Сообщение

Глава 5

Они покоились на широком, податливом ложе, словно на алтаре своего уединения. Анна дремала, доверив тяжесть своей головы плечу Лебедя; её волосы — поток расплавленного золота с отблеском меди — в беспорядке рассыпались по его груди, точно шелковые путы. Вдыхая их аромат, он погружался в ту вязкую, густую негу, что граничит с забытьем. В эти мгновения его настигал абсолютный покой — редкое, почти пугающее своей глубиной счастье, которое дарует лишь полное единение.

Их студия, некогда тесная и суровая, теперь казалась драгоценным ларцом. До появления Анны здесь властвовал хаос творчества, холодный и беспощадный порядок одинокого мужчины, привыкшего работать там же, где он спит. Но едва переступив порог, она преобразила это пространство. Её рука, нежная, но властная, привнесла сюда мягкий свет и то неуловимое тепло, которое делает стены живыми.

Анна была художницей. Её мольберты и кисти не нарушили пространства, а, напротив, подчинили его себе, органично вплетаясь в суровую обстановку студии. Стены теперь принадлежали ей: их украшали её лучшие полотна, которые Лебедь запретил продавать.

Взор его остановился на одной из картин — там две тени сплетались в неистовом, безмолвном экстазе. Глядя на этот союз призрачных тел, Лебедь дал волю воспоминаниям, и они мгновенно скользнули к образу погибшей жены.

Она была ослепительна — той живой, торжествующей красотой, которая не требует слов, а лишь безмолвного преклонения. В её лице читалась невинность, вступавшая в острое противоречие с бесстыдной роскошью форм; тяжесть её бедер и притягательность зада обладали такой властью, что одного взгляда было достаточно, чтобы в Лебеде вспыхнуло неодолимое, жаркое вожделение и желание прильнуть к этой теплой, дышащей жизнью плоти.

Её присутствие было сродни свету: она обладала избытком жизни, той неукротимой энергией, что способна согреть самого безнадежного. Её любили все, подчиняясь её обаянию без ропота; казалось, сама природа была у неё в услужении. Даже в день похорон, когда небо над кладбищем затянулось свинцовым саваном и плакало дождем, над её разверстой могилой необъяснимо сияло ласковое солнце, точно последний дар уходящей богине.

Тринадцать лет он нес на себе вериги одиночества. Ни одна женщина не могла утолить его голода, ибо в них не было и тени той, утраченной. Пустота была абсолютной, пока он не встретил Анну. Сходство было полным — и в чертах, и в порывах души. Порой, в моменты забвения, он выдыхал имя покойной жены, касаясь кожи Анны, и та принимала это имя как должное.

Он знал — Анна не создана для семейного быта. Она была слишком молода, слишком жива, и её измены были лишь вопросом времени, ведь он был вдвое старше её, но это не пугало его. Только через её тело, через её присутствие он мог вновь коснуться своей единственной любви. Он был готов простить ей любое падение, любую ложь, лишь бы видение любимой не развеялось. Анна знала это; она приняла это бремя и поклялась никогда не оставлять его, возвращая ему своими прикосновениями образ той, кого он не мог забыть.

Именно эта невыносимая утрата, эта зияющая пустота, оставшаяся там, где прежде была живая и теплая плоть его жены, толкнула его к самому краю познания. Он более не принадлежал этому миру; его дух, отравленный тоской, искал лазейку в иные пределы, где смерть теряет свою окончательную власть. Он был одержим безумной, почти кощунственной надеждой: найти тропу в те неведомые измерения, где возможно вновь обрести её присутствие, а может даже и прижаться к её телу.

Ради этого мгновения воссоединения он был готов на всё. Его не страшили ни безмолвные миллиарды лет, ни ледяные триллионы километров пустоты, разделяющие миры. Это было не просто любопытство ученого, а алчность изгнанника, стремящегося вернуться в утраченный рай. В этих сумеречных поисках, на самой границе между верой и безумием, судьба и столкнула его с Профессором — человеком, чьи знания обещали стать ключом от дверей, которые прежде считались навеки запертыми.

— Получается, — Лебедь поскреб пятерней небритую щеку, — если наложить лапу на этот ваш «резонанс», то можно, модулируя эфирные токи, лепить из реальности любую фигуру? Хоть замок, хоть кабак, хоть светлое будущее?

