Нити

I Конец

Провинция пестрела радугами. Праздник накатывался неотвратимо и безудержно. Невозможно было прекратить этот поток эмоций внутри себя никакими силами, никакими запретами. Просто расслабиться, отдаться потоку, принять происходящее. Несколько дней, несколько часов – и всё закончится.

Природа не хотела, чтобы всё так закончилось, Природа хотела просто покоя. Но когда разумные существа яростно сопротивляются покою, строят козни и устраивают диверсии на каждом изломе времени и судьбы, невозможно следовать идеально просчитанному плану вселенской гармонии. Природа смотрела бездонными зелёными глазами и плакала. Слёзы набегали долго, набиралась огромная капля, насыщалась горем и печалью. И когда вес становился уже невыносимым, всё отчаяние срывалось и летело в бездну. Бесконечно долго, бесконечно печально и трагично. И это падение обещало никогда не заканчиваться. Измениться что-то могло только в том случае, если из печали и отчаяния родится нечто живое, большое, тёплое, нечто такое, что сможет вобрать в себя всю боль и превратить её в свет и радость. Свет и радость большие, чем боль и отчаяние. Но что бы это могло быть? Кажется, сейчас такое невозможно. Именно сейчас настал момент коллапса, когда боль мира перевесила потенциал тепла и радости. Баланс разбит и сдвинут. У Вселенной просто нет ресурсов, чтобы породить радости больше, чем есть боли.

Разумные существа бесцеремонны. Они берут горстью пустоту, льют её в бесконечное чёрное пространство синим светящимся потоком, они создают твёрдые неподвижные предметы. Их части двигаются и заставляют двигаться материю вокруг. Всё приходит в движение. Мир захватывает круговерть. Пылинки, частицы звёзд, молекулы, атомы раскручиваются крошечным ураганом, создавая локальную флуктуацию. Смерчи вокруг единичных мёртвых, но неприлично структурированных, совершенно неестественно скомпонованных кусков материи раскручиваются всё сильнее, расширяют свои радиусы, соединяются, охватывая всё более обширные сферы пустоты. И вот уже огромная часть видимого мира поглощена этим хаосом мёртвого бесплодного движения.

Разумные существа – ошибка жизни, множащие мёртвое, оправдывая это торжество смерти превосходством собственного бытия, приоритетом своего существования и выживания. Какая трагическая ошибка, какая нелепая роковая ирония. И конец ширится, пожирая всё вокруг. Торжество движения смерти. Торжество мёртвой механистичности на службе мнимого будущего живого.

Робкий шаг – мироздание не обрушивается под голой ступнёй. Стать понадёжней, опереться и второй ногой, пошевелить пальцами, проверить, как реагирует реальность. А та отзывается лишь едва заметной голубой светящейся рябью. В остальном же всё как прежде. Радуги пронизывают водную гладь, нелепо вторгаются в темноту. Они как будто глупо смеются, как будто им неловко и больно. Но процесс запущен, его не отменить, не остановить. Энтер. И нет пути назад. Глаза медленно-медленно закрываются. Верхние веки опускаются на нижние, ресницы смыкаются, пересекаясь короткими вопиющими дугами. Мир светится вокруг. Но внутри темнота. И вокруг темнота. Она знает, что кругом темнота, а голубое свечение – только иллюзия.

Мизерное отставание.

Пакетик чая опускается в слишком прохладную воду и всплывает. Она тыкает в него чайной ложкой, пытаясь утопить и извлечь хоть немного вкуса и аромата, заставить молекулы покинуть своё прибежище и разметаться в хаосе бледно-зелёной жидкости. Серое утро с прожилками нежного жёлтого света – обычное приветствие нового дня. Не грустно. Не больно. Просто никак. Если выйти на улицу, там будет что-то. Немного жизни, немного смерти, сколько-то правды и море, даже целый океан…

Океан смотрит в её окно прямо сейчас. Пятый этаж океану не помеха. Утро ли, ночь ли или белый день… это совершенно безразлично океану, затягивающему реальность вязкой иллюзией. Солярис. Нас ведь предупреждали.

Картинки меняются, как в калейдоскопе. Но не так красиво и радостно. Просто быстро и странно. Эти болезненные изломанные фигуры. Глаз не успевает отсматривать, мозг не успевает фиксировать. Замечать причинно-следственные связи? Нереально. Или.. Невозможно. Да и зачем? Матрица позаботится обо всех нас.

