумать. Ваш муж мертв. Кто-то перерезал ему горло ножом и наблюдал, как из него вытекает кровь, а потом восемнадцать раз ударил его этим ножом и даже дошел до того, что написал прощальное письмо на зеркале в вашей гостевой спальне. Миссис Миллс, ваши прощальные слова были обращены к мужу? Нам известно, что у него была интрижка и что у него имелся ребенок от любовницы. Все верно, да?

– Его ударили ножом? Закололи? – Судя по виду, эта информация вызывает у нее искреннее удивление. Я внимательно наблюдаю за ее лицом.

– Да, восемнадцать раз в грудь и в живот.

Ее глаза расширяются.

– О господи… – Она прячет лицо в ладонях. – Закололи…

– Миссис Миллс, возможно ли такое, – в быстром темпе продолжает Дилейни, – что вы убили своего мужа в приступе ревности? Вы недавно узнали о ребенке, не так ли? О том, что у вашего мужа ребенок от любовницы. Это вывело вас из себя? В тот вечер ваш муж шел к вам с намерением вручить вам бумаги на развод, верно?

Когда она поднимает голову, мне кажется, я снова вижу проблеск изумления на ее лице, а может, это просто шок. Она качает головой.

– Нет… нет… – Она плачет. – Я не помню… я вырубилась… я… я… заснула. Я, должно быть… Я ждала его… «Веллингтон»… Он… не пришел… – Ее лицо искажают страдание и глубокие переживания.

Дилейни слишком сильно давит на нее, слишком быстро скачет вперед, и мне это не нравится. Совершенно очевидно, что она плохо соображает, а мне сейчас нужно, чтобы Лори Миллс мыслила трезво.

– Все в порядке, Лори, – говорю я, прежде чем Дилейни успевает снова наброситься на нее. – Просто расскажите нам, что вы помните.

Дилейни раздраженно косится на меня, но я делаю вид, будто не замечаю этого. Придурок.

– Расскажите нам все с самого начала, расскажите все, что помните о том дне, о вчерашнем дне. Начните с того момента, как вы проснулись утром, и до того момента, когда увидели своего мужа в ванной. Не спешите, Лори. Рассказывайте во всех подробностях. – Я ободряюще киваю ей и стараюсь, чтобы мой голос звучал тихо и спокойно, – то есть являю себя полной противоположностью Дилейни, который в нетерпении подался вперед над столом, напоминая льва, кружащего вокруг раненой антилопы.

Лори обхватывает себя руками. Она такая худенькая, что может обхватить себя всю. Я внимательно изучаю ее. Она привлекательная женщина, несмотря на припухшие от слез глаза и покрасневшую кожу. Возможно, она даже красивая, и я неожиданно вспоминаю фотографии, черно-белые художественные снимки обнаженной натуры, которые висят на стене в гостевой, в той комнате, где мы нашли Роберта.

– Все в порядке? – спрашиваю я. – Начинайте, как только будете готовы. Вы пережили страшный шок, и я знаю, как вам тяжело.

Она устремляет на меня благодарный взгляд больших карих глаз. Я узнаю в них то, что не раз появлялось в моих, – скорбь и боль.

Она набирает в грудь больше воздуха и смаргивает слезы.

– Я пошла за покупками, – говорит она. – Роберт… в общем, он собирался прийти, прийти в дом. Он сказал, что хочет поговорить. Утром, в то утро, прислал мне сообщение, спрашивал, можно ли ему прийти.

Ее телефон у криминалистов, и они скоро смогут подтвердить это.

– Лори, вам известно, о чем он хотел поговорить? – Я стараюсь говорить с ней ласково, подвигнуть ее к тому, чтобы она раскрылась. Я не хочу, чтобы Дилейни набрасывался на нее. Пока, во всяком случае. Я хочу сначала оценить ее. Если он не будет соблюдать с ней осторожность, подозреваю, миссис Миллс захлопнется, как раковина.

– Нет… он просто сказал, что нужно поговорить. Мы давно с ним не виделись…

– Как давно?

– Несколько недель, может, пару месяцев… С тех пор как… – Она замолкает, глядя на меня. – С того дня, когда устраивалось барбекю…

– А, да, – встревает Дилейни. – Барбекю на свежем воздухе. Мы поговорили кое с кем из ваших соседей. В тот день между вами и вашим мужем произошла ссора, не так ли? Дело было… – он сверяется со своими записями, – в начале августа, десятого числа.

