- -
- 100%
- +
Призрак замер с носком в руке. Он выглядел как человек, которому предложили объяснить квантовую физику на пальцах, используя только три матерных слова.
— Ну, это давняя история, — выдавил он. — И долгая. Как очередь в аду за бесплатным мороженым.
— Да ладно тебе, не тяни кота за подробности, — подхватил Мухаммад — ещё один бородатый гость из солнечного Узбекистана. — Расскажи вкратце. Нам же тут нужно чем-то забивать головы, кроме мечтаний о жареной картошке и знойных красотках.
— Я тогда в КБ работал, — начал Призрак, пытаясь запихнуть в тонкую папку толстенную пачку документов.
— В «Красном-Белом»? — с искренним удивлением переспросил Мухаммад. В его понимании КБ могло быть только порталом в мир бюджетного алкоголя, а не местом, где люди добровольно занимаются ещё чем-то, кроме выбора дешёвого бухла, например, умственным трудом.
Призрак посмотрел на него так, словно тот только что предложил съесть свои тапочки под соусом бешамель.
— В конструкторском бюро, гений. Видишь вон тот новый корпус СИЗО, который торчит посреди двора уже несколько лет и в котором живут только крысы и призраки?
— Ну да. Каждый божий день его созерцаю. Почему он пустует?
— Потому что он рухнет, если в него заселят толпу бедолаг. Часть работ по подготовке и контролю проектной документации поручили нашему КБ. Сам проект состряпали еще при «совке», когда архитекторы считали, что лучшая форма для человеческого жилья — это коробка из-под обуви, только из бетона и с решетками. Но когда в девяностых власть сменилась, в тюрьмы вкладываться никто не собирался. Все были слишком заняты покупкой малиновых пиджаков и дележом алюминиевых заводов.
Призрак вспомнил бывшее рабочее место, свой огромный чертёжный кульман и вкус дешёвого ячменного кофе.
— Здания обветшали, старый корпус рухнул. Осталась только гора строительного мусора и дыра в бюджете. Новый проект тюрьмы стоит столько, что на эти деньги можно купить небольшой тропический остров и поселить там всех заключённых с коктейлями, поэтому, чтобы не тратиться, они подняли из архивов старые советские папки. Пыль с них летела такая, что половина нашего отдела чихала гимном СССР.
Он усмехнулся, вспоминая этот бюрократический балет.
— Но была загвоздка. Нормативы сменились, появились новые материалы, и проект нужно было «доработать». Это как пытаться вставить запчасть от современного «Мерседеса» в паровую машину девятнадцатого века, используя только синюю изоленту и веру в светлое будущее. Вот мы этим и занимались — пытались сделать так, чтобы старый советский ужас соответствовал новым стандартам качества.
— Так ты чё, на стройке начальником был? — Джамал — туркменский барбер-строитель — подозрительно прищурился, пытаясь совместить образ инженера с реальностью, где ценились только умение заточить ложку и вовремя промолчать.
— Не вникай, — Призрак отмахнулся, словно от назойливой мухи, которая пытается объяснить ему смысл жизни. — Короче, крови я им попил столько, что хватило бы на небольшой банк для трансильванских беженцев. В этом проекте нарушений было больше, чем грехов у порнозвезды. Я тыкал им в морду этим ГОСТом при каждой встрече, как фанатичный проповедник Библией в баре для грешников. Вот они и стали называть меня «ГОСТом» — сначала в насмешку, а потом привыкли.
Он застегнул сумку, которая издала звук, похожий на предсмертный вздох.
— В итоге тогдашний хозяин СИЗО решил, что мои расчёты — это художественная литература в жанре фэнтези. Он сэкономил на всём, на чём можно сэкономить, не нарушая законов физики... хотя и их он, кажется, слегка погнул. В ход пошли обломки старого корпуса и другие стройматериалы сомнительного происхождения. Корпус слепили из говна и палок, а чтобы эта куча мусора не пугала прохожих, её облепили новеньким кирпичом. Снаружи — элитная недвижимость, внутри — декорации к фильму о конце света.
— Да ну нафиг! — восхищенно выдохнул Джамал.
— Ну да. Деньги попилили так ловко, что опилки осели на счетах в швейцарских банках. Но, как говорится, шило в мешке не утаишь, особенно если это шило размером с пятиэтажный тюремный блок. Завели уголовное дело. Начальник СИЗО, конечно, оказался единственным, кто не успел вовремя притвориться фикусом в кабинете, и пошел «паровозом» за всю компанию. Теперь он сидит в одиночке. В том самом новом корпусе, который сам же и построил.
