- -
- 100%
- +
После завтрака они отправились в сад. Стояло восхитительное июньское утро — одно из тех, что позволяют забыть о недавних холодных дождях. Воздух был напоен ароматом роз и свежескошенной травы, а лёгкий ветерок доносил с дальних полей запах нагретой солнцем земли. Дети с визгом носились по лужайке, а Виктория неспешно шла по гравийной дорожке, позволяя мыслям течь свободно.
Она думала о нём.
Это было нежеланное, навязчивое присутствие в её сознании, от которого она не могла избавиться. Перед глазами вновь и вновь возникала сцена вчерашнего вечера: Ричард, стоящий позади неё, его пальцы, касающиеся её волос. Этот жест — неожиданный, почти интимный — и его голос, вдруг потерявший привычную холодность. «Вам следует распускать волосы чаще, Виктория».
Она поймала себя на том, что снова и снова прокручивает в памяти его взгляд в зеркале. Тогда, в отражении, она увидела нечто новое — не оценку, не расчёт, а… интерес? Любопытство?
Ричард Харингтон был красив той сдержанной, мужественной красотой, что не бросается в глаза крикливо, но завладевает мыслями исподволь. Его высокая фигура, уверенная осанка, редкая улыбка — всё это складывалось в образ, слишком притягательный для женщины в её положении. Опасный образ.
«Не смей,— строго сказала она себе, останавливаясь у куста белых роз. —Не смей даже думать об этом».
Подпустить его близко — значило подвергнуть риску всё. Не только своё сердце, но и нечто куда более важное. Тайну, что она хранила все это время. Если Ричард узнает… Нет, он не должен узнать. Для этого нужно держать его на расстоянии. Вежливо, мягко, но непреклонно. Пусть занимается землями, пусть наводит порядок в Хортоне, пусть даже даёт ей своё имя и защиту — но не более.
Она вернётся в свой старый дом с детьми, и всё станет как прежде. Только она, Джоанна, Генри и их маленький, уютный мирок, где нет места ни страхам, ни опасной близости.
— Миледи! — раздался голос, вырвавший её из задумчивости.
Виктория обернулась и увидела мужчину в простой, но добротной одежде садовника, с открытым, приветливым лицом. Он держал в руках небольшую лейку и смотрел на неё с тёплым любопытством.
— Прошу прощения, что прерываю ваши размышления, — произнёс он с лёгким, мелодичным акцентом. — Я Густав Боннар, главный садовник его сиятельства. Заметил, как вы любуетесь розами, и не смог удержаться, чтобы не подойти. Эти белые — особый сорт, «Роза Альба Максима», их выписали из самого Прованса.
— Очень рада знакомству, мистер Боннар, — Виктория приветливо кивнула. — Сад поистине великолепен. Я никогда не видела ничего подобного.
— О, мадам слишком добра, — Густав расплылся в довольной улыбке. — Но я всего лишь слуга, выполняющий волю хозяина. Его сиятельство очень требователен к саду, но и щедр на средства. Он говорит: «Густав, если растение достойно расти в Уиндем-холле, оно должно быть лучшим». И я стараюсь.
Виктория улыбнулась, представив Ричарда, отдающего подобные распоряжения.
— Давно вы здесь работаете?
— Уже семь лет, мадам. До этого я служил в поместье под Лионом, но его сиятельство, будучи проездом во Франции, увидел сады моего прежнего хозяина и сделал мне предложение, от которого я не смог отказаться. — Глаза Густава лукаво блеснули. — С тех пор я здесь, творю красоту из английской земли и французской души.
Они медленно пошли по аллее, и садовник принялся рассказывать о каждом растении, мимо которого они проходили, — о капризных камелиях, что требовали особого укрытия на зиму, о древнем дубе, посаженном ещё прадедом нынешнего графа, о коллекции пионов, что должны были зацвести со дня на день. Виктория слушала с искренним интересом, задавала вопросы, и Густав, явно польщённый её вниманием, отвечал с растущим воодушевлением.
— А у вас, миледи, был свой сад в прежнем доме? — спросил он вдруг, остановившись у небольшого фонтана.
Виктория на мгновение замялась.
— Сад… Скорее, мечта о нём, — тихо призналась она. — В моём поместье, в Хортоне, когда-то был парк, но за последние годы всё пришло в запустение. Я часто представляю, как однажды восстановлю его — посажу розы, быть может, устрою небольшой пруд с кувшинками, разобью клумбы с лавандой и шалфеем… Но сейчас на это, увы, нет средств.