– Да, – тихо отвечает она, опуская голову. – Мы поссорились.

– Вы грозились убить его, своего мужа, на барбекю, это верно? Перед лицом всех соседей и друзей?

Она хочет заговорить, но Майклс останавливает ее, снова что-то шепчет ей на ухо.

– Мы еще дойдем до барбекю, – говорю я. – Лори, продолжайте рассказывать о вчерашнем дне. Роберт прислал вам сообщение, в котором говорил, что придет в вам в дом повидаться. В котором часу это было?

– Он написал мне утром, примерно в девять тридцать. Я так думаю, – отвечает она, ее голос звучит чуть громче шепота; он хриплый после рыданий. – Когда он сказал, что хочет поговорить, что хочет прийти ко мне, я надеялась… в общем, в глубине души я надеялась, что он решил вернуться… – Она замолкает. – Он сказал, что будет около половины восьмого вечера. Я решила приготовить ему ужин. Обычно, когда мы жили вместе, мы ужинали примерно в это время.

– Он согласился прийти на ужин?

Она ерзает на стуле, вид у нее взволнованный.

– Вообще-то нет. Я просто решила приготовить ему ужин – наверное, устроить сюрприз. Я сходила в парикмахерскую…

– В котором часу?

– Днем, примерно в половине второго. Потом забрала свое платье из химчистки.

– То самое платье, в котором вы были вчера? Скоро криминалисты расскажут нам и о нем.

– Да. Это любимое платье Роберта. Ну, он всегда говорил, что я нравлюсь ему в нем… – В ее голосе звучит печаль, и она хочет улыбнуться, однако эта улыбка больше похожа на попытку сдержать крик.

– Продолжайте, Лори. Вы сходили в парикмахерскую, забрали платье из химчистки. Куда вы пошли потом?

– Домой, я думаю… Да, я пошла домой. Повесила платье. Я… я побродила по дому немного… – Лори зажмуривается, словно это каким-то образом поможет ей прояснить мысли. – Подруга зашла ко мне.

– Подруга?

– Да, моя подруга Моника. Моника Льюис. Она живет напротив.

– Лори, в котором часу это было?

Она резко выдыхает, ее снова охватывает волнение.

– Ну, давайте, миссис Миллс, думайте! – вмешивается Дилейни, и я представляю, какой шаблонной парой мы, должно быть, выглядим: добрый полицейский – злой полицейский. Только вот, думаю, тут нет никакой двусмысленности при определении, кто из нас кто. Я вижу, как она, бедняжка, переживает, даже малейшее давление причиняет ей страдания. Как я уже говорил, Дилейни применяет с ней совершенно неверную тактику.

– Я… я не знаю… Может, в три дня, в половине четвертого? Я не смотрела на часы…

Нам надо опросить соседку, эту самую Монику Льюис, нужно, чтобы она подтвердила историю Лори. Я записываю ее имя и фамилию в лежащий передо мной блокнот и вдруг вспоминаю одну американку, Монику Левински. «Ту самую женщину», которая довела Билла Клинтона до импичмента и до выступления по общественному телевидению, в котором он солгал своей стране, заявив, будто у него никогда не было с ней «сексуальных отношений». Однако он был очень убедителен, надо отдать ему должное.

– Думаю, мы выпили кофе, поболтали. Потом она ушла, а я пошла в супермаркет за продуктами для ужина, для Роберта. – Лицо Лори слегка искажается, когда она произносит его имя.

– В какой именно супермаркет? – рявкает Дилейни.

– «Уэйтроуз», он рядом с главной улицей.

– Что вы купили?

– Послушайте, разве это имеет отношение к делу? – спрашивает Майклс. – Список покупок миссис Миллс никак не связан со смертью ее мужа, не так ли?

– Я собиралась… я приготовила ему морские гребешки в раковинах с соусом бер-блан и говядину «Веллингтон». Он… Роберту нравилось, как я готовлю.

– Лори, в котором часу вы вернулись из супермаркета? – Это тот самый вопрос, который следовало бы задать Дилейни.

– Точное время я не помню, но…

– Примерно? – опять встревает Дилейни. – Господи… – Он давит на нее, и она нервничает еще сильнее, начинает постукивать ногой по полу.

– Я не знаю… Уже начало темнеть, может, в половину пятого? Я не знаю… простите.