Призрак закинул сумку на нары и криво усмехнулся.
— Ирония судьбы, да? Но не обольщайся насчет высшей справедливости. В его камере есть душ, диван и телик с плоским экраном, на котором он, вероятно, смотрит кулинарные шоу. И сидит он там только тогда, когда из Москвы прилетает проверка с лицами, полными праведного гнева. Всё остальное время наш «заключенный» живет на даче у бывшего губернатора. Тот ушел на повышение в Москву — видимо, за особые заслуги в области художественного распила бюджета — и оставил домик нашему начальничку за хорошее поведение и умение хранить секреты глубже, чем радиационные отходы.
— Слышь, — Джамал почесал затылок, на котором волос было меньше, чем здравого смысла в тюремном меню. — С ГОСТом-то всё ясно, ты у нас ходячий СНиП. Но как ты из официального документа в Призрака-то мутировал?
Призрак посмотрел на сокамерника с усталостью профессора, вынужденного объяснять алфавит табуретке.
— Молодёжь нынче пошла такая, — вздохнул он, — что по-английски лопочут бодрее, чем на родном великом и могучем. Да и мигрантов вроде тебя тут уже две трети СИЗО — скоро в меню вместо серой слизи появится хумус и фалафель, если повезёт. Был тут один марокканец, пешком через всю Европу к нам притопал, так пока срок мотал — русский выучил, но в процессе, видимо, перепутал все провода в голове. Услышал он, как меня режимник кличет, и невзначай перевёл мою «погремуху» на международный лад.
Призрак криво усмехнулся, затягивая молнию на куртке.
— Ghost по-ихнему — это «призрак». Парень решил, что это чертовски глубоко и символично, а местная братва подхватила. Всем зашло, прижилось. Так я из сухой государственной бумажки превратился в мистическое существо. Был стандартом качества — стал привидением с мотором.
Засов грохнул так, будто кто-то выстрелил в цистерну. «Робот» распахнулся с неохотным скрипом старой качели на заброшенной детской площадке.
— Ну чё, ГОСТ, созрел? Айда на волю, пока начальство не передумало и не решило, что ты слишком хорошо вписываешься в интерьер, — продольный улыбался так широко, что, казалось, его лицо сейчас треснет по швам.
Призрак в последний раз нырнул в объятия сокамерников — коллективный ритуал прощания для тех, кто прогулял жизнь.
— Я там «мульки» и грузы на общаке под шлёмками прикопал, — шепнул он Мухаммаду на ухо. — Вечером отправьте пацанам по «дороге», там чай, барабульки. Вещи из баула на общее пустите. А у меня сегодня будет чифир со вкусом свободы, а не жжёной ветоши.
Он вышел на продол. Ритуал «лицом к стене, руки в гору» прошел почти формально. Обыскали его с грацией ленивых театральных критиков: похлопали по карманам чисто для галочки, словно проверяли, не захватил ли он с собой на память кусок казенного бетона. Затем последовало долгое шествие через весь корпус под конвоем опера на «вокзальчик».
В допросной, где стены впитали столько лжи, что могли бы сами давать показания, вершилось таинство бюрократии. Бумаги шуршали, печати лязгали, как зубы голодного пса. Ему вернули паспорт, на фото в котором он выглядел как жизнерадостный покойник, ключи и деньги, изъятые при задержании. Сверху насыпали горсть мелочи на автобус в эквиваленте одной поездки по городу. КПП, лязг последней решетки, и тишина.
Призрак поплелся к пустынной остановке. Свежий воздух наполнял лёгкие. Телефона у него не было, но это не огорчало: в этот район таксисты заезжали только в сопровождении спецназа или в приступе суицидальной меланхолии.
Час мучительного ожидания на лавке — и, наконец, из марева выкатился автобус: ржавая жестянка, державшаяся на честном слове и слоях прошлогодней грязи. Кондуктора внутри не наблюдалось.
Водитель — мужик с лицом, напоминающим помятую географическую карту, — долго и пристально смотрел на Призрака. Он видел специфическую бледность и этот взгляд «человека, который видел дно колодца». Призрак протянул купюру.
— Спрячь фантики, — хрипло бросил водитель и отвернулся к лобовому стеклу. — Так езжай.
Автобус дёрнулся, и Призрак поехал навстречу миру, который за время его отсутствия явно не стал лучше, но определённо стал желаннее.