Густав понимающе кивнул, и в его глазах промелькнуло сочувствие.
— Земля терпелива, мадам. Она умеет ждать. Когда-нибудь, я уверен, ваш сад расцветёт. И если позволите дать совет — начните с малого. Один куст, одна клумба, одно дерево. Остальное придёт со временем.
— Благодарю вас, мистер Боннар, — Виктория улыбнулась, чувствуя, как от этих простых слов на душе становится теплее. — Я непременно последую вашему совету. И, быть может, когда-нибудь попрошу вас взглянуть на мои скромные начинания.
— Это будет честью для меня, мадам, — Густав слегка поклонился. — А теперь прошу простить — меня ждут пионы. Желаю вам приятной прогулки.
Он удалился, а Виктория ещё долго стояла у фонтана, глядя на струи воды, играющие в солнечных лучах. Странное, давно забытое чувство — чувство покоя — постепенно заполняло её.
Неделя в отсутствие Ричарда пролетела незаметно. Дни потекли размеренно и уютно: утренние прогулки с детьми, чтение в библиотеке, тихие вечера в гостиной с вышивкой или книгой. Виктория с удивлением обнаружила, что ест больше обычного — не потому, что была голодна, а потому что мистер Хиггинс, невозмутимый и исполнительный дворецкий, с каким-то особым рвением следил за её тарелкой.
— Миледи, вы почти не притронулись к ростбифу, — заметил он как-то за обедом, и в его бесстрастном голосе Виктории послышался едва уловимый укор. — Его сиятельство виконт Уиндем оставил чёткие распоряжения относительно вашего питания.
— Неужели? — Виктория подняла бровь, пытаясь скрыть улыбку. — И что же именно распорядился его сиятельство?
— Проследить, чтобы вы получали полноценное питание три раза в день, а также лёгкие закуски между трапезами. Он выразил обеспокоенность вашей… деликатной комплекцией.
Виктория почувствовала, как краска заливает щёки. Значит, он заметил. Заметил её худобу и счёл нужным отдать распоряжение, словно она была ещё одним пунктом в его хозяйственном плане. Это было и трогательно, и раздражающе одновременно.
— Что ж, передайте его сиятельству, когда он вернётся, что его забота не осталась незамеченной, — ответила она, стараясь сохранить нейтральный тон.
Однажды вечером, укладывая Генри спать, она вновь поймала себя на мыслях о муже. Где он сейчас? Добрался ли до Лондона? Проверил ли корабль? Заехал ли в Хортон, как обещал? Она представила его в старом доме, среди пыльных комнат и запущенного сада, — высокого, властного, раздающего указания мистеру Корнеру. Странно было думать, что сейчас он ходит по тем самым коридорам, где ещё недавно звучали её шаги и детский смех.
Скоро, очень скоро он вернётся. И тогда этот краткий миг свободы и покоя закончится. Вновь нужно будет следить за каждым словом, каждым жестом, прятать истинные чувства за маской вежливой покорности. И главное — хранить свою тайну.
Виктория закрыла глаза, и перед ней снова возник его образ: Ричард стоит в дверях спальни, в его руке — прядь её волос, а во взгляде — то новое, неразгаданное выражение. Она решительно тряхнула головой, прогоняя видение.
Она перевернулась на другой бок и заставила себя думать о саде. О розах, что однажды расцветут в Хортоне. О лаванде и шалфее. О том, что земля умеет ждать.
Как и она сама.
Глава 6
Возвращаясь из Лондона, Ричард велел кучеру с багажом следовать прямо в Уиндем-холл, а сам, сменив экипаж на верховую лошадь, свернул на старую дорогу, ведущую в Хортон. Ему не терпелось увидеть поместье собственными глазами — не из окна кареты, проезжающей мимо, а стоя на его земле, вдыхая его воздух, ощущая под ногами ту самую почву, что отныне принадлежала ему.
Утреннее солнце только начинало золотить верхушки деревьев, когда он въехал в покосившиеся ворота. Ричард спешился, привязал коня к старой коновязи и огляделся. Запустение, открывшееся его взору, превзошло самые мрачные ожидания. Дорожки заросли сорной травой, живая изгородь давно потеряла форму, превратившись в дикие заросли, а фасад старого дома, некогда, вероятно, величественного, теперь выглядел усталым и осунувшимся. Краска облупилась, ставни на нескольких окнах висели криво, а каменные ступени крыльца поросли мхом.