Мягкой лапкой рыжий кот деликатно трогает голень. Она опускает глаза, за ними подтягивается вся голова. Очень странное ощущение диссоциации. Глаза, голова, шея, губы, язык, скулы, щёки – отдельные части механизма. И кажется, что они связаны опосредованно, скорее, сомнительными электронными цепями, а не жёсткими механическими соединениями. Кот смотрит. Кот говорит. Долгие витиеватые перемяукивания и мурлыкания, с разнообразными интонациями, меняющимся регистром и громкостью. Кот говорит, что сегодня весна, что сегодня тепло. А с теплом океан позволяет войти в окно и толике радости. Она начинает чувствовать радость, расползающуюся по плечам, сползающую на спину. Кот говорит. Но кругом вязкая гулкая тишина океана. Это утомительно. И одновременно это легко. Принять вязкую тишину легче лёгкого. Так поступают все. Бороться с ней, проткнуть и лопнуть этот упругий пузырь – сложно, почти неподъёмно. Она может, она знает как, она хочет рассказать об этом остальным. Она делает это каждое утро.

Вечером, когда голова касается гладкой холодной простыни, когда мозг переключается в режим автонастройки и регенерации, океан проникает в поры, натягивает свою толстую мембрану на глаза, уши, на мысли, закрывает ноздри и рот, перекрывает дыхание и облепливает нейронные цепи. Сны ворочаются-ворочаются тяжелее и медленнее, слипаются, становятся сначала рыхлыми, потом склизкими. И под утро океан снова в своей власти. Она опять в гулкой тишине. И всё нужно начинать с начала. Каждый день. Каждый день… Каждый день всю силу направлять на то, чтобы вскрыть эту тугую плёнку и прорваться к реальности. Потому что так… нужно? Правильно? Хочется? Почему просто не принять, не поддаться, как это делают едва ли не все?

Бледный силуэт луны почти растворяется в белёсом небе. Чай остыл совсем. Сахар лёг на дно горкой полупрозрачного пластика. Ложечка мелодично звякает о тонкую стенку чашки снова и снова, с такой точной размеренностью, словно она – часть мёртвого выверенного движения, созданного безрассудными разумными существами.

Прямо сейчас нужно встать, повернуться, протянуть руку и достать из книжной полки тот самый блокнот. Она не знает, почему и зачем. Этот порыв, как зов, приходит с той стороны мембраны, натянутой океаном. В тишине наполненной привычными ненастоящими звуками на столе раскрывается знакомый разворот. Розовые, красные и сиреневые сердечки. Цветы тех же оттенков. Переливы и переходы. Металлизированные маркеры поверх мягких акварельных карандашей. Трёхцветная радуга как вход в глубину листа. Волшебный мир, скрывающийся за плоскостью страниц, видимый детскому воображению. Существующий там прямо сейчас. Мир этот выпучивает своё волшебство, тянет щупальца, пытается окутать и притянуть к себе. Разорвать мембрану. Проткнуть пузырь. Отогнать океан от оконного стекла. Вырваться. Потратить на освобождение 99 процентов суточного энергетического ресурса. Только бы вдохнуть глубоко, только бы почувствовать кислород внутри своих лёгких.

Откуда он появляется каждый вечер? Кто он – этот океан? Почему так силён? Липкая субстанция, разорванная усилием воли, виснет клоками на щеках и бровях, мерзко сползает слизистыми огромными каплями по дверцам кухонного гарнитура. Она смотрит сквозь стекло на улицу: все деревья в этой мерзости. Кажется, слизь злобно шипит, сопротивляясь надвигающемуся небытию. Исчезает каждое утро. Но возвращается из небытия каждый-каждый вечер. Что-то создаёт это снова и снова, кто-то порождает океан, не оставляя её в покое. Сон – неизбежный плен. Утро – новое сражение. А если не спать? Сколько она сможет не спать?

Праздничные радуги подкатывают приступом тошноты. Ванильные позывы с нотками корицы и кардамона. Нужно больше пространства, больше пустоты между объектами этого дикого мира.