— Это грёбаная карма, точно тебе говорю, — ныл Хам на пассажирском сиденье, проверяя, не сочится ли кровь сквозь тугую повязку на правом предплечье.
— Успокойся, истеричка, — Жук переключил передачу. — Если бы твоя карма работала, то голову бы не Лыбе отрезало, а тебе, ну или вообще депутату, и это его бы сейчас черти в аду дрючили.
— Депутат верующий, он молится, ему Бог помогает. Это всё из-за того, что я церковь сжёг. Бог меня покарал.
— Ты, я смотрю, резко набожным стал. То, что депутат церковь себе персональную отгрохал в огороде и скупил все приходские реликвии в округе, ещё не делает его богобоязненным. И если бы Бог был, то его-то он в первую очередь покарал бы. Да только нет ни Бога, ни чёрта, ни добра, ни зла, ни кармы твоей. А есть только уверенность в своём праве. Выживает сильнейший, остальным нет места в этом мире. Потому и Лыба теперь в холодильнике, а не мы с тобой, не депутат и не поп этот жадный. Ты Достоевского в школе читал?
— Нет.
— А я читал. И он замечательно эту тему описывает. Что одному хорошо, то для другого — смерть, и каждый сам решает, кто он в этом мире — пастух или баран. А те, кто самокопанием занимаются, просто трусливые мямли и всегда плохо заканчивают.
— А чего тогда столько верующих?
— Это скот, а скот надо резать. Ты думаешь, если бы этот поп действительно верил в Бога, продал бы он эту икону депутату? А чинуша этот, столько народа обобравший и погубивший ради своего заводика, он что ли чтит церковные каноны? Или губер бывший, на котором девять доказанных убийств, а он вместо тюрьмы в Москву на повышение ушёл, поближе к президенту, — он что ли истовый верующий? Нет, брат, кто сумел, тот и съел. А вся их религиозность только для того, чтобы самокопанием не заниматься. Вся их вера — это святая убеждённость в том, что Бог их любит и простит все сотворённые ими мерзости и злодеяния.
— Хочешь сказать, мир несправедлив?
— Будь он справедлив, таких, как мы с тобой, в нём бы не было. — Жук постучал пальцем по плечу Хама. — Нам с детства внушают: будь добрым — и всё будет хорошо, не делай зла — и оно не вернётся, карма всё расставит по местам. Тогда для чего полиция-то? Чем мы с тобой всю жизнь занимаемся? Нет, тебе лучше других должно быть известно, что мир совершенно несправедлив, и именно в этом его справедливость. Ведь если что-то плохое с кем-то случилось, он начинает плакаться и винить себя. Мол, это я такой-растакой, неправильно себя вёл Прямо как ты сейчас.
Хам открыл было рот, чтобы возразить, но Жук перешёл на жалобный тон, изображая нытика:
— Я сам виноват, я недостаточно хороший, надо ещё больше стараться! — Он громко заржал.
— Что смешного? — Хам скривился, открыл окно и закурил.
— Да то, что все держатся за эту веру в справедливый мир. Всё надеются, что кто-то увидит, оценит, награду даст. Да только вот хрен им всем, а не награда! Ни себя не ценят, ни других. Уверены: если кто-то хреново живёт, то он сам и виноват. Не могут проявить ни сочувствия, ни милосердия по отношению друг к другу. Одно слово — скот! — он открыл окно и смачно плюнул. — Всё ждут, что их дерьмо само собой рассосётся. Да только не рассосётся. Пока честным не станешь сам с собой. Если уж ты мерзавец, так и твори мерзкие поступки, а если весь такой добродетельный, то и будь добр со всеми, а не выборочно. Вот тогда мир и станет справедливым, а не лицемерным, как сейчас.
— Ты чего такой злой, командир? — усмехнулся Хам.
— Задолбало! — Жук врезал по рулевому колесу. — И ты, если такой праведный весь стал, чего со мной к этой лярве увязался? Я с ней и без тебя управлюсь.
— Э, нет, — Хам погрозил пальцем. — Я от такого отказываться не собираюсь.
— Вот и не гунди тогда.
Глава 3
— Видите ли, голубчик, вся наша этика — это просто дурная физика. Взять хотя бы эти ваши «добро» и «зло». Пустые слова. Давайте лучше оперировать категориями «хорошо» и «плохо». Народная мудрость не зря предупреждает: «Сильно хорошо — тоже нехорошо». У любого «хорошо» есть свой предел, точка насыщения, за которой структура рассыпается. А вот у «плохого» дна нет. Оно беспредельно. Стоит вам решить, что хуже уже быть не может, как мироздание тут же отвешивает вам очередную оплеуху.