«Боже правый, — подумал он, медленно приближаясь к дому, — и в этой разрухе она жила два года. С двумя детьми. Одна».
На пороге его встретил мистер Корнер — высокий, сухой старик с белоснежными бакенбардами и цепким, хоть и усталым взглядом. Его сюртук, хоть и поношенный, был безупречно вычищен, а осанка хранила следы былой выучки. Дворецкий поклонился с тем достоинством, какое встречается лишь у старых слуг, помнящих дом в лучшие времена.
— Милорд, — произнёс он глуховатым, но твёрдым голосом. — Для меня честь приветствовать вас в Хортоне. Леди Виктория предупредила о вашем визите. Я к вашим услугам.
Ричард коротко кивнул и переступил порог.
Внутри дом производил ещё более гнетущее впечатление. В воздухе стоял запах сырости и старого дерева, мебель была покрыта чехлами, а в углах гостиной, куда они зашли первым делом, темнели пятна от протечек. Но даже сквозь этот тлен проглядывало былое благородство: изящная лепнина на потолке, дубовые панели, которые ещё можно было спасти, мраморный камин тонкой работы.
Они прошли по комнатам, и Ричард внимательно осматривал каждую деталь. Он не давал распоряжений немедленно — лишь иногда останавливался, хмурился, что-то отмечал про себя. Мистер Корнер следовал за ним молча, держа наготове маленький блокнот.
— Завтра сюда прибудет мой человек, мистер Грейвз, — произнёс наконец Ричард, когда они вернулись в холл. — Он опытный управляющий, я всецело доверяю ему ведение ремонтных работ. Ваша задача, Корнер, — показать ему всё, что я осмотрел, и передать мои указания.
Он остановился и принялся перечислять — чётко, по пунктам, словно диктовал деловое письмо:
— Крыша — в первую очередь. Пусть Грейвз найдёт лучших мастеров. Стены в гостиной просушить, панели отреставрировать. Здесь, — он указал на тёмное пятно у окна, — заменить балку. В спальнях на втором этаже сменить обои, что-нибудь светлое, но без излишеств. Всё остальное — на усмотрение Грейвза, он знает мой вкус.
Мистер Корнер торопливо делал пометки в блокноте. В его глазах, однако, читалось нечто большее, чем просто исполнительность, — робкая, ещё не смеющая проявиться надежда.
Закончив, Ричард достал из внутреннего кармана пачку писем.
— Это от леди Уиндем. Отправьте с ближайшей почтой. И передайте мне корреспонденцию, что пришла на её имя.
— Сию минуту, милорд.
Старик удалился и вскоре вернулся, неся несколько конвертов, перевязанных выцветшей лентой. Ричард взял их и, бросив взгляд на адреса, отметил, что по крайней мере два письма были из Шотландии — от сестры, как он догадался. Он убрал письма во внутренний карман и направился к выходу.
Внезапно свет в холле померк. Ричард обернулся к окну и увидел, как с запада наползает тяжёлая, свинцово-серая туча, стремительно пожирающая остатки голубого неба. Где-то вдалеке глухо пророкотал гром.
— Вам бы переждать, милорд, — осторожно заметил Корнер. — Будет дождь.
— Я не могу терять время, — отрезал Ричард, выходя на крыльцо. — Ждите Грейвза завтра. И проследите, чтобы ему показали всё, что нужно.
Он вскочил на коня, и едва копыта застучали по дороге, как первые тяжёлые капли забарабанили по его плечам. Очень скоро дождь превратился в сплошную стену воды. Дорога мгновенно раскисла, превратившись в грязное месиво, конь с трудом перебирал ногами, а Ричард, пригнувшись к гриве, чувствовал, как ледяные струи затекают за воротник, пропитывают сюртук, рубашку, добираются до самого тела. Промок он до нитки — так, что вода хлюпала в сапогах, а одежда стала тяжёлой и холодной, словно доспех из сырой шерсти.
И всё же он гнал коня вперёд. Мысль о том, чтобы остановиться и переждать непогоду где-нибудь под деревом или в придорожной хижине, даже не пришла ему в голову. Дома ждали дела. Дома ждал его собственный кабинет, где всё было подчинено его воле и порядку.
К тому времени, как он въехал в ворота Уиндем-холла, дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Тяжёлые тучи уползли к востоку, и усадьбу залило яркое послеполуденное солнце. Капли воды сверкали на листьях и траве, словно россыпи бриллиантов, и от мокрой земли поднимался лёгкий, душистый пар. Ричард спешился, чувствуя, как холод пронизывает его до костей, и направился к дому.