— В дырочку, голубчик, — Профессор криво усмехнулся, не отрываясь от протирания какого-то доисторического реле. — Даешь человеческому стаду вектор общего хотения — и получаешь на выходе заказанный пейзаж. Физика чистейшей воды. Именно для этой цели, между нами говоря, и был разработан проект «Бог». Религия — это вам не опиум, это сверхмощный системный софт. Древний, как кости мамонта, но до сих пор без единого бага.

— Значит, вся эта всеобщая вера — просто чей-то частный интерес? — Лебедь почувствовал, как в горле запершило от сухого лабораторного воздуха. — Чья-то личная корысть?

Профессор замер, и в тишине было слышно, как на подоконнике бьется шальная муха. Он медленно повернул голову.

— Безусловно, — его губы тронула тонкая, змеиная улыбка.

— Церкви? — выдавил Лебедь.

— И её в том числе. Но это так, операционные расходы. Берите выше.

— Но подождите, — Лебедь раздраженно дернул плечом. — В церковных писаниях, при всей их кровожадности, красной нитью идет: добро, любовь, подставь другую щеку... Если миллиарды искренне резонируют на этой частоте, почему же мы сидим в таком дерьме? Почему на выходе не райские кущи, а сплошной пшик и энтропия?

— Возможно потому, голубчик, что большинство не по тому адресу депеши шлет. Не тому Богу молится. — Профессор отложил реле и посмотрел на собеседника в упор. — Как вы считаете, Лебедь, кто у нас в этом сезоне самый популярный Бог? Лидер хит-парада?

— Я в этих материях смыслю еще меньше, чем в ваших драконах, — буркнул Лебедь. — Иисус там... Ну, может, Будда для любителей экзотики. Остальных по именам не упомню.

— Очень даже помните, Лебедь. Его все знают, — Профессор саркастически ухмыльнулся, и в его глазах блеснуло что-то холодное, исследовательское. — Он у каждого в кармане и у каждого в печенках.

— Может, Аллах? — неуверенно предположил Лебедь.

— Деньги! — выдохнул профессор, подавшись вперед так, что стул под ним протестующе скрипнул. — Вот он, ваш «бог» богов. Главный и единственный. Извлечение прибыли — вот и вся литургия, а кошелек вместо псалтыря.

— О боже — пробормотал Лебедь, пораженный простотой этой пакости.

— Именно, голубчик. Именно, — Профессор аккуратно отложил ветошь, и вид у него был такой, будто он препарирует дохлую крысу. — И ведь что характерно: исповедуют эту веру втихую, неосознанно, как дыхание. Зрачки расширены, ум в тумане, пульс частит при виде нулей. Стремление к обогащению — это же идеальный шум, он перекрывает любой другой сигнал. Никто ведь давно не задается вопросом: а что это за субстанция такая? На кой хрен они вообще нужны в таком количестве, если в саван карманов не пришьешь?

Лебедь молчал, оглушенный. Перед глазами поплыли бесконечные ряды цифр, чеков и потных ладоней. Профессор, почуяв, что аудитория созрела, продолжил с вкрадчивой жесткостью:

— «Деньги правят миром» — избито, правда? А ведь если вдуматься — какая пошлая мистика. Что они такое сегодня? Иллюзия. Крашеные фантики, биты информации на серверах, которые могут лопнуть от одного короткого замыкания. И за этот пшик, за этот электронный туман люди глотки друг другу рвут, предают, подличают Алчность, Лебедь, — это не просто грех из пыльной книжки. Это вирус, сожравший операционную систему.

— Деньги — это козел в стаде баранов, — хмуро вставил Лебедь.

Старик сухо хихикнул, оценив метафору.

— В яблочко! Ведет стадо прямиком на бойню, а бараны и рады, копытами подпрыгивают. И ведь какая иезуитская механика: их никогда не бывает достаточно. Это же дурная бесконечность. Чем больше загребаешь, тем сильнее зуд. Чистая физика: на каждое действие — противодействие. Посмотрите на статистику, она же вопит: девяносто процентов всех земных побрякушек зажаты в кулаках у десяти процентов населения. И те, и другие — рабы системы.