– Все в порядке. – Я надеюсь, что она воспримет мой кивок как поддержку. – Вы кого-нибудь видели по дороге – знакомых, соседей, тех, кто мог бы узнать вас?

Она ладонями трет лицо, как будто это поможет ей думать.

– Нет, никого… Хотя я видела кое-кого из соседей… извините, я не помню, как ее зовут. Она живет через несколько домов от Моники.

– Что вы делали, когда вернулись домой?

– Я приняла душ, оделась. Потом начала готовить еду, те блюда, что планировала.

– Лори, он обманул вас и не пришел? Или он опоздал? Ужин был испорчен, и это разозлило вас?

Она встревоженно смотрит на Дилейни.

– Я разозлилась, да… когда он не объявился в половину восьмого. Я почувствовала… Я почувствовала разочарование.

– Разочарование и гнев. Это, миссис Миллс, вполне объяснимо, – говорит Дилейни. – Ведь он изменил вам, ваш муж, так? Завел связь с… – Он листает блокнот. – С Клэр. Все верно, да?

Она вздрагивает при упоминании имени Клэр.

– Да, все так. – Из-за обуревающих эмоций ее голос больше напоминает хриплый шепот.

– Он бросил вас, не так ли, чтобы быть с Клэр, своей любовницей?

Я вижу, что принятая им линия допроса причиняет Лори Миллс сильнейшую боль, и едва сдерживаюсь, чтобы не погладить ее по руке в утешение.

– Да, – говорит она. – Физически. Но в истинном смысле слова он меня никогда не бросал… – Она говорит это с глубокой печалью, которая эхом резонирует от стен допросной. И я понимаю. Рэйчел. На самом деле она никогда не бросала меня.

– Но вы же не жили вместе?

Она сглатывает. Втягивает в себя воздух.

– В тот вечер он намеревался передать вам бумаги по разводу, ведь так? И это стало для вас, миссис Миллс, слишком сильным потрясением, верно? Это стало последней каплей, последним оскорблением. Вы поняли, что брак не спасти и что ваш муж собирается начать новую жизнь с любовницей и их общим ребенком, поэтому вы…

– НЕТ! – говорит она, на этот раз с большей убежденностью.

– Но мы нашли бумаги, письмо от адвоката. Оно лежало под телом в ванной, в открытом конверте.

Лори смотрит на меня так, будто ждет от меня подтверждения этому, будто думает, что Дилейни блефует. Поэтому я киваю, и она начинает плакать.

Дилейни, довольный собой, откидывается на спинку стула.

– Лори, что вы видели? – мягко спрашиваю я.

Она мгновение, которое кажется очень долгим, молчит.

– Я выпила немного водки, – говорит она, опустив голову. – Пару стопок, пока готовила еду. Потом еще пару, когда сидела и ждала его и наблюдала, как еда портится. Я думала, что он продинамил меня. Что он передумал… Роберту нравилось играть во всякие игры… игры разума…

– И вы, что вполне справедливо, дико взбесились из-за того, что зря потратили столько усилий, да? – начинает с наводящего вопроса Дилейни.

– Да, – признается она. – Да, я взбесилась.

– И что вы сделали, Лори? – вступаю я. «Мягко, нежно ловим обезьянку»[8].

– Я выпила еще, – отвечает она, явно стыдясь этого. Она проводит рукой по лбу, затем по щекам. – Водки… потом вина, просекко. Я… думаю, я заснула.

– Да, доля алкоголя изрядная, – замечает Дилейни. – Миссис Миллс, вы много пьете?

Майклс ерзает, при этом его серый костюм переливается. Костюм действительно плохой, и я прикидываю, не стоит ли мне спросить у него, где он его раздобыл, чтобы избегать этого магазина.

– В последнее время я пью больше, – тихо говорит она. – После аварии.

– Аварии? – спрашивает Дилейни.

– Послушайте, у меня такое ощущение, что мы отошли в сторону, – говорит Майклс.

Я склонен согласиться с ним, но упоминание аварии интригует меня. Я делаю себе мысленную пометку вернуться к этому позже.

– Лори, в котором часу вы проснулись?

Она смотрит на меня; ее губы дрожат, руки бесконтрольно трясутся.

– Не знаю. Было темно. Кромешная темень, я лежала наверху на кровати, – говорит она. – Не знаю, как я там оказалась…

– Что вы сделали потом? – спрашиваю я.