На крыльце его встретил мистер Хиггинс. При виде хозяина, поднимающегося по ступеням в насквозь промокшей одежде, с которой ручьями стекала вода, безупречное лицо дворецкого на мгновение дрогнуло.
— Милорд! Вы промокли до нитки! Я немедленно распоряжусь приготовить горячую ванну. Вам необходимо согреться и переодеться.
— Ванна не нужна, — бросил Ричард, сбрасывая тяжёлый сюртук прямо в руки подоспевшему лакею. — Я переоденусь. И у меня дела.
— Но, милорд…
— Хиггинс, — Ричард остановился и посмотрел на дворецкого тем самым взглядом, который не терпел возражений. — Я сказал: ванна не нужна.
Через четверть часа, уже в сухой одежде, он вошёл в свой кабинет. Привычный запах кожи, дерева и старых книг встретил его успокаивающей тишиной. Он сел за массивный стол, разложил бумаги, обмакнул перо в чернильницу… и замер.
Сквозь приоткрытое окно в кабинет ворвался звук, которого он никогда прежде здесь не слышал. Звонкий, заливистый детский смех. Лай щенка — тонкий, задиристый, полный щенячьего восторга. И ещё один смех — мягкий, мелодичный, женский.
Смех Виктории.
Ричард поднялся и подошёл к окну. То, что он увидел, заставило его остановиться и замереть, забыв о бумагах и неотложных делах.
На залитой солнцем лужайке, сверкающей от недавнего дождя, Виктория играла с маленьким рыжим щенком. Пёс, захлёбываясь радостным лаем, носился вокруг неё, подпрыгивал, пытаясь ухватить за подол платья, а она, подобрав юбки, с лёгким смехом уворачивалась, делая вид, что убегает. Джоанна и Генри с визгом бегали рядом, и вся эта сцена — золотой свет, мокрая трава, счастливые голоса — казалась выхваченной из какой-то другой, незнакомой ему жизни.
Он стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. Виктория — не бледная, усталая женщина, которую он вёл к алтарю, а живая, раскрасневшаяся, с выбившимися из причёски локонами, с ямочками на щеках от улыбки — была неузнаваема. И этот шум, этот смех, эта возня — всё это, оказывается, пришло в его дом вместе с ней. В его дом, где годами царила тишина, нарушаемая лишь шагами слуг да скрипом половиц.
Дверь отворилась, и мистер Хиггинс бесшумно внёс поднос с горячим чаем.
— Поставьте здесь, — не оборачиваясь, произнёс Ричард.
Он взял чашку и снова устремил взгляд в окно.
— Хиггинс, — сказал он после паузы, и в его голосе прозвучали незнакомые даже ему самому нотки, — пригласите леди Уиндем ко мне в кабинет. И… уберите эту собаку. Её лай отвлекает меня от работы.
Дворецкий поклонился и вышел. Ричард продолжал наблюдать. Он видел, как Хиггинс подошёл к Виктории, как склонился в почтительном поклоне и что-то сказал. И как в одно мгновение её лицо переменилось. Улыбка погасла, ямочки исчезли, плечи выпрямились, а взгляд — ещё секунду назад сияющий — стал серьёзным, почти напряжённым. Она повернула голову и посмотрела прямо на окно кабинета. На него.
Через минуту дверь кабинета отворилась, и Виктория вошла. Она остановилась у порога, сложив руки перед собой, как примерная ученица перед строгим наставником.
— Вы хотели меня видеть, милорд?
Он не ответил сразу. Его взгляд скользнул по её лицу, отмечая то, чего он не видел раньше. Румянец на щеках. Несколько влажных локонов, прилипших к виску. В глазах — ещё не угасший до конца блеск, смешанный с тревогой. Она выглядела… иначе. Живее. Моложе. Красивее.
— Я привёз вам письма, — произнёс он наконец, беря со стола пачку конвертов и протягивая ей. — И передал ваши. Мистер Корнер отправит их завтра же.
Она приняла письма, и её пальцы чуть дрогнули, когда она увидела знакомый почерк сестры.
— Благодарю вас, милорд.
— Ваш дом в ужасающем состоянии, — продолжил он, возвращаясь к столу. — Завтра туда прибудет мой управляющий, мистер Грейвз. Я распорядился начать ремонт немедленно. Крыша, стены, гостиная, спальни. Через месяц там можно будет жить, не опасаясь, что потолок рухнет на голову.