Следовательно, мы имеем классическую разность потенциалов. «Добро» — это исток, конечная величина, которая по всем законам градиента стремится в бесконечную пропасть «зла». В финал.
Теперь посмотрим на материю. Сама по себе она мертва, как одинарный код на перфоленте — ноль движений, ноль смыслов. Но стоит приложить к этой инертной массе нашу разность потенциалов, как возникает ток. Жизнь, если угодно.
Но не спешите радоваться. В этой схеме жизнь — штука дефицитная. Ресурс Истока ограничен, а Бездна на другом конце — бездонна. Если бы Вселенная была прямой линией, мы бы уже давно вытекли в никуда и растворились.
Однако закон сохранения энергии — это вам не ведомственная инструкция, его не объедешь. Если где-то убыло, значит, где-то обязательно привалит. Вывод? Мы заперты. Либо внутри одного гигантского контура, либо в цепочке миров, соединенных по принципу сообщающихся сосудов. Полярность на клеммах меняется, или же змея просто кусает себя за хвост, замыкая цикл. Так и крутимся.
— Выходит, — Лебедь задумчиво повертел в руках пустой стакан, — если на этот наш пресловутый «ток жизни» наложить модуляцию, мы и получим то, что по привычке называем реальностью? И вся эта реальность, со всеми ее горами, морями и не вовремя пришедшими счетами, зависит исключительно от кода?
— Именно, — Профессор кивнул, не отрываясь от осциллографа. — И не забывайте, голубчик: модуляция бывает не только внешней, но и внутренней. Каждый из нас — сам себе кузнец, и молот у него в голове. Окружающий мир — это в первую очередь продукт наших с вами усилий. Мысли формируют сознание, сознание диктует действия... Старая песня: хочешь изменить мир — начни с себя.
— Подождите, — перебил его Лебедь. — Значит, Добро и Зло — это никакие не моральные категории? Не дедушка с нимбом и не черт с вилами?
— Бросьте эти сказки, — Профессор поморщился. — Это просто полюса. Добро — это ресурс, энергия в рамках нормы. Зло — тот же ресурс, но хлынувший через край, превышающий предел прочности системы. Нужна «золотая середина», точка баланса. В языке это называется просто — достаток. Когда тебе всего достаточно — это хорошо. Когда нет — плохо. Элементарная термодинамика.
— Если перейти к символам, — продолжал Профессор, рисуя мелом на доске, — пусть Добро будет «плюсом», а Зло — «минусом». Тогда середина — это их совмещение, «±». Вы нигде такого знака не встречали? В монументальном, так сказать, исполнении?
— На храмах? — неуверенно предположил Лебедь.
— На православных храмах, милейший! Именно там, в изначальном православии, скрыты ответы на большинство наших вопросов, но...
— Что «но», профессор?
— К сожалению, то, что сегодня принято называть православием, им по сути не является. Главные смыслы вывернуты наизнанку, коды искажены. То, что мы имеем сейчас, вряд ли способно нам помочь. Скорее, оно работает как вирус в системе.
— Но как же так вышло?
Профессор наконец отошел от прибора и посмотрел Лебедю прямо в глаза.
— Вы никогда не задумывались, почему при всех наших фантастических технологиях большинство людей глубоко несчастны?
— Еще как задумывался, — буркнул Лебедь. — Чем больше я лезу из кожи вон, чтобы наладить жизнь, тем с большей силой меня втаптывает в грязь. Всё происходит с точностью до наоборот.
— Всё верно. Третий закон Ньютона в применении к психофизике. Нам внушают идеалы, которые вдребезги разбивают баланс, уводят нас от «золотой середины». А сила действия, как известно, равна силе противодействия. Чем отчаяннее мы ломимся к этим навязанным идеалам, тем яростнее реальность отбрасывает нас назад, превращая наши жизни в руины. Мы просто пытаемся модулировать сигнал на частоте, которую эфир не принимает...
Лебедь открыл глаза. Пробуждение наступило давно, но он продолжал неподвижно лежать, позволяя полудрёме окутывать себя, точно тяжелому шелковому покрывалу. В этом зыбком оцепенении сознание становилось прозрачным, извлекая из глубин ответы на неразрешимые вопросы или, как сегодня, — обрывки воспоминаний, острых и отчетливых.