Осознанность смотрит пристально, не моргая. Пустота проступает между шкафами и столом, между ногой и кошачьей лапой, между листьями герани, между молекулами, между… Режущая звенящая острая пустота. Осознанность очищает пространство, освобождая его и оставляя таким, какое оно и есть на самом деле – пустым. Она закрывает глаза. Она наполняется пустотой. И каждый предмет в этой пустоте теперь виден и слышен отчётливо и ясно. Всё теперь существует. Всё само по себе. И связи теперь… однозначные и несомненные, единственно возможные чёткие, натянутые сильнее струны или тетивы… причинно-следственные связи. Не вязкий студень, вместе с которым от каждого движения вздрагивает и весь мир, а тонкая сверкающая звенящая сеть. Нить натягивается и тянет за собой атом в миллиардах километров отсюда. Или толкает, едва ощутимо меняя всё. И всё меняется. Все нити сдвигаются едва-едва. Но мир уже не будет таким, каким был только что. Вся сеть стала другой. Вся сеть, пронизывающая пустоту. Пустота, которая и есть реальный мир. И мы можем быть в этой пустоте, блуждая между атомами и связывающими их нитями. Только в пустоте мы и есть. Только тут вопрос о смысле имеет смысл.

Тревога уходит, но наступает бессилие и опустошённость. Созерцать пустоту. Так велика цена.

Кружатся всхлипы. Пространство любит пустоту. Глаза закатываются в трансе. Почему отсюда нужно уходить?

Смена часовых поясов плохо сказывается на здоровье. Возможно, необратимо. Устоявшийся уклад лечит клетки. Физика сильнее психологии, душе не преодолеть законы природы. Душа сама подчинена им. Но зная это, она умеет ходить по струнам. Нужно только узнать, нащупать пустоту, увидеть в ней сети струн, и научиться ходить.

Пальцы скользили по тонкой блестящей в темноте паутинке. Это было больно и приятно. Она встала на нить всей ступнёй, подтянула вторую ногу, и пошла. Сначала неуверенно, раскачиваясь и балансирую руками. Пальцы задевали другие струны, смещая их, иногда разрывая и образуя новые связи. Пустоту наполнял нежный перезвон. По паутинке можно было уйти в другой край Вселенной. А можно было перескакивать с одной нити на другую, вечно блуждая в неразличимом глазом пространстве и никогда не ступая дважды на один путь.

Пустота овевает прохладой. Пустота ощущается как свобода. И видишь всё ясно и отчётливо, словно исчезла дымка воздушной перспективы. Всё теперь просто есть. Каждый лист на дереве, каждый волос на голове, чашка, стол, кот, миска с водой, капля оторвавшаяся от крана и медленно бесстрастно падающая в водосток. Всё всегда просто есть. Но океан заполняет пустоту между вещами вязкостью, липкостью и мутью. И мы не видим и не чувствуем. Мы продираемся, словно сквозь янтарный мёд. И нам это даже нравится. Нравится чувствовать сопротивление, прилагать усилие, ощущать свою мощь, преодоление. Человек ведь создан для борьбы? Да?

Нет.

Когда висишь в прозрачной пустоте, где каждый предмет как на ладони как бы он ни был удалён от тебя, борьба начинает казаться полной бессмыслицей. С чем бороться? С пустотой? С возможностью быть везде одновременно? С вещами, которые по сути пустота среди пустоты?

И видишь все свои мечты.

Вот они – подвешенные в пустоте, оплетённые звенящими сверкающими паутинками. Тонкое полотно, вздрагивающее от мысли о мысли. Мечты такие понятные и настоящие, осязаемые. Только неподвижные. Как и всё здесь. Ты двигаешься. Ты натягиваешь нити, ты сдвигаешь предметы, меняешь конфигурацию мира. Но это ты – источник движения и изменений. Сами по себе вещи между пустотой неподвижны и неизменны.

Осознанность – миг. Неподвижность. И каждый миг – это новая осознанность. Осознанность в моменте. Потому что существует только момент, только пустота в нём. Пустота и неподвижность. И ты можешь двигаться в каждом моменте или листать моменты, двигаясь через них и нанизывая одну осознанность за другой.

Вязкий океан слепливает мгновенья, лишая нас пустоты и осознанности.

