Сообщение

— Не получится у нас с тобой серьезного разговора, — Лебедь потяжелел лицом, в голосе проскользнула горечь обманутого в своих ожиданиях пророка. — Ну и ладно. Всё это вздор.

Он уже отодвинул стул, собираясь встать, но Анна мгновенно рванулась вперед. Её тонкие пальцы крепко обхватили его запястье, удерживая, заставляя опуститься обратно. Смех исчез, оставив лишь мягкое, понимающее эхо в глазах.

— Милый, прости. Я знаю, что для тебя это важно, просто... не удержалась, — она виновато прикусила губу. — Пожалуйста, выговорись. Иначе так и будешь ходить весь день, бурчать себе под нос. Я же вижу, как тебе не хватает этих «взрослых» бесед. Профессора нет рядом, и это тебя гложет, выедает изнутри. Расскажи мне. Обещаю: буду слушать, не перебивая и без тени улыбки.

Лебедь открыл было рот, чтобы возразить, съязвить в ответ, но, встретив её теплый, терпеливый взгляд, сдулся, как проколотый мяч. Он медленно опустился на стул. Тишина вернула серьёзность. Анна замерла напротив, превратившись в слух, а Лебедь долго смотрел в окно, где за стеклом по небу медленно плыли свинцовые тучи, прежде чем снова заговорить.

— Вот смотри, — начал Лебедь, подавшись вперед. — Чем, по-твоему, домашний скот отличается от диких зверей?

Он пытливо взглянул на Анну. Она не спешила с ответом — лишь едва заметно кивнула, давая ему знак самому распутывать этот узел. Она знала: сейчас ему не нужен собеседник, ему нужен слушатель, который позволит мысли выкристаллизоваться. Если потребуется, она вставит свои «три копейки» позже.

— Диких зверей контролирует природа, суровая и честная, — продолжал он, и голос его стал глубже. — А домашний скот — человек. Тот, кто выращивает его исключительно для эксплуатации в своих интересах. Хозяину нужны ресурсы: молоко, яйца, шерсть — он их берет. А передумал — пустил всё стадо под нож. И он в своем праве, ведь он их для этого и породил.

Лебедь замолчал на мгновение, выводя пальцем невидимые рисунки на скатерти.

— Получается странная вещь: при рождении мы все равны. И люди, и звери — все мы подсудны только законам природы. Но как только мы начинаем контролировать чье-то рождение, мы получаем власть над тем, кого породили. Природа властна над нами, а мы — над скотом.

Лебедь сделал паузу, убедился, что Анна внимательно слушает, и продолжил.

— По праву рождения... — он выделил это интонацией, — принято считать, что все люди равны между собой и только природа вольна решать, кого и какими талантами одарить. Это мы называем справедливостью.

Анна хранила молчание, внимательно изучая его лицо. Лебедь, не дождавшись возражений, развил мысль:

— Если мы равны, то и мир принадлежит нам в равной степени. Каждый имеет право на свой клочок земли, на место под солнцем. Каждый волен селиться, где пожелает, и брать от природы ровно столько, сколько ему нужно, не наступая на пятки другому. Для этого нам дана совесть. А если совесть у кого-то подкачала, в дело вступает справедливость, призванная урезонить бессовестного. Для этого ведь мы выбираем правителей? Для этого пишем законы?

— Ну да, — негромко согласилась Анна, подливая ему остывший чай.

— Люди сами выбирают тех, кто ими верховодит. Сами пишут правила игры. Не инопланетяне же это за нас делают?

— Конечно, — подтвердила она.

— Тогда возникает вопрос, — голос Лебедя стал сухим. — Как так получилось, что наши законы совершенно далеки от справедливости? Ведь если все равны, то какое право имеет один человек эксплуатировать другого? Какое право у него забирать чужое время, чужую жизнь, чужую волю?

— Никакого, — тихо отозвалась Анна, и в этой короткой реплике уже не было и тени прежнего озорства.

