Два голоса

Вот это меня и купило — не деньги, хотя деньги были, и не то, что он водил меня в места, где я раньше не бывала. Меня купило, что он был взрослый.

Он никогда не забывал. Никогда не опаздывал. Он говорил «я заеду в восемь» и заезжал в восемь, и первые два месяца я от этого испытывала почти физическое наслаждение.

Он был внимательный. Он спрашивал, как прошёл день, и выслушивал ответ до конца. Он знал, какой кофе я пью.

И он не знал обо мне ничего.

Мы прожили — ну, «прожили» громко сказано, но мы были вместе довольно долго, — и за всё это время он ни разу не спросил ни одной вещи, на которую мне было бы трудно ответить.

Он собирал меня, как собирают сервиз: чашка, блюдце, вот и славно.

В ту ночь — ту самую, в марте, мы сравнили потом даты, и это действительно был примерно один и тот же месяц, хотя я не поручусь за неделю, — в ту ночь всё было очень правильно.

Он делал всё правильно. Он вообще всё делал правильно, он был опытный и внимательный мужчина.

И я в середине поймала себя на том, что смотрю в потолок и думаю про завтрашнюю пару.

Я потом ушла в ванную и сидела там на краю ванны минут пятнадцать.

Я плакала не от того, что мне было плохо. Мне было нормально. Вот именно — нормально, ровно, аккуратно, как в поликлинике.

Я плакала, потому что поняла: меня можно очень хорошо трогать и совсем не знать.

И ещё я поняла, что я умею быть с человеком, которого не люблю, и что мне это даётся легко. Вот это открытие про себя было самое неприятное. Я всегда думала, что я не такая.

Я вернулась из ванной и была с ним особенно ласкова, потому что была виновата.

Мужчины, если вы читаете вслух — запомните эту строчку. Когда женщина вдруг становится особенно ласковой без повода, это не всегда любовь. Иногда это компенсация.

Его я тоже видела один раз за тот год.

В ноябре. Из окна маршрутки — он думает, что это он меня видел, а на самом деле я его тоже.

Я шла с сумкой и болтала по телефону и, когда увидела его в окне, засмеялась специально. Громко, запрокинув голову, как не смеялась месяцев восемь.

Маршрутка стояла на светофоре. Я досчитала до двадцати.

Он не вышел.

Я дошла до угла, свернула и там прислонилась к стене, и меня трясло минут пять.

Мы потом посмеялись над этой историей.

Я никогда в жизни так не жалела, что засмеялась.

Глава девятая

Им по двадцать три.

ОН

Мы сошлись обратно в мае, и это было ни капли не романтично.

Никаких вокзалов, никаких «я всё понял». Мы встретились на похоронах общего знакомого — парень с нашего курса разбился на мотоцикле, — и стояли рядом, и потом поехали вместе на поминки, и потом он поехал меня провожать, а вернее, я её, а вернее, никто никого, мы просто три часа ходили.

Через одиннадцать дней она перевезла вещи.

Первые три недели было хорошо так, что страшно.

А на четвёртой я спросил.

Ночью, в темноте, самым спокойным голосом, каким только мог:

— Сколько у тебя было?

— Не надо.

— Просто скажи.

— Не надо, слышишь.

— Один?

Она молчала.

— Значит, не один.

— Один, — сказала она. — Два месяца.

И я, как дурак, выдохнул. Два месяца — это ерунда. Два месяца — это от скуки.

— А у тебя? — спросила она.

— Одна. Недолго.

Мы оба тогда соврали. Я знал, что вру, и много лет думал, что вру один.

Дальше надо было замолчать. Вот прямо тут, на этом месте, — замолчать и спать.

Я спросил, какой он был.

— Не буду отвечать.

— Старше?

Молчание.

— Насколько старше?

— Перестань.

— Насколько.

— Он был взрослый, — сказала она. — Он ни разу никуда не опоздал.

Я до сих пор считаю, что это была самая жестокая фраза, которую я слышал за свою жизнь, и я до сих пор не уверен, что она сказала её нарочно.

Я встал и вышел на кухню.

Я сидел там в темноте и у меня внутри работало что-то очень тяжёлое и очень тупое. Я представлял. Вот это самое страшное — я представлял, детально, помимо воли, и не мог остановиться.

Она пришла минут через двадцать, села на пол у моих ног и сказала:

— Давай мы этого не будем доводить до конца.

— Чего не будем?

— Этого разговора. Мы можем его сейчас довести до конца, и тогда мы всё узнаем, и тогда мы не выживем. Или мы его прямо сейчас бросим на середине и никогда не вернёмся.

Я молчал долго.

— Никогда? — сказал я.

— Никогда.

И мы не вернулись.

Пятьдесят два года. Ни разу. Ни в ссоре, ни спьяну, ни в самые чёрные вечера — а чёрные были, вы ещё увидите, — мы ни разу не тронули тот год.

Это был лучший договор в моей жизни и, возможно, худший.

В ту ночь я был с ней грубее, чем когда-либо. Я не горжусь. Она поняла, зачем мне это, и позволила, и я до сих пор не знаю, что мне с этим знанием делать.

А потом я заплакал.

Первый раз при ней. Мне было двадцать три года, я лежал лицом в подушку и ревел, а она лежала сверху и держала мою голову двумя руками, как держат арбуз, чтобы не уронить.

— Тихая, — сказал я.

Первый раз за год и два месяца.

ОНА

Восемь месяцев.

Не два. Восемь.

Я сказала «два» не задумываясь, у меня вылетело автоматически, как у человека, который заранее приготовил ответ, — я действительно его приготовила, ещё в апреле, ещё до похорон, на всякий случай.