Она сводит брови, пытаясь вспомнить подробности.

– У меня кружилась голова, – продолжает Лори. – Свет не включался… я пыталась его включить, но… Я подумала, что, возможно, отключили свет, и решила спуститься вниз и найти…

– Что найти, миссис Миллс? – Дилейни продолжает давить на нее, не давая ей закончить. Он так и не научился искусству спокойного общения и не умеет ждать, когда люди сами заполнят паузу.

– Найти фонарик. Я чувствовала, что вся мокрая, что платье промокло. Я была совершенно дезориентирована. Было темно. Я была наверху и не знала, почему я там. Роберт продинамил меня, и…

– Значит, Роберт уже был в доме? Вы видели его? Он сильно опоздал, и у вас случилась ссора? Ситуация вышла из-под контроля? – не унимается Дилейни. Похоже, он приступил к третьему раунду допроса. Мне это совсем не нравится, и я подумываю о том, чтобы прервать допрос. Но вместе этого бросаю сердитый взгляд на Дилейни. Мой взгляд в недвусмысленных выражениях говорит: «Полегче, черт побери». Кажется, это срабатывает, потому что он опять откидывается на спинку стула.

– В доме? Нет… нет… Ну, думаю, что был. Но я не знала… Клянусь, я не знала, что он там, пока… И ссоры никакой не было, потому что я не виделась с ним. – Она смотрит на меня с мольбой. – Я не знала, что он там. Я думала, он продинамил меня. Я… я…

Она что-то бормочет, от нее волнами исходит страдание. Взгляд мечется по комнате, пока не останавливается на мне, и я смотрю ей прямо в глаза. Я кое-что смыслю во лжи, да и в лжецах тоже. Невозможно не стать мастером в этой игре, если повидать их столько, сколько повидал я, и наслушаться от них столько, сколько наслушался я. Нетренированному взгляду иногда трудно выявить их. Некоторые лжецы, психи и опытные манипуляторы настолько искусны в том, чтобы морочить всем голову, что способны убедить любого: полицейских, судей, врачей, членов своих семей, знакомых, сослуживцев. Психопаты становятся такими опытными лжецами, потому что сами верят в свою ложь. Они лгут в первую очередь самим себе. А если ты убедил себя в том, что говоришь правду, это же не ложь, верно? Я знаю таких, которые виртуозно проходили проверку на детекторе лжи. Но, как сказал один умный гад, «можно некоторое время дурачить всех людей, можно все время дурачить некоторых людей, но нельзя все время дурачить всех людей»[9]. Господи, да кто же это сказал?

И все же иногда мелочи выдают даже самых умелых и опытных психопатов и лжецов. Дело в крохотных деталях, если знаешь, на что смотреть. Ключ ко всему – язык тела. Наклон головы, моргание, резкое опускание уголков рта, легкое пожатие плеч… Все мы верим, что контролируем наши тела, однако подсознательно эти тела могут выдать нас. Виновные часто переигрывают; они имитирую реакцию, которую, по их ощущениям, они должны демонстрировать. Только вот правду имитировать нельзя. Правда существует сама по себе, и у нее есть способы показать себя.

«Райли, не слушай, что тебе говорят люди, – часто повторял один полицейский старой школы из убойного отдела, под началом которого я работал. – Смотри на то, что они тебе показывают». И вот сейчас Лори Миллс показывает мне, что она плохо представляет, о чем говорит Дилейни.

– Я искала фонарик, но было слишком темно. Я ничего не видела, поэтому пошла за своим телефоном в кухню и использовала его как фонарик. Я увидела, что автоматы выключены, я включила их, и свет загорелся. Вот тогда я и увидела… тогда я и увидела кровь. – Она опять начинает всхлипывать, ожесточенно трясет головой, как будто пытается вытрясти картинку, как в «Волшебном экране». – Столько крови… – шепчет Лори. Она теребит волосы, пропуская их между пальцами, пока пряди не падают вперед и не ложатся на стол.

– Лори, вы знаете, откуда взялась кровь, ее источник? – Я задаю вопрос очень осторожно, потому она, вспоминая подробности, начала говорить и немного приоткрылась. Я мысленно молюсь, чтобы Дилейни ничего не испортил и не ляпнул что-нибудь такое, что заставит ее тут же закрыться. Она хрупка, как костяной фарфор, она может сломаться в любой момент. И я уверен в том, что если она сломается, то собраться воедино у нее уже не получится.