Генерация бреда раскрепощает. Ты идёшь за собственной мыслью, отрекаясь от здравого смысла и усвоенных схем, а в ответ рождается нечто. Где рождается нечто? В пространстве пустоты, в пространстве сиренево-розовой ванили? Где оно накапливается и что с ним там происходит? Бред рассеивается между клавишами и в умах людей. Разумные существа заразительны. Они подхватывают и правду, и неправду, и доброе, и злое, и честное, и лукавое. Они заражаются даже уродливым, начиная верить в его красоту. Но и красота условна, возразите вы мне. И это правда. Заразительная правда, полувымысел. Объективность красоты несомненна, как и её субъективная природа. Дело вкуса… вкуса… ощущаем ваниль на языке. Или она ощущается каким-то иным органом. Люди заражают и заражаются, люди плодят липкость этого мира, заполняя пустоту несуществующим, делая её недоступной и скрытой. Эволюционный механизм, сыгравший злейшую шутку. Мы принимаем всё на веру, принимаем на себя натиск океана. И он помрачает рассудок, рассеивая возможности будущего.

Разумные существа распечатывают мир, как когда-то ящик Пандоры. Если есть надпись «нельзя», а лучше «запрещено», разумным существам не пройти мимо этой двери. Они вынимают и вынимают из запретных кладовых Вселенной мёртвые механизмы, раскручивающие бездушные вихри безжизненных изменений. Паутинки натягиваются и дребезжат. Нити лопаются, образуют запутанные клубки. Океан вступает в свои права. Где связи слишком коротки и липки. Где мёртвое над живым. Где душа забывает, как ходить по нитям.

Праздник вперился прямо в сердцевину её. Он даёт понять, что и без океана от этого никуда не деться. Можно хлестать себя по щекам. Можно кого-то другого. Орать, биться в конвульсиях, сбрасывать из окна стеклянные шары и смотреть, как они взрываются брызгами воды и осколков. Можно противиться, но нельзя уйти. Праздничные радуги пронзили уже всё небо разноцветным ворсом. Люди улыбаются, заполоняя дороги и крыши белыми крупными зубами. С неба сыплется сладкая ваниль. Муторно и тошно.

Но это как погода. Сколько ни дёргай за ниточки, дождю всё равно придётся где-то упасть.

Она открывает окно. С улицы в кухню врывается запах арбузной жвачки. Праздничный ветер рвёт бледно-голубые занавески с бирюзовыми цветочками. Остаётся только позволить празднику наполнить лёгкие и начать проникать в клетки. Дать место радости. Если начать улыбаться, радость образуется где-то внутри, начнёт расползаться по телу. И вот уже улыбка держится сама собой, как привязанная. Для того и нужны праздники: чтобы привязать улыбки к разумным существам. И потому праздники так часты. Верёвочки слишком хлипкие и быстро перетираются.

Выходить в праздник не хотелось. Не хотелось думать, работать, есть и вообще жить. Эта душная атмосфера привязанных верёвочками улыбок пыталась заместить собой кристальную прозрачность пустоты. Невыносимая радость в потоке невыносимой грусти. Реветь и стенать. Каждый празднует по-своему. Кто знает, что поднимает в ней эта дата… кто знает, какая бездонная травма записана этим днём в её родовой памяти.

Проезд запрещён. Входить нельзя. Парады и шествия. Воздух выпячивался внутрь помещения, требуя внимания и места. Она пятилась, пятилась, пока не упёрлась спиной в дверь. Можно протянуть руку, нащупать ручку, попытаться открыть дверь кухни. И что дальше? Сбежать вглубь квартиры? Спрятаться в ванной или в кладовке, переждать там в темноте, в звенящей пустоте этот день, лениво подёргивая нити? Не получится. Не получится. Не получится, потому что вот уже трезвонит взбешённый телефонный аппарат, чтобы потребовать от неё ответа и дань памяти голосом матери или отца, или, может быть, сестры, вряд ли подруги. Город обязательно настигнет и спросит: «Почему ты не с нами? Где привязанная улыбка? Напиталась ли каждая клеточка тебя радостью? Впускаешь ли ты в себя колючие радуги?»

Светло-голубая занавеска в бирюзовый цветочек наполнилась ветром и парусом надулась, потянулась к ней. Ещё бы чуть-чуть и пустота между ними исчезла. Пятнадцать сантиметров до паруса радости. Радуги одна за другой начали падать с неба на занавеску, скатываться, и как на трамплине подпрыгивать в самом конце, отправляясь прямиком ей в лицо, в глаза, в уши, в рот. Она яростно вертела головой, закрывалась руками, ладонями, щурила глаза и стискивала зубы. Но озверевшие радуги сыпались и сыпались. От части удавалось увернуться. Но по закону больших чисел что-то должно было проскочить. Малый процент, но достаточный, чтобы медленно, но безапелляционно наполнять её разноцветием этого дня.