— Пороки лепят эту реальность, — Лебедь сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Если этот конвейер не остановить, мы же сами себя в труху перемелем. Вместе с вашими эфирными токами. Как всё изменить, Профессор? Есть у вас рецепт, или только диагнозы ставить умеете?

Профессор вдруг сник, плечи его опали, и он снова стал похож на обычного усталого старика в засаленном халате.

— На это, милейший, у меня полноценного ответа нет. Как говорят в приличных домах: критикуешь — предлагай. А что тут предложишь? Каким вектором перешибить жажду золотого тельца? Какого Бога выкатить человечеству на замену, чтобы он перевесил этот вселенский зуд стяжательства?

Лебедь посмотрел в темное окно, за которым угадывались очертания равнодушного города.

— Справедливого — тихо сказал он...

Глава 6

Лебедь проснулся от дымных ароматов кухни — плотных, обволакивающих, пробирающихся под самое одеяло. В полусне на мгновение показалось: он снова в детстве, в старом доме-пятистенке. Там утро всегда пахло выпечкой. Бабушка колдовала у печи, и воздух наполнялся уютным теплом жареных пирожков с капустой, картошкой или ливером. Блины, беляшики с золотистой корочкой, сочные чебуреки. Румяные ватрушки и щедро смазанные маслом шаньги, только что извлеченные из жаркого нутра духовки. Запах бывал настолько восхитительным и аппетитным, что удержаться в постели не было сил — хотелось босиком броситься в густое тепло кухни, к столу.

Он открыл глаза. Атмосфера была не менее уютной. В стелющемся облаке пара, спиной к нему, у плиты стояла Анна в полупрозрачной короткой маечке на голое тело. Она замерла в позе цапли — тонкая, сосредоточенная, на одной ноге, вторая согнута в сторону, стопа упёрлась в колено. Она привычно подцепила кончиком ножа край блина на сковороде и перевернула его. Пар взметнулся вверх.

— Что моя заянька делает? — Лебедь потянулся, чувствуя, как мышцы отзываются благодарностью.

Анна обернулась, не теряя равновесия:

— Доброе утро!

— Доброе утро, милая!

— Блинчики будешь? Сейчас стол накрою.

Она сбросила последний блин со сковороды на блюдо. Лебедь подошел, обнял её со спины, ощущая кожей тепло желанного тела сквозь прозрачную тонкость её короткого одеяния, и чмокнул в шею.

— Пойду умоюсь.

Когда он вернулся из ванной, на кухне уже царил порядок. На столе высилась дымящаяся стопка блинов — пористых, масляных. В маленьких вазочках яркими пятнами застыли черничный и манговый джемы, рядом белела густая сгущенка. В большой кружке парила заварка — ароматный чай с шиповником и бояркой. Анна поставила на стол пиалку с растопленным сливочным маслом, желтым с белой пенкой. Села рядом.

— Тебе опять профессор снился? — она привычно свернула блин тугим свитком и макнула его край в масло.

— Да. Я опять во сне разговаривал?

Лебедь откусил приготовленный для него блин. Вкус был именно тем, из детства. Тепло разлилось по нутру, и душа наполнилась спокойным счастьем.

— Не сильно, — она улыбнулась, — побурчал немного, но я сразу догадалась, что о профессоре. Что, он так и не объявлялся?

— Нет. Больше года уже никто его в городе не видел. Словно растворился.

— Ты позвони Гоблину, — мягко посоветовала Анна. — Может, он с ним на связь выходил.

— Да, надо... — Лебедь наслаждался завтраком.

Хотя они и договаривались с Гоблином: любой сигнал от профессора — и сразу звонок, но Гоблин со своими «пристрастиями» жил в ином измерении, где время течет иначе, а важные обещания легко забываются в тумане очередного забытья.

— Да... Слушаю, — прохрипел Гоблин. В трубке явственно ощущался запах несвежей подушки и тяжелой головы.

Лебедь невольно скосил глаза на хронометр: 11:14. В это время порядочные сотрудники уже выпивали третью порцию скверного кофе и вовсю штурмовали проблемы макроструктур.

— Здорова, алхимия, — поприветствовал Лебедь. — Опять у тебя «утро в сосновом бору»?