Он поднялся, подчиняясь привычному ритму, и прикурил первую сигарету. Дым был горьким и желанным. Скверная работа вытяжки дала ему повод покинуть комнату; он вышел в коридор, ведущий к лестничной клетке, туда, где воздух был холоднее и свободнее.
Там он увидел её. Анна стояла за углом, едва дыша, наблюдая за ним из своего укрытия. Поняв, что обнаружена, она медленно вышла на свет. Её голова была покорно опущена, а лицу она придала то выражение кроткого раскаяния, которое так хорошо умела носить. Она подошла вплотную и прильнула лбом к его плечу — жест безмолвного прошения. Лебедь не произнес ни слова; он просто обнял её, принимая эту покорность, и открыл перед ней дверь.
— Это тебе, — прошептала она.
В её руках, словно из пустоты, возникли две плитки шоколада и печенье. Маленькое подношение, почти жертвенный дар. Против воли его губ коснулась едва заметная улыбка.
— Сейчас я поставлю чайник, — пропела она, мгновенно сменив маску покаяния на привычную легкость, и ускользнула в глубину кухни, оставив после себя лишь легкий шелест шагов.
— Собрала? — Жук впился взглядом в ещё сонное, растерянное лицо незадачливой мамашки, которую он телефонным звонком выдернул из короткого забытья незадолго до их появления.
Та неопределённо кивнула, подозрительно косясь на переминавшегося сбоку Хама.
— Это мой напарник. Он тоже в деле, поэтому, сама понимаешь, ему тоже полагается доля, — пояснил Жук. — Чай в доме есть?
Хозяйка кивнула и прошла на кухню, гости проследовали за ней, топая по старому потрескавшемуся линолеуму, и расселись на шатких деревянных табуретах. Она набрала воды в чайник и поставила его кипятиться, затем сняла с полки кружки и пачку дешёвого пакетированного чая с запахом искусственного бергамота, пододвинула пузатую фарфоровую сахарницу, вынула из ящика ложечки и, стягивая на груди ворот застиранной майки, вопросительно взглянула на визитёров.
— Смотрю, ты ещё толком не проснулась. Иди приводи себя в порядок, мы тут сами разберёмся, — Жук сбросил с плеча потёртый кожаный мессенджер и задвинул его под стол. — И не торопись там, не горит, — добавил он ей вслед.
Скрипнули петли шкафа, послышались частые шаги по коридору, хлопок двери ванной и приглушённый шум воды.
— Я не понял, ты с ней как договорился? — Хам встал и принялся расхаживать, изучая содержимое кухонных полок. — Она в курсе, что ей придётся рогатку раздвигать?
— Ещё нет, — Жук отрицательно покачал головой и, ухмыляясь, открыл дверцу холодильника. — Мы на бабки сговорились. — Он скользнул взглядом по содержимому, извлёк лимон и бросил его застывшему с тупым выражением лица напарнику: — Помой.
Тот инстинктивно поймал фрукт и открыл было рот, чтобы что-то возразить, но Жук тут же добавил:
— Не боись, ей такую сумму, скорее всего, не осилить, так что, думаю, договоримся. — Он поднялся на щелчок чайника, разлил кипяток по кружкам, добавил сахар, порезал вымытый лимон на блюдце и извлёк из кармана пиджака плоскую чекушку коньячного напитка.
— Помянем Лыбу, — он отхлебнул из бутылки под отдалённый шум фена и, сунув в рот сочную дольку лимона, передал тару подельнику. — Особо не налегай, алкоголь усиливает кровотечение.
Едва глотнув, Хам поперхнулся и, закашлявшись, вернул склянку обратно. Отхаркнув в раковину, он пошарил в кармане, нащупал блистер и закинул таблетку в рот.
— Что это?
— Обезбол, — Хам помахал перевязанной рукой.
Шум в ванной стих, и спустя несколько минут лёгкого топота, шелеста и побрякиваний вернулась посвежевшая хозяйка в тонком голубом халатике, сквозь который отчётливо проступали острые ключицы и торчащие соски.
— Здесь не всё, — источая приятный аромат, она протянула Жуку плотный конверт. — Но я сейчас съезжу в банк и, как только получу кредит, отдам остальное.
— Здесь нет даже половины, — он пересчитал купюры.
— Но я...
— Деньги нужны сейчас, — он не дал ей договорить.
— Но у меня сейчас столько нет, — её губы задрожали, ноги подкосились, и она опёрлась на столешницу, чтобы не упасть.