Она брыкалась ещё какое-то время. Но финал был неизбежен. В конце концов пришлось обречённо замереть и позволить разноцветным полоскам наполнить себя до макушки. И тогда радугапад прекратился. Наконец можно было снять трубку и ответить требующим ответа.

Звук распространялся в помещении неравномерно, расходился бледными сизыми кругами, но, натыкаясь на препятствия, прогибался и уходил вверх или вниз. Наблюдать за этим было удивительно и интересно. Интереснее, чем вслушиваться в претензии и наставления. Она попыталась зачерпнуть очередное кольцо ладонью, но то рассеялось, растеклось как туман. Сизые обрывки медленно поплыли в разных направлениях. Сизые круги расползлись до того, что достигли открытого окна, и словно обрадовались этому: тут же стали стремительно вырываться наружу, донося послание до всех способных слышать.

Ей было понятно, что послание про праздник, про день, про решения, принятые не ею, но за неё и ради неё. Разумные существа такие забавные. Придётся покинуть убежище. Хотя, велика ли беда, если убежище иллюзорно, а стены его – пустота между атомами?

Трубка аккуратно легла на стол. Сизые круги продолжали ползти и утекать в окно, запутываясь в занавеске. Она нехотя подошла к стеклу, посмотрела на небо в праздничных радугах. Между ними просвечивало робкое солнце. Понятно, сегодня не его день. Скоро придёт дождь. И будет в своём праве. В своём праве в то время и в том месте, которые назначены переплетением блестящих паутинок.

Пустота снова нахлынула и охладила кожу, словно та была оголена. Пустота между радугами и солнцем, между надвигающимся дождём и его каплями, между рамой, занавесками, сизыми облаками звука… Можно попробовать пережить этот день в осознанности, в свободе и пустоте.

Океан был там за окном. Но не для неё. Она не чувствовала его, но знала, что он там, что он существует для других. И стоит ей ослабить внимание, он тут же появится и для неё. Но она не ослабит, пока не наступит ночь.

Праздник требовал дани. Нелепых нарядов, развязного веселья, экспрессивных проявлений нездоровых привязанностей. Ей сложно было увязать что-то из своего гардероба с удушливой атмосферой. Больше всего, казалось, подойдут розовые брюки и тёмно-зелёного павлиньего цвета лёгкая атласная блузка. Радуги, заполнившие её, были согласны.

Она надевает цвета, она заправляет волосы за ухо, она оставляет холодный чай на столе. Время расступается, образуя коридор и пропуская разумное существо в будущее. Разумное существо. Человека. Открытая дверь насмехается. Она не готова признаться, что ожидает там: монстры, опасности, горе, а может счастье и чудеса. Было бы проще остаться в пустоте и осознанности здесь, в мнимом укрытии, в стенах дома. Но шаг за порог уже сделан. Нити натягиваются и поют. Вещи влияют на вещи. Реальность меняется, проворачивается, рождая следующее затем.

Кити выходит из дома.

II Кити выходит из дома

Прошлое нахлынуло, обласкало и сбежало туда, к глубине. Так хотелось занырнуть в эти воды, с раздутыми щеками и выпученными глазами пораспугивать рыб и медуз, подсмотреть что-то прекрасное и, вероятно забытое. И уже почти получалось. Волны поднялись до груди, потом до шеи. Кити набрала в лёгкие столько воздуха, сколько смогла… Но город не дал ей упасть.

Город тысячей лиц и рук нёс и нёс куда-то. Рядом были знакомые и родные лица и руки, дальше лица и руки каких-то случайных людей. Ещё дальше лица и руки сливались в единую тёмную массу. «Похоже на океан» – подумалось. Такой же липкий и такой же герметично-душный.

Накатилось безразличие с холодным интересом. Она наклонила голову, как птица, и рассматривала потоки разумных существ, медленно движущиеся мимо в разных направлениях. Могло показаться, что в одном, но нет. Направлений было много. Они могли различаться градусами и даже минутами. Но если посмотреть сверху – это такой сложный динамичный узор. Может, и океан не так прост?

Эта мысль завладела всем существом, отвлекла от слаженного бестолкового движения толпы. И вдруг кто-то легко и нежно завладел её запястьем и выдернул из потока в иную реальность. Родные и знакомые унеслись дальше, даже не заметив перемены. А здесь было почти тихо. Хотя толпа – вот она – только руку протяни. И она протянула. Ту, что оставалась свободной. Прохлада воды зашелестела по пальцам, омывая их свежестью реальности. Это всё не настоящее. Но настоящее более, чем то. И нужно было ещё узнать, кто держит её руку в своей руке.