— Да... Вчера имел неосторожность вступить в дискуссию с вечностью. Перефестивалил, в общем, — слова выталкивались из Гоблина с трудом, словно заржавевшие поршни.

— Давай я позже наберу.

— Нет, излагай. Я уже в вертикальном положении...

В трубке послышалось натужное кряхтение, затем — бульканье. Гоблин пил жадно, по-верблюжьи, будто пытался залить пожар в собственном реакторе.

— Ты как сам? — Лебедь постарался, чтобы сочувствие в голосе не выглядело слишком уж менторским.

— В штатном режиме, — буркнул Гоблин. — Сам же всё понимаешь. Нормально. Ты чего в такую рань поднял тревогу? Случилось что?

— Не такая уж и рань, полдень почти. Я насчет Профессора. Снится он мне. Слишком часто в последнее время. С тобой он на связь не выходил?

— Отрицательно. Как забрал свои пилюли, так и канул. Я бы маякнул.

— Пилюли? — Лебедь насторожился. — Ты у нас теперь что, филиал фармакологии? Когда это было?

— Да год назад еще, — проскрежетал Гоблин, и было слышно, как он с грохотом ставит пустой стакан на стол. — Я же тебе докладывал, память твоя дырявая.

— Ничего ты не докладывал, — отрезал Лебедь. — Что за препараты? У старика что, обнаружилисьдефекты в органике, о которых он забыл сообщить?

— Не медицинские это препараты, — голос Гоблина внезапно обрел неприятную четкость. — Это был спецзаказ. Для подтверждения его «теории». В точности как у тебя. Я синтезировал, он принял объект и испарился. Ты-то свою часть работы закрыл?

— Естественно. Вывернул наизнанку все архивы, нашел ему эти проклятые изводные слова. Отправил пакет — и тишина. Слушай, это уже не смешно. Получается, как только у него на руках оказался полный комплект доказательств, он тут же... самоликвидировался?

— Вот именно, — Гоблин тяжело вздохнул, и в трубке послышался щелчок зажигалки. — Странно всё это, Лебедь. Свербит у меня под ложечкой. Переживаю, не переборщил ли старик с дозировкой. Если он там где-нибудь... аннигилировал, то на мне прямая вина по линии совести.

— Да что это было за вещество? — Лебедь почувствовал, как по затылку пробежал неприятный холодок.

— Синтетический пейот, — почти шепотом выдавил Гоблин. — Индейская дрянь для коррекции мировосприятия. То, что они используют для «сотворения магии».

— Магии? — Лебедь невольно сжал трубку так, что затрещала пластмасса. — Ты в своем уме? При чем здесь магия?

— При том, — Гоблин горько усмехнулся. — Теория профессора — это ведь не просто поправки к уравнениям Максвелла. Это, брат, фундамент. Она сводит воедино всё: от кривизны пространства до существования иных миров. Она переводит магию из разряда сказок в разряд чистой физики. Естественные процессы, Лебедь. Просто мы, дураки, не умеем нажимать на нужные кнопки.

— Ого... — только и смог выдавить Лебедь. В голове у него мгновенно воцарился полный и окончательный кабак. Мысли сшибались, как шары в бильярде, и ни одна не хотела лететь в лузу.

— Послушай, Лебедь, мне это всё окончательно перестает нравиться, — голос Гоблина дрогнул, в нем прорезались нотки настоящей, не похмельной тревоги. — Тебе ведь старик тоже нужен, у вас там свои... эмпиреи. Ты уж поищи его, разузнай, в какой слой реальности он провалился.

— Да я год только этим и занимаюсь! — огрызнулся Лебедь. — Всех информаторов на уши поставил, все частоты прочесал. Глухо, как в танке. Никто ничего внятного сказать не может, одни гипотезы, одна туманнее другой.

— У него брат есть, — внезапно брякнул Гоблин. — Если с профессором что и стряслось, брат должен быть в курсе. Кровь — не водица, тем более в таких материях.

Лебедь на мгновение онемел. Информация ударила под дых, как внезапный скачок гравитации.

— Брат? — переспросил он, чувствуя, как внутри всё напряглось. — Какой еще брат? Откуда? Он никогда при мне не упоминал о родственниках.