— На, хлебни, — Жук, не обращая внимания на вялые протесты, вынудил её сделать несколько глотков из чекушки. Как только изрядное количество алкоголя обожгло ей горло и она прокашлялась, он впихнул в неё дольку лимона и усадил на своё место. — Ты пойми, банк — ещё не факт, что одобрит тебе этот кредит. — В ответ на её протестующее мычание он снова заткнул ей рот бутылкой. — Но даже если одобрит, на это уйдёт куча времени, а ждать уже некогда. Нам давно пора передавать материалы следователю, и тогда вытащить твоего сынка уже будет невозможно.
— И что мне делать? — она жалобно посмотрела на него влажными глазами.
— Выход есть всегда, — он пару раз отхлебнул сам, а затем настойчиво влил в неё остатки алкоголя. — Надо просто устроиться поудобнее и подумать. Это не кухонный разговор. — Он рывком поставил её на ноги. — Давай-ка переберёмся где помягче. — Подгоняя её перед собой и слегка придерживая, он увлёк её в застланную огромным ковром комнату и усадил в массивное глубокое кресло.
Хам, глупо улыбаясь и пританцовывая, перенёс кружки и блюдце на журнальный столик, сбросил с плеча сумку и провалился в такое же кресло напротив.
— Того, что сейчас есть, даже ребятам из дежурки не хватит, — Жук сел на мягкий, затёртый до лоска подлокотник. — А ждать, когда твой банк разродится, у нас нет времени, — повторился он. — Мы с напарником очень рискуем, стараясь тебе помочь, но ведь нет никаких гарантий, что ты сможешь расплатиться.
— Я всё отдам, я обещаю, честно! — она впилась в него умоляющим взглядом.
— Это только слова, а взамен ты просишь нас пойти на реальное должностное преступление, — он покачал головой. — Неравноценный обмен.
— Как же тогда быть? — в её взгляде сквозило отчаяние.
— Докажи, что тебе можно доверять.
— Как? — она подскочила.
— Подкрепи слова действиями.
— Какими? — она натолкнулась на его обволакивающий взгляд, обмякла в кресле и потупилась.
— Ты же всё понимаешь, — он поднялся, встал позади, накинул снятый пиджак на спинку кресла и опустил руки ей на плечи. — Мы готовы добавить денег для дежурки из своих карманов, но уж и ты для нас расстарайся, — он скользнул рукой в отворот халата. Она встрепенулась и попыталась подняться, но он с силой вдавил её обратно. — А если очень постараешься, то и остальной долг спишем, — он высвободил из-под ткани плотное полушарие и сжал сосок. Её губы затряслись, она тихо заскулила, а из глаз брызнули слёзы.
— Похоже, даме нужно выпить, — он оголил второе полушарие. — Достань бутылку из сумки, — он мотнул головой на свой мессенджер.
Хам извлёк ноль-семь коньячного напитка, отвинтил крышку и сунул горлышко под нос опустившей голову женщине. Та помотала головой, ткнула пальцем в сторону серванта и скрыла лицо руками. За стеклянными дверцами в зеркальной нише, кроме тарелок и бокалов, обнаружилась пузатая бутылка импортного коньяка с длинным горлышком и литровая бутыль вина. Он расставил тару на столике, наполнил бокал красным и вложил его в руку хозяйки дома. Она залпом его осушила, затем следующий и уже собралась потребовать третий, но Жук жестом остановил её, дёрнул за пояс и распахнул полы халата, обнажив округлый живот и синий треугольник стрингов между бёдер.
— Раздевайся, — он наполнил бокал коньяком и протянул ей.
Глава 4
— Послушайте, Профессор, — Лебедь поерзал на жестком стуле, — если мы и в самом деле как-то подкручиваем эту реальность своими мыслями, то почему же на выходе такой пшик? Почему желания застревают в горле, а мечты... ну, вы сами видите, во что превращаются мечты.
Профессор долго и тщательно вытирал пальцы замасленной ветошью. — У большинства — да, пшик. Энтропия, голубчик, обыкновенная душевная энтропия. А вот у некоторых — срабатывает. Тут ведь дело не в силе вопля, а в чистоте тона. Нужно, чтобы ум с разумом не тянули в разные стороны, как лебедь с раком. Это как... — он замялся, подбирая слово, — как правильно заданная программа для старой ЭВМ. Ошибся в одном знаке — и машина выдает тебе гору перфоленты с белибердой. А попал в точку — и получаешь результат, от которого волосы дыбом.