Разумное существо большого размера. Не то чтобы прям гигантского, просто немного больше обычного. Самец, похоже. Хотя… сейчас сложно быть уверенной до конца. Разумное существо с огромными глазами серо-голубого цвета. Или серо-синего? Или просто серого?

Кити почувствовала, как проваливается в смущение. Почему она не может понять, какого цвета эти глаза? Радуги смешались внутри в мутно-болотный цвет и застят теперь взгляд. Продолжая наклонять голову, как птица, то в одну, то в другую сторону, она пыталась сосредоточиться и поймать оттенок. Процесс требовал такой концентрации, что в её купол отстранённости перестали просачиваться какие-либо звуки и пространственные изменения. Но яснее не становилось. Поле зрения расширилось, впустив всё лицо разумного существа мужского (предположительно) пола целиком. Красивое лицо. Мужественное. Скулы такие… такие молодые и высокие. «Славянские» – мелькнуло где-то в глубинах памяти, и опять потянуло туда – к рыбам, медузам и морским звёздам. Глаза непонятного цвета и прекрасные славянские скулы пытались удержать. Но притяжению прилива прошлого невозможно противостоять.

Дни наслаивались на дни, недели на недели, месяцы складывались в годы, образуя синюю, потом тёмно-зелёную толщу. И почему начало зелёное? Как росток? Но оно не растение, оно вода. Наслаивающаяся, натекающая, заполняющая, затапливающая вода, укрывающая в своей чёрной толще и правду, и неправду, и чудеса, и открытия. И потери. А вот и нет. Потери никогда не скрываются в глубине. Они всегда здесь, у поверхности. И почему-то с ними всё равно спокойнее и ровнее, чем с настоящим, бьющим в лицо волнами неизвестности. Волна, волна. Ловишь ритм, настраиваешь дыхание. Но в какой-то момент что-то происходит, ты сбиваешься с ритма, или волны меняют ритм. И солёная вода ударяет прямо в лицо, заливая глаза, нос и уши. И вот ты уже не можешь дышать, захлёбываешься, начинаешь погружаться в тёмную толщу… а там поджидают они – потери, светящиеся в полутьме тоскливыми оранжевыми глазами. Любопытно. С цветом этих глаз не ошибёшься. Да нет, она просто и так знала.

Настоящее позвало, потянуло. Разумное существо хотело ответа. На что? Она что-то пропустила. В прозрачном слое совсем недавнего прошлого растворялись медленно слова и жесты. Разумное существо считает, что они знакомы. Разумное существо хочет, чтобы она его узнала. Разумное существо думает, что это должно её обрадовать.

Никита.

Вспомнила и узнала. Но место радости в дне сегодняшнем всё занято радугами. Давай считать. Триста миллионов семьсот пятьдесят три тысячи двести девяносто семь радуг. Праздничных радуг мутно-болотного цвета. Это красивое разумное существо мужского пола выдёргивает радуги одну за другой, одну за другой. Выдёргивает их из нутра, разбирая мутно-болотный цвет на полоски спектра. Триста миллионов – это много. Но он, Никита, методичен и последователен. Внутри Кити постепенно проясняется. Цвета обретают чистоту, сепарируются друг от друга, начинают звенеть.

Или это телефон?

Сизые облака звука здесь рассеиваются почти сразу, совсем не так, как на кухне. Голос в трубке хочет знать, куда она подевалась. Встретила знакомого. Да, мужчина. Да, остаток дня проведёт с ним. Серо-голубые глаза напротив начинают улыбаться. Где прячется эта улыбка, в чём она? В морщинках вокруг глаз? В едва изменившемся изгибе бровей? Или в скулах, как будто слегка разъехавшихся в стороны? Или в самом цвете радужки? Или… или улыбка выходит взрывной волной прямо из чёрных зрачков?

Город переполнен. На Земле не так уж много разумных существ. Если скатать их в один шар, его радиус будет около километра, или что-то вроде того. В это трудно сразу поверить, но попробуйте посчитать. Если принять в среднем объём одного индивида равным шестидесяти литрам. Младенцы занимают меньше места. Но среди взрослых встречаются те ещё здоровяки. И если всю эту биологическую массу плотно слепить, без зазоров, равномерно, то получится вполне компактная трёхмерная фигура.