Виктория кивнула, не поднимая глаз.
— Как ваш корабль, милорд? — спросила она тихо, словно пытаясь сменить тему на более безопасную.
— «Ариадну» почти привели в порядок. Думаю, через месяц, если не возникнет задержек, я смогу отправиться в плавание.
Повисла пауза. Ричард смотрел на неё, она — на письма в своих руках. Наконец он произнёс, возвращая голосу привычную деловитость:
— Можете идти, Виктория. У меня много работы. Встретимся за ужином, и я расскажу вам о Хортоне подробнее.
Она уже повернулась к двери, но вдруг замерла и снова взглянула на него. В её глазах мелькнуло то самое выражение, которое он видел в зеркале в тот вечер, — смесь робости и какой-то отчаянной решимости.
— Милорд… тот щенок. Он такой славный, и дети так к нему привязались. Можно… можно мы оставим его?
Она смотрела на него с такой трогательной мольбой, что на мгновение перед ним оказалась не вдова с двумя детьми, заключившая брак по расчёту, а маленькая девочка, мечтающая о собаке. Её глаза блестели, брови чуть сдвинуты, губы приоткрыты в ожидании приговора.
Ричард почувствовал, как что-то внутри него — та самая стена, что он старательно возводил все эти дни, — дала крошечную трещину.
— Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал сухо. — Только не играйте под окнами моего кабинета. Это отвлекает.
На лице Виктории отразилась такая гамма чувств — недоверие, вспыхнувшая радость, благодарность, — что Ричард на мгновение растерялся. А затем она сделала то, чего он никак не ожидал. Она чуть подпрыгнула на месте — совсем по-детски, едва удержавшись, чтобы не захлопать в ладоши. Её глаза засияли, и на губах расцвела та самая улыбка, которую он видел из окна, — открытая, светлая, живая.
Он поймал себя на том, что улыбается в ответ. Совсем чуть-чуть, одними уголками губ. Но всё же.
Виктория, заметив это, тут же взяла себя в руки. Она выпрямилась, снова став сдержанной леди, и сделала лёгкий книксен.
— Благодарю вас, милорд. Мы будем играть в дальнем конце сада.
Она вышла, тихо притворив за собой дверь, а Ричард остался стоять посреди кабинета. За окном снова послышался детский смех — теперь удаляющийся, переместившийся куда-то к пруду. Лай щенка стал тише.
Он вернулся к столу, взял перо и попытался сосредоточиться на счетах. Но перед глазами всё ещё стояла она — раскрасневшаяся, с растрёпанными локонами.
Ричард решительно тряхнул головой и обмакнул перо в чернила. Дела. Только дела. Всё остальное — лишь досадная помеха, которую следует игнорировать.
Глава 7
К назначенному часу Виктория спустилась в гостиную. Она надела простое вечернее платье тёмно-синего цвета и тщательно убрала волосы, не позволив себе ни единого выбившегося локона. В конце концов, ужин с мужем был не развлечением, а частью их негласного соглашения: соблюдать приличия, пока она остаётся в Уиндем-холле.
Однако у подножия лестницы её встретил мистер Хиггинс с выражением озабоченности на обычно бесстрастном лице.
— Миледи, — произнёс он, слегка поклонившись, — его сиятельство просил передать, что не присоединится к вам за ужином. Он неважно себя чувствует и удалился в свою спальню.
— Я понимаю, — ответила она ровным голосом. — Передайте на кухню, что я поужинаю в малой столовой с детьми.
Вечер прошёл тихо. Она почитала Джоанне и Генри сказку, уложила их спать и вернулась в свою комнату. Но сон не шёл. Она сидела у окна, глядя на серебристую от лунного света лужайку, и прислушивалась к звукам дома. Обычно в этот час всё затихало, но сегодня из коридора доносились шаги — торопливые, приглушённые. Слуги ходили чаще обычного.
Виктория накинула шаль и вышла в коридор. Дверь в спальню Ричарда была приоткрыта, и оттуда пробивалась полоска жёлтого света. Она колебалась лишь мгновение, а затем решительно направилась туда.
В комнате царила тяжёлая, влажная духота. Камин был растоплен так, словно на дворе стоял январь, а окна плотно закрыты. Ричард лежал на кровати, откинувшись на подушки; его лицо, обычно такое волевое и спокойное, сейчас пылало нездоровым румянцем, а дыхание было частым и поверхностным. Мистер Хиггинс стоял у изножья кровати, беспомощно глядя на хозяина, а горничная с мокрым полотенцем мялась у дверей.