– Я была в шоке, увидеть такое количество крови… Господи… – Она резко вдыхает и выдыхает, чтобы выровнять дыхание. – Я подумала, что натекло из меня. Что я как-то поранилась.

– Значит, Лори, вы не помните, что порезали себе запястья? – встревает Дилейни.

Люси Дэвис, где ты, когда ты так нужна? Уверен, Вудс сделал это специально, поставил меня на это дело вместе с Дилейни, намеренно стремясь воспрепятствовать мне. Но мне необходимо найти способ наладить взаимодействие с Дилейни. Под «наладить взаимодействие» я имею в виду отсутствие желания забить его зубы в глотку.

– Нет! Нет, не помню. – Она смотрит на меня и на Дилейни, потом переводит взгляд на забинтованные тонкие запястья. – Клянусь, я не помню, когда резала себе запястья. Я просто… я просто сомневаюсь, что сделала бы это… я бы не…

Дилейни уставился в свои записи.

– Вы страдаете от депрессии… это верно, да, Лори?

Взгляд Лори опять прикован к запястьям. Тянется пауза.

– Да. С тех пор… Да, страдаю. – Печаль в ее голосе настолько плотно вплетается в воздух, что ее буквально можно потрогать. – Если я и задумывалась о том, чтобы покончить с собой, то только после аварии, – тихо добавляет она.

Я прикидываю, стоит ли спросить ее про аварию, но Дилейни опережает меня:

– Миссис Миллс, вы следили за своим мужем?

– Следила за ним? Нет! Нет, не следила… я не… Господи, послушайте, вы не понимаете, каким он был, какие были отношения…

– Какие были отношения? – не унимается Дилейни.

– Значит, вы позвонили на телефон мужа? – спрашиваю я, обрывая Дилейни. Мне нужно установить события тех дня и ночи, вернуть допрос в нужное русло. – Когда вы увидели кровь, вы позвонили на телефон своего мужа. Лори, зачем вы это сделали?

Ее решение позвонить Роберту кажется мне странным. С какой стати Лори Миллс, только что совершившей жестокое убийство, звонить мужу, который, как она знает, мертв? Согласен, она могла бы решить, что это станет хорошим алиби и собьет нас со следа; представить все так, будто она в тот момент не знала, что он мертв. С ее стороны это вполне могло бы быть осторожным, тщательно просчитанным шагом, но мне трудно представить, что она способна на такое, – только не это несчастное, трясущееся от страха, растерянное создание. Если Лори Миллс лжет, тогда она лучшая из всех встреченных мною лжецов, достойная «Оскара».

Лори вынимает из коробки на столе бумажный платок и вытирает нос. Ее глаза красные от слез.

– Да, я позвонила на его телефон. Я хотела узнать, почему он не пришел. Мне было страшно… я ничего не понимала…

– Вы можете вспомнить, в котором часу это было? – опять встревает Дилейни, наклоняясь над столом. Похоже, он учился полицейской работе по древнему сериалу «Суини»[10].

Лори трет лоб. Она выглядит уставшей и опустошенной. Я знаю это чувство.

– Честное слово, я не знаю. Я не смотрела на время. Даже не думала об этом. Кровь, темнота… Я запаниковала… вокруг какая-то бессмыслица. Наверное, он звонил, его телефон. Я набрала еще раз. Вот тогда я и услышала звук… звонок…

– Вы услышали, как звонит телефон? – От всплеска адреналина у меня учащается пульс.

– Да, – говорит она. – Я поняла, что звонит телефон… Я набрала номер Роберта и услышала, как звонит телефон. Я ничего не понимала, я не знала, что происходит, поэтому я пошла на звонок. Мне показалось, он доносится сверху…

Дилейни открывает рот, собираясь заговорить, и мне приходится сдерживаться, чтобы физически не отпихнуть его. Здесь главный я. И Дилейни стоит это усвоить. Я вдруг снова вспоминаю Фи. Скоро представители СМИ будут повсюду. Мужчина убит в собственном доме, найден бывшей женой, которая пыталась вскрыть себе вены, – правда, получилось это у нее плохо. Все составляющие для первых полос: страсть, ревность, предательство, отторжение, попытка суицида… Все одно к одному, но общая картина не убеждает меня.

– Я услышала, как звонит телефон, – снова говорит она. – А потом поднялась наверх.