Восемь месяцев и ещё немножко.

Я держу эту цифру пятьдесят два года. Он читает сейчас вслух и не знает.

Он спросил, какой тот был, и я ответила плохо. Я ответила очень плохо, я это поняла в ту же секунду.

«Он ни разу никуда не опоздал».

Я не хотела ударить. Клянусь. Я просто не нашла ни одного нейтрального слова — у меня в голове про того человека было записано именно это, единственное, что его отличало.

Но когда я увидела лицо моего — я поняла, что попала туда, куда даже не целилась. В день рождения. В торт на одиннадцать кусков.

И знаете что? Мне на полсекунды стало хорошо.

Вот это я про себя и узнала в двадцать три года: что я умею бить и что мне бывает от этого сладко.

Я потом всю жизнь с этим боролась. Иногда проигрывала.

Он ушёл на кухню и сидел там в темноте.

Я лежала и слушала тишину и понимала, что сейчас решается всё. Что мы стоим на краю: ещё три вопроса — и мы разберём этот год по косточкам, и он узнает про восемь месяцев, и про то, что тот человек снимал мне квартиру, и про то, что я почти согласилась уехать с ним.

И мы не переживём. Не потому, что я виновата. Потому что он не переживёт, что я была нормальной женщиной без него.

Я пошла на кухню и села на пол.

— Давай мы этого не будем доводить до конца.

Я до сих пор считаю это самой умной фразой, которую произнесла за всю жизнь.

Люди почему-то верят, что в семье надо всё договаривать. Что правда лечит. Я вам скажу как человек, проживший с одним мужчиной пятьдесят с лишним лет: неправда.

Есть разговоры, которые надо бросить на середине и потом всю жизнь обходить, как яму во дворе. Вы её обходите машинально, вы про неё уже и не думаете, — но она есть, и вы оба знаете, где она.

В ту ночь он был со мной грубым.

Я знала, зачем. Он затирал. Он поверх того года писал своё, торопливо, чтобы не осталось.

Я позволила. Я не просто позволила — я ему помогла.

Пусть затирает, думала я. Пусть хоть так.

А потом он заплакал.

Вот тогда у меня всё оборвалось. Я никогда до этого не видела, чтобы плакал мужчина, — у нас дома отец не плакал даже на похоронах своей матери.

Я держала его голову и говорила какую-то чушь, и он сказал в подушку: «Тихая».

Год и два месяца я не слышала этого слова.

И вот что я вам скажу, и на этом закончим главу.

Я в ту секунду простила ему день рождения. Целиком, полностью, навсегда — за одно слово.

А он за свой день рождения так и не простил себя. Ни за что. Он его таскал на себе до глубокой старости, и последний раз мы про это говорили, когда ему было семьдесят.

Вот в этом мы с ним всю жизнь и различались.

Я умела прощать за одно слово.

Он не умел прощать вообще — в первую очередь себя.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БЫТ

Глава десятая

Ему двадцать три. Ей двадцать три.

ОН

Мы прожили вместе четыре месяца, и первый настоящий скандал у нас случился из-за кружки.

Я пришёл, скинул ботинки, сел. На столе стояла кружка. Моя, вчерашняя, с засохшим чаем.

— Ты её видишь? — спросила она из коридора.

— Кого?

— Кружку.

Я посмотрел на кружку. Кружка как кружка.

— Ну вижу.

— И?

Вот тут я совершил ошибку, за которую расплачивался следующие семнадцать часов. Я сказал:

— И что, мне сейчас встать?

Она вошла на кухню. Я по лицу понял, что кружка тут вообще ни при чём, но было поздно.

— Мусор ты тоже не видишь? Он с четверга стоит. Я его обхожу. Я его обхожу, как памятник.

— Я работаю.

— А я что делаю?

— Ты дома.

Я это сказал. Двадцать три года, идиот. «Ты дома». Два слова.

Она замолчала. Это было хуже, чем если бы закричала.

— Повтори, — сказала она.

— Я не то имел в виду.

— Повтори, что ты сказал.

— Я сказал, что ты дома. Это не оскорбление, это факт.

И она швырнула в раковину тарелку. Не в меня — в раковину. Тарелка не разбилась, что почему-то взбесило нас обоих ещё сильнее.

Дальше пошло по-настоящему. Она сказала, что я живу как в гостинице. Я сказал, что у неё мать такая же и я знаю, откуда это. Она сказала: не трогай мою мать. Я сказал: а ты мою неделю назад трогала. Она сказала: твоя мать заслужила. Я сказал что-то совсем уже.

Через двадцать минут мы стояли по разным углам кухни и тяжело дышали, как после драки.

— Я не буду тут прислугой, — сказала она.

— Тебя никто не просил.

— Просил. — Она посмотрела на меня прямо. — В субботу. При твоём Лёхе.

Я не понял.

— Что в субботу?

— Ничего, — сказала она. — Уже ничего.

И ушла в комнату.

Я сидел на кухне до половины первого. Я правда не понимал, что было в субботу. Я перебирал субботу как карман — ничего.

В час ночи я встал и начал мыть посуду.

Не из благородства. Мне просто некуда было себя деть. Я мыл всё подряд, включая то, что было чистое, отдраил плиту, вынес мусор в одних носках, вернулся и продолжил.

В два она вышла.

Я услышал, что она стоит в дверях, и не обернулся. Стоял с намыленной сковородкой и держал спину.

Она подошла и прислонилась лбом мне между лопаток. Молча. И стояла так, наверное, с минуту.

— Ты плохо моешь, — сказала она наконец.

— Я знаю.

— Здесь жир остался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.