— Что здесь происходит? — спросила Виктория, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо.
Мистер Хиггинс обернулся, и на его лице отразилось явное облегчение.
— Миледи, у его сиятельства сильный жар. Мы уже послали за доктором Уэллисом, но дорога размыта после ливня, и он будет не раньше утра. Я пытался сбить жар, но…
Он беспомощно развёл руками.
Виктория подошла ближе и коснулась лба Ричарда. Кожа горела, как раскалённый камень. В этот момент он закашлялся — глубоким, сухим, рвущимся откуда-то из груди кашлем, — и что-то в этом звуке заставило её похолодеть. Слишком знакомый звук. Слишком страшные воспоминания.
Но страх она отбросила мгновенно. Сейчас нужна была не испуганная вдова, а женщина, которая два года боролась за жизнь умирающего мужа и знала, что делать.
— Откройте окна, — скомандовала она, и в её голосе появилась та самая сталь, что удивила бы любого, кто знал её лишь как тихую, скромную леди. — Немедленно. В этой комнате нечем дышать.
— Но, миледи, — запротестовала горничная, — доктор всегда говорит…
— Доктора здесь нет, а я — есть. Откройте окна. И уберите это тяжёлое одеяло. Принесите сухие простыни и лёгкое покрывало.
Мистер Хиггинс, поколебавшись лишь секунду, кивнул горничной, и через минуту свежий ночной воздух ворвался в комнату. Виктория глубоко вздохнула, чувствуя, как прохлада касается разгорячённого лица. Ричард на кровати пошевелился и снова закашлялся — теперь чуть мягче, но всё ещё тревожно.
Виктория подошла к бюро, взяла листок бумаги и быстро написала несколько строк. Она протянула листок дворецкому.
— Мистер Хиггинс, передайте это на кухню. Здесь рецепт грудного отвара. Ромашка, багульник, календула, фиалка, солодка и мята. Пусть заварят немедленно и принесут сюда, как будет готово.
Дворецкий взял листок, пробежал глазами по ровным строчкам и коротко кивнул. Читать он, разумеется, умел — старая школа слуг, служивших ещё при отце Ричарда.
— Будет исполнено, миледи.
Он вышел, а Виктория осталась у постели.
Ночь превратилась в бесконечную череду одних и тех же действий. Жар то отступал, и тогда Ричард дрожал под лёгкой простынёй, жалуясь на холод; то возвращался с новой силой, и она меняла влажные от пота простыни, помогала мистеру Хиггинсу переодеть хозяина в сухую рубашку, поила его отваром, когда он ненадолго приходил в себя. Дворецкий, позабыв о своей обычной чопорности, беспрекословно выполнял все её указания. Вдвоём они боролись за то, чтобы болезнь не взяла верх.
В редкие минуты затишья, когда Ричард забывался тяжёлым сном, Виктория сидела в кресле у камина и смотрела на его лицо. В полумраке, смягчавшем резкие черты, он казался моложе и беззащитнее. Она ловила себя на мысли, что боится. Не за дом, не за своё положение, не за будущее детей. За него. За этого чужого, в сущности, мужчину, который за несколько недель успел стать частью её жизни — пугающей, непредсказуемой, но частью. Если он умрёт, она потеряет нечто большее, чем просто опекуна и источник дохода. Она потеряет шанс. На что — она пока не знала и боялась додумывать.
Один раз, уже глубокой ночью, Ричард открыл глаза. Взгляд его был мутным, затуманенным жаром, но в нём мелькнуло удивление.
— Пить, — прошептал он пересохшими губами.
Чьи-то руки поднесли к его губам кружку с прохладной водой. Он сделал несколько глотков, и только потом, когда кружка отстранилась, разглядел, кто перед ним. Не горничная. Не Хиггинс. Виктория. Её лицо было бледным от усталости, под глазами залегли тени, а волосы, обычно убранные в строгий пучок, рассыпались по плечам. Она смотрела на него с тревогой и какой-то упрямой нежностью.
Он хотел что-то сказать, но силы оставили его, и он снова провалился в тяжёлое, лихорадочное забытьё.
Виктория поправила простыню, укрывая его плечи, и вернулась в кресло. Она не собиралась уходить. Она знала, что самые опасные часы — предрассветные, когда силы больного на исходе. И она осталась. Сама не заметив как, под утро, когда небо за окном начало сереть, она уснула, свернувшись в кресле и уронив голову на подлокотник.