— Вот именно. Но эксплуатация почему-то узаконена. Как так вышло? Непонятно. Ладно, нам вечно талдычат про «темное прошлое», хотя тоже не ясно, с какой стати оно было таким беспросветным, если все люди изначально равны в своих правах. Ну да бог с ним, с прошлым. Но вот сейчас — он обвел рукой, захватывая и кухню, и невидимые стены их мира. — Нам рассказывают, что государство — это высшая и самая справедливая форма правления. Что никогда еще в истории человечество не знало такого благоденствия.

Лебедь горько усмехнулся.

— И я не жалуюсь, нет. Мы действительно живем довольно неплохо. Тепло, сытно... Но ведь нам просто не с чем сравнивать. Нам тыкают в лицо призраками прошлых войн и репрессий, как пугалом, мол, смотрите, могло быть хуже. Но разве войны и репрессии исчезли? Людей как перемалывали в жерновах, так и продолжают уничтожать, только теперь — под звуки торжественных гимнов и шелест красивых отчетов. Скажи мне, Ань, разве это — справедливость?

— Нет, — выдохнула она.

— Нам продают землю и ресурсы, — Лебедь горько усмехнулся, и в его глазах блеснул холодный огонек. — И я в упор не понимаю, как можно продавать то, что тебе изначально не принадлежит. Если по праву рождения всё вокруг общее, и каждый имеет право на свой кусочек мира, который он в силах облагородить и содержать — не за счет чужого горба, а за счет своих личных возможностей, — то почему мы вообще должны за это кому-то платить? Это наше по праву. Мы живем на этой земле, возделываем её и никому не можем быть за это должны. Иначе это не справедливость, а оброк.

— Так да, — тихо подтвердила Анна, внимательно следя за его жестикуляцией.

— Почему кому-то разрешается хапать у природы больше, чем он способен потребить лично? — он подался вперед, чеканя каждое слово. — Почему один забирает в собственность целые озера, выпиливает леса, выгребает под чистую все грибы и ягоды, а остальные должны ему за это еще и приплачивать? Разве это справедливо?

— Нет.

— Нам указывают, что можно делать, а что нет. Диктуют, что можно говорить, а про что нужно молчать. Мы не вольны ни в словах, ни в своих действиях, — Лебедь тяжело выдохнул, словно ему не хватало воздуха в пространстве кухни. — Разве это свобода? Разве это справедливость?

— Нет, — повторила Анна, и её голос прозвучал как эхо, окончательно признающее правоту его мрачных выводов.

— С нас взимают непонятные налоги, вводят неясные акцизы, облагают всевозможными штрафами, — голос Лебедя стал жестким, почти металлическим. — Нас обирают инфляцией, обкрадывают курсами валют, а стоимость нашего труда регулируется не нами, трудящимися, а хозяином. В чем тут справедливость, Ань?

— Не знаю, — она смотрела на него, и в её взгляде сквозила беспомощность.

— Так вот и я не знаю. И не понимаю, как это вообще могло получиться: в мире, где на каждом углу трубят о свободе, о ценности человеческой жизни, где критикуют рабство, насилие и войны, мы продолжаем существовать в рабских условиях по блажи своего хозяина. Захотят — кинут нам кость, захотят — задушат вирусами, испепелят в войнах или сгноят в тюрьмах. Как так выходит, что при всей нашей образованности, толерантности и технологиях мы продолжаем жить, по сути, как скот на ферме? И чья, черт возьми, это ферма?

Анна вздохнула и накрыла его кулак своей ладонью, пытаясь унять его внутреннюю дрожь.

— Милый, это всё, конечно, правильно ты говоришь... Но разве мы можем что-то изменить? Об этом думать — только лишний раз расстраиваться.

— Да, — отрезал Лебедь, — но если об этом не думать, то уж точно ничего не изменится. И нет никаких гарантий, что если сегодня нам щедро насыпали в кормушку, то завтра нас не прирежут для чьих-то нужд.