— Да. Живет где-то в глубоком тылу, в глухомани. Но связи там нет. Ни интернета, ни даже банального телефона. Там время застыло году в пятидесятом. Только личный визит, ножками.

— Адрес?

— Только координаты. Закрытый городок, «почтовый ящик». Раньше там стояла секретная часть, а теперь — черт его знает, есть ли у этого места вообще имя на карте. Профессор к нему собирался, маршрут на моем навигаторе прокладывал. Точки в памяти остались, я тебе их переброшу по защищенному каналу. Старика там каждая собака знает, найдешь родственника — найдешь и след.

— Что же ты раньше-то молчал, химик хренов?! — Лебедь едва сдерживал рык.

— Ну, я... Эх, да неважно теперь. Сказал же, — голос Гоблина сделался совсем виноватым, почти заискивающим. — И вот еще что... Если найдешь его в добром здравии, передай: вторая партия готова. Продукт чистый, пусть забирает. Или скажет, куда девать этот склад магии.

— Сбрасывай координаты, разберусь. На связи.

Лебедь отложил трубку и долго сидел неподвижно, уставившись в одну точку на пыльном стекле. На горизонте, сквозь морок безнадеги, вновь замаячил призрачный шанс. Надежда на связь с иными мирами, на то, что всё еще можно исправить... на встречу с той, чье имя он с трепетом произносил даже в мыслях. Надежда была тонкой, как нить накала в старой лампе — одно неловкое движение, один лишний выдох, и всё снова погрузится во тьму.

Глава 7

— О чем задумался? — Анна мягко коснулась его руки, нарушая плавный ход его мыслей.

— Да так... — он неопределенно повел плечом, словно стряхивая остатки сна.

— Расскажи.

— О жизни, — Лебедь замер, разрываясь между тактильной реальностью и колючим холодом собственных размышлений. — Точнее, о её качестве.

Анна чуть склонила голову набок, прядь волос скользнула по обнаженному плечу.

— Тебе не нравится наша жизнь?

— «Не нравится» — не совсем то слово, — он бережно накрыл её ладонь своей. — И я сейчас не про нас с тобой. Я про всё человечество в целом. Про мир, в котором мы заперты.

— В высокие материи полез, — в голосе Анны послышалась легкая, беззлобная усмешка. Она подперла подбородок кулаком, глядя на него с тем вниманием, с каким смотрят на любимого, но слегка не от мира сего ребенка. — Я, конечно, не профессор и многого не пойму, но мне все равно интересно. Выкладывай.

Лебедь помедлил, подбирая слова, как детали сложного механизма.

— Хорошо. Только учти, я не жалуюсь. Я просто пытаюсь разобраться... С чего же начать?

— С начала, — она ободряюще улыбнулась, и в этой улыбке было столько земного, настоящего тепла, что его сомнения на миг показались кощунством.

— Ну хорошо. Тебе не кажется, что вся наша жизнь — ненастоящая? Словно нам её искусственно навязали, упаковали в красивую обертку, а внутри — фальшь? Будто мы играем в декорациях, которые кто-то расставил до нашего рождения.

Она залилась звонким, искренним смехом.

— Конечно, ненастоящая! — она картинно всплеснула руками. — Я по всем законам жанра должна во дворце блистать, в шелках и бриллиантах, а сама тут с тобой прозябаю!

— Зая, я же серьезно! — Лебедь досадливо фыркнул, но тут же одернул себя, вновь облачаясь в броню суровости. — Ты разве не чувствуешь, что всё вокруг предрешено? Будто ты зажата в тиски, в невидимые рамки. Что любые твои искренние порывы, честные начинания тут же обрубаются кем-то более властным, и ты стоишь перед этой махиной совершенно безоружная. Что нет никакой справедливости, а есть только тирания, которая дышит в затылок.

Анна не выдержала. Её лицо озарилось лукавой вспышкой, и она всплеснула руками:

— Так и есть! Ты удивительно точно описал наши взаимоотношения. Самокритика тебе к лицу, дорогой. Я — бедная, несчастная женщина, вынужденная делить кров с тираном и деспотом, который мне и шагу ступить не дает без своего высочайшего одобрения!

Анна опять звонко рассмеялась, и этот смех, как брызги чистой воды, на мгновение разогнал густой